Без единой трещины

🎃🎃🎃

      Холодно было – до жути. Ветер проникал сквозь тонкий слой шерсти пальто, но руки лишь потянулись одернуть рукава пониже, пытаясь хоть как-то поддерживать тепло. Хенджин ненавидел холод – ненавидел и тех, кто упрямо верит в легенды городских сумасшедших. На вершине холма сквозь плотный туман выглянул силуэт старого поместья, напоминая о том, что работа не ждет. Но Хвану ждать приходилось – дурачок, что свято верит в красивую историю усадьбы, опаздывал.        — Так странно, даже забора нет… Как будто самое здание приглашает нас.       А вот и дурачок.       Хенджин не ответил – смотрел на фасад, который теперь можно было свободно разглядывать. Анализировал. Туман плавно рассеялся, как только оба человека начали подходить ко входу поместья, мешая под ногами грязные лужи. Архитектура была безупречна даже в темноте: мрачная, тянущаяся к звездам, но без вычурности. На стенах ни единой трещины, окна кристально-прозрачные, без единого развода, а асимметричные башни со шпилями совсем не завалены и протыкают пространство неумолимо ровно. Никаких признаков упадка, которые должны были бы быть у здания, стоящего пустым столетия.          — Это просто старая, дорогая усадьба. Не думаю, что тут есть таинственность. Только откровенно плохое местоположение и сомнительного качества теплоизоляция.       — Вы из ярых скептиков, да? — ладони незнакомца мягко огладили холодные стены. На кончиках пальцев не осталось и пылинки. — А легенды? Их тоже отметаете?       — Глу-пос-ти. — отчеканил Хенджин.       — «Легенда гласит, что это – не просто дом. Это коллекционер. Он ищет идеальные пары – тех, чьи души дополняют друг друга, как ключ и замок. И тому, кто войдет сюда с самой подходящей половинкой, дом откроет все свои тайны и подарит вечную гармонию»… Не похоже на бредни, легенда очень красивая.       — «Вечная гармония»… Звучит как условия договора с мелким шрифтом, где расплатой будет Ваша бессмертная душа. — усмешка, походящая больше на оскал, появилась так же быстро, как и пропала. Хенджин включил диктофон, и засунул тот в нагрудный карман. — Продолжайте, это займет достойное место в моем расследовании о городском фольклоре.        — Чертовы скептики! А загадочный туман? — не сдавался парень, словно не слыша его.       — Привычное для поздней осени погодное явление.       — А то, что мы здесь встретились и оба видим усадьбу? В ночь накануне Хэллоуина… По легенде она показывается только двум избранным, рассеивая туман перед своими сводами. Вы совсем не верите в знаки судьбы, господин Хван?       Хенджин замер. Тот впервые назвал его по имени. Маленькими зарядами беспокойство разбежалось по спине.       — Судьба – это погрешность статистики, — жестко ответил он. — А мое имя вы, вероятно, услышали от редактора, нанявшего нас?       — Ошибаетесь, — улыбка стала шире, но в его глазах не было и тени насмешки. — Я не знаю. Будто просто почувствовал. Как и то, что мы должны были прийти сюда.        Хенджин опустил взгляд чуть ниже и скептично посмотрел на протянутую в вежливом жесте руку.       «Ну, если этот человек и вправду верит в эту чушь настолько искренне… Статья может выйти вполне забавной».        И крупная замерзшая ладонь упала в ладошку поменьше. Но та, к удивлению, не обожгла еще более жгучим холодом. Незнакомец был теплым. Хенджин сжал чужие пальцы, и на секунду показалось, что он держит не руку другого человека, а подплавленную глину, из которой кто-то собирается вылепить совершенство.        — Ли Феликс.       — Хван Хенджин.       Они разглядывали друг друга долго. Хенджин – со строгим научным интересом, запоминая каждую веснушку, некрупный серебристый шрам на брови и пушистость шоколадных волос. Феликс в ответ смотрел с невинным упоением – взгляд скользнул по горящим красным локонам, заостренным чертам прекрасного лица, глазам со слоем скепсиса, и на мгновение ему почудилось иное лицо – со смягченными линиями и смоляными волосами. Такая причудливая игра тумана и сонливости.       Хван казался последним кусочком мозаики – и черт с ним, что на ней, античное изображение аристократа, или сжатое сердце Ликса.       Феликс же был объектом исследования – неотредактированный, нетронутый, струящийся жизнью.

🎃🎃🎃

      — Смотрите, — голос Феликса дрогнул. Они стояли перед массивной дверью из черного дерева. Хенджин уже готов был выдать тираду о явно заброшенной, но кем-то обихаживаемой частной собственности, как движение пальцев Феликса остановило его.        Резной орнамент покрывал дверь. Среди дубовых листьев – две фигуры. Их руки трогательно тянутся друг к другу, но не соприкасаются, образуя арку. Ручки на на дверях не оказалось.       — Тут ручки нет, а Вы спорили об идеальности и неприкосновенности здания… Придется ломиться. — Хенджин с силой надавил на массивное дерево. Не поддалось.       — Может, не надо? — Феликс осторожно коснулся резной ладони одной из фигур. — Может, это проверка?       «Бред»       Не слетело с губ. Вместо этого собственная кисть Хенджина поднялась будто сама, легла поверх второй резной руки. Судорога с онемением пронзили запястье до кости.       Тихий щелчок – дверь бесшумно распахнулась вглубь здания. Внутри не пахло плесенью. Веяло холодным камнем, ладаном. И спертым воздухом. Таким густым и неподвижным, что казалось, будто пробираешься через толщу воды.       — Видите? — Феликс звенел чистейшим восторгом. — Впустил. Вместе.       Тяжелая атмосфера обволакивала, цеплялась за одежду паутинами – те оказались не противными, а гостеприимно торжественными. Парадный холл огромный и пустой, в глубине – напольные часы. Маятник покачивался бесшумно.       — Часы идут, — констатировал Хенджин, приближаясь. Циферблат сверкал как начищенный пятак, стрелки были идеально ровные. Пальцы потянулись к карману, нащупывая телефон. Экран ярко вспыхнул, показывая 23:59. Взгляд скользнул обратно на часы.       На циферблате – те же цифры. 23:59. Секундная стрелка замерла. В ту же секунду свет экрана погас. Устройство разрядилось в ноль, батарею как высосали за мгновение.       Пока Хенджин материл современные технологии, не выдерживающие низких температур, Феликс небрежно сбросил с плеч куртку, глазея на просторы усадьбы.       Хенджин взглянул на того, и по телу пошли мурашки – куртка в руках Феликса была уже не плюшевым пуховиком, а драповым пальто, что должно идеально сидеть в плечах. Пробежала мысль, будто то только-только снято с вешалки вековой давности.       И что это было?       «Галлюцинация. Отравление угарным газом. Коллективный гипноз… Да какой, блять, гипноз, если мы тут одни?» — застучало в висках монотонной мантрой. Хван моргнул, ожидая, что видение рассосется – не вышло. Пальто лишь стало выглядеть еще более осязаемым и реальным.       Сам Феликс, никак не зацикливаясь на подмене, с удивлением разглядывал свои кисти: — Странно... Пальцы не мерзнут.       Хенджин медленно сжал свою ладонь в кулак. Там, где был пронизывающий холод, теперь ровная, комнатная температура. Тепло, которое не согревало, а парализовало – излишне приторное и искусственное.       «Спроси. Скажи: "Эй, придурок, а ты не заметил, что твоя куртка волшебным образом преобразилась?" Засмейся над этим. Сделай что-нибудь» — мысли пытались найти правильный путь действий, но язык не поворачивался. Было похоже на наркоз перед операцией.       — Добро пожаловать домой, — тихо проронил Хенджин, и в голосе впервые за вечер прозвучал не сарказм, а сдавленное предчувствие.       Бубнеж Хенджина заставил отвлечься от приятного ощущения тепла – Феликс подошел к парню и легонько огладил напряженную спину: — Расслабьтесь, господин Хван. Вы согрелись? — в ответ лишь короткий кивок. — Хорошо. Давайте пройдем дальше?       Несмотря на огромные размеры здания, комнат на первом этаже нашлось не так уж много. Выбор пал на ближайшую с левой стороны.       Воздух в зеркальном зале был не просто неподвижным, а густым и вязким, словно шаги встречали незримое сопротивление. Мужчины вошли в просторную комнату, и со всех сторон на них уставились они же – сотни отражений в огромных, до самого потолка, зеркалах в затейливых позолоченных рамах. Те были холодными на ощупь, их резьба – идеально отполированной, без единой зазубрины. Казалось, над ними кропели не люди, а сам ветер, точащий зубами камень долгими столетиями.       Феликс замер на пороге, дыхание застряло в горле плотным затвором. Его взгляд скользил по бесконечным коридорам из отражений, и в каждом он видел себя – вроде того же, но совершенного другого.       Хенджин почувствовал, как мурашки побежали по спине: — «Иллюзия. Обычная оптика. Позолота, и, вероятно, подделка», — мысленно крутил он, но пальцы тянулись к ближайшей раме, ощупывая ледяную, безупречно гладкую поверхность. И вновь ни намека на старинную грязь.       — Хенджин, Вы видите? — голос Феликса прозвучал приглушенно, совсем поглощенный тишиной зала. — «Пусть посмотрит. Пусть поймет, что все мое одиночество, вся тоска по чему-то большему, были не глупостью, а подготовкой к этой встрече».       Хенджин нехотя подошел к тому же зеркалу, все надеясь увидеть искажение, пузырь в стекле, или хоть что-то, что объяснило бы абсурд происходящего.       И он это увидел. Но это не было искажением.        Преображение.       Он смотрел на отражение Феликса и видел, как серое худи на том заколебалось, словно ткань превратилась в текучую сталь. Материя стекала сквозь пальцы отражения, уступая шоколадному бархату, обтянувшему плечи и торс с завидной безупречностью.       Волосы Феликса – наивно-чудесные его взъерошенные каштановые пряди – начали светлеть на глазах, пока не отлили мягким золотом. Но самое жуткое было в лице. Мелкий серебристый шрам, прорезавший бровь Феликса – история, застывшая на коже, – начал блекнуть. Становился полупрозрачным, будто его стирали ластиком, и через мгновение на его месте осталась лишь идеально гладкая, фарфоровая кожа.       — Он делает нас красивее. — прошептал Феликс, не отрывая восторженного взгляда от своего преображенного отражения. Пальцы благоговейно задрожали, когда он поднес их к настоящему лицу, нащупывая там все ту же неровность шрама. Но в зеркале его двойник был безупречен.        Он стирает шум. Стирает случайность. Оставляет только суть. Прозрачную гармонию.       Разум расчетливого журналиста кричал, бился в истерике, требуя логичного объяснения, но глаза видели только чудо. Медленно, будто против воли, взгляд скользнул к собственному отражению.       Сердце сжалось подобно бутону увядшей розы.       Его простая водолазка и пальто расплылись и сплелись в элегантный, строгий бордовый камзол с серебряными пуговицами. Собственные, когда-то вызывающе-красные волосы, которые он так лелеял, темнели. Цвет плавно, как чернильная клякса, стекал по прядям, пока все волосы не стали однородного, густого, как смола, черного цвета.        Самое страшное опять поджидало в лице. Морщинки у глаз, заломы на лбу от постоянного напряжения – все это разглаживалось, по коже как размашисто провели утюгом. Лицо теряло остроту и прекрасную грубость своих черт, оно становилось мягче. Привычная маска легкого раздражения и скепсиса плавно растворилась. Отражение смотрело на него спокойным, ясным и абсолютно чужим взглядом. Уголки его губ в отражении сами собой приподнялись в легкой, почти томной улыбке.        Улыбке, которую он сам не чувствовал и не выбирал.       — Нет, — выдохнул он. Голос показался сиплым и испуганным. — Это не я.       — «Он цепляется за свое «уродство», как дикарь цепляется за своих богов. Но ведь он стал еще прекраснее», — с жалостью подумал Феликс. — Почему вы сопротивляетесь? — Феликс шагнул вперед, и теплое дыхание игриво коснулось щеки Хенджина. Ли смотрел не на живого человека рядом, а на его идеального двойника в зеркале. Вот он. Не этот испуганный, мятущийся человек. А тот – сияющий, цельный. Словно часть великого замысла. — Посмотрите, какими мы становимся. Мы... мы идеально подходим друг другу.       Хенджин резко отшатнулся, спина ударилась о холодное стекло другого зеркала. Десятки его улыбающихся отражений обезоруживающе подступили со всех сторон. Стало натурально дурно.       — Это ловушка, Феликс. Она заманивает нас гнилой красотой.       — А разве красота – это плохо? — парировал Феликс. В его голосе не было ни детской наивности, ни злобы. Только стальная уверенность скитальца, нашедшего свою истину. — «Он называет ловушкой то, что я искал всю жизнь. Освобождение от себя. Слияние с вечностью».       У Хенджина не нашлось ответа. Желудок скрутило, и давнишний обед оказался на полу. Помещение заполнилось истошным кашлем, а многочисленные отражения только продолжали мягко улыбаться – те видели, слушали и не осуждали. Рациональный мир Хенджина рушился, замещаясь безупречным в своей непоколебимости бездушным кошмаром.        Дом не атаковал. Он предлагал им стать частью чего-то вечного – и этот дар был страшнее любой пытки.

🎃🎃🎃

      — Вам найти воды? — голос Феликса звучал приглушенно, будто через слой ваты. Совсем безразличный. Взгляд был устремлен не на настоящего человека, а на того прекрасного двойника из отражения.       Хенджин поднялся с пола на дрожащих ногах, опираясь на скользкое стекло ближайшего зеркала. Холодный пот струился по вискам, смешиваясь с едкой горечью во рту. Весь мир сузился до спазмов в животе и воя в ушах.       — Пошел нахуй, — выдохнул Хенджин. Не крик, а хриплое, животное рычание, полное всей грязи и отчаяния, на которые он был способен.       Феликс не обиделся – лишь кивнул своему отражению, как бы принимая его волю, и послушным песиком потянулся за Хенджином. Тот, шатаясь, брел к выходу, не в силах вынести больше ни секунды в этом адски безупречном помещении.       В коридоре, отдалившись от давящего сияния зеркал, Хван прислонился к холодной стене, пытаясь отдышаться. Липкий пот прошибал до сих пор. Пальцы потянулись вверх, чтобы стереть влагу, и наткнулись на незнакомую гладкость. Не ту, что была после бритья, а абсолютную, фарфоровую. Кожу как стерли наждачной бумагой и покрыли щедрым слоем лака. Он дико, с силой, потянулся к своим волосам, вцепился в прядь и дернул – боль была реальной. Но между пальцами скользнули не огоньки пламени, а тяжелые, черные шелковые нити. Ненавистный «родной цвет».       Рядом Феликс, бледный, с расширенными зрачками, водил кончиками пальцев по своей собственной брови. Движения стали лихорадочными, он скреб кожу, пытаясь нащупать хоть малейшую шероховатость.       — Его нет, — прошептал он. Теперь и его голоса коснулись изменения – впервые звучал не восторг, а подлинный ужас, — Шрама нет… После выхода из зала мы остались с внешностью из отражений… — изящные руки перетекли ниже и ощупали все лицо. — Но это, наверное, к лучшему?       Ли трогал свое лицо, кожу, которая стала невыносимо гладкой и неживой. Это была не иллюзия в зеркале.        Дом не просто показывал. Он переписывал. Индивидуальность утекала капля за каплей.       Хенджин смотрел на него, и в его опустошенной душе не осталось даже сил для паники. Лишь тягучая, черная апатия – смиренное принятие ножа, который вонзается все глубже.       — Все равно. Какая уже разница? — призывно-игриво ветер хлопнул чем-то на втором этаже. — Похоже, нас зовут туда.        Витиеватая лестница пленила своими изысками. Резные перила, полированный блеск – все это дурманило, старалось успокоить. Убранство второго этажа восхитить парней не сумело, но не отметить красоту было нельзя. Высокие подколки уходили под крышу, на тумбах из темного дерева торжественно стояли канделябры – подтеков воска, конечно, не обнаружилось – свечи горели ровным, ярким пламенем, отражались в бездонных глазах, но не придавали им даже малейшей живости.       Их привело в комнату не желание, а та невидимая сила, что перекрашивала волосы и разглаживала кожу. Дверь была распахнута – лился манящий, греховный свет.       Рояль стоял в центре, будто языческий алтарь. Полированное черное дерево жадно поглощало свет лунных лучей, кое-где отсвечивая багровыми отсветами. Будто запекшаяся кровь.        Феликс потянулся первым. Движения были завороженными, он не шел – его тянуло, как на поводке. Пальцы, длинные и удивительно красивые в своей новой, идеальной форме, потянулись к клавишам. Едва касались слоновой кости, боялись осквернить ее, а может и жаждали этого осквернения. Феликс не играл, только слегка гладил материал клавиш.       — Я не умею играть, — почему-то казалось стыдным сказать это вслух здесь.       Хенджин, стоявший в дверях, хрипло рассмеялся: — Вы не умеете? — он медленно приблизился, взгляд скользнул по клавиатуре, видя в ней сложный прибор. — Я тоже. Мы пришли не туда. Нам здесь нечего...       Он не договорил. Собственная рука, сейчас жившая своей жизнью, поднялась и замерла над черно-белыми клавишами. Хенджин смотрел на ладонь с немым недоумением, видя словно впервые.       «Что это? Почему она тянется?»       Феликс наблюдал за спутником, и его пальцы, лежавшие на прохладной слоновой кости, вдруг задрожали. Не было в этом страха, всё от предвкушения. Спина ощутила тепло и трепет чужой груди даже через ткань одежды – Хенджин прижался сзади, могущественно, и от того так правильно, нависая над хрупким телом.       — Я не умею, — вторил Феликс шепотом, но теперь это звучало как заклинание.       — И я нет, — так же тихо отозвался Хенджин.       И в этот миг их пальцы опустились.       Звук родился сам – полный, глубокий, сложнейший аккорд, который не мог извлечь ни один дилетант. Он заполнил комнату не звуком, а смыслом. Схоже с молящим стоном – излишне печально, но до безумия красиво.       «Это не я», — пронеслось в голове у Феликса, но мысль тут же растворилась в музыке. Пальцы пришли в движение – плавные, уверенные, виртуозные. Те бежали по клавишам, выписывая мелодию, о которой раньше можно было только мечтать.       «Что происходит?» — думал Хенджин, глядя на свои собственные руки, которые, казалось, жили отдельной, грациозной жизнью. Они не просто нажимали клавиши. Они знали. Вторили пальцам Феликса, дополняли их.       Музыка лилась – незнакомая, но каждая следующая нота была единственно-возможной, идеально выстроенной. Симфония, рожденная не умением или отточеным навыком, а самой душой этого места, которая нашла в них идеальных проводников.       Феликс чувствовал, как по спине бегут мурашки. Благоговение.       Хенджин, человек всегда цеплявшийся за логику и холодный расчет, чувствовал, как все его аргументы рушатся перед этим чудом. Играл не он – через него играли. И это было самое пугающее, но самое прекрасное ощущение.       Они были двумя незнакомцами, не умеющими отличать рояль от синтезатора. Но в этом зале, под взглядом этого дома, те стали единым целым – живым, дышащим инструментом, чья музыка была совершенной, необъяснимой и до слез прекрасной.       В этом чуде не было места сопротивлению.       Последний аккорд растворился в тишине – эхо пока шевелилось в костях, вибрировало в натянутых струнах рояля и в плотном воздухе. Пальцы замерли на клавишах. Движение прекратилось, и внезапная неподвижность оглушила, как по щелчку. Феликс сидел, почти не дыша, прикованный к инструменту. Его спина, все еще ощущающая жар груди Хенджина, казалась обнаженным нервом.       И тогда мужчина оторвался от него.       Медленно, будто выскальзывая из густого звукового дна. Шаг назад, еще один. Дыхание сбитое, робкое. Он смотрел на спину Феликса, изгиб его шеи, золотистые пряди волос, так бережно спавшие на воротник. Эти волосы… они были так чисты, идеальны, словно выплавлены из солнечного света самой вечностью. И ни намека на былой, землисто-каштановый оттенок. Безупречное золото.       «Он правда прекрасен», — пронеслось в помутневшем сознании. Мысль была чужая, не его, но тем не менее сорвавшаяся с цепи, которую так тщательно держали. — «И эта музыка… это было…»       Слов не находилось. Его разум, всегда острый и ясный, был сломан. Осколки логики впивались в него, но тот больше не чувствовал боли. Только оглушительную, всепоглощающую пустоту, которую надо было чем-то заполнить. И этим чем-то был он. Феликс.       Феликс медленно обернулся на табурете. Широкие и сияющие глаза полны тем же немым вопросом. В них не было прежнего фанатичного восторга. Был шок, было осознание. А в этом осознании – бездонная, жуткая нежность.       — Мы… — голос резко сорвался.       Хенджин не дал ему договорить – банально не мог вынести этих слов. Слова были частью старого мира. Того, который только что рухнул под звуки их общей симфонии.       Ноги повели ближе. Опять. Один шаг, отделявший хаос от бесстыдной капитуляции. Рука сама поднялась, пальцы вплелись в текучее золото у виска Феликса. Волосы были неправдоподобно теплыми, живыми, шелковистыми. Совершенными.       «Мы сыграли как одно целое. Наши души, они сплелись в этих нотах. Это сильнее меня. Сильнее нас обоих».       Блондин не дрогнул, лишь прикрыл глаза, и беззвучный вздох сорвался с губ-сердечек. Раскрытая ладонь легла на солнечное сплетение Хенджина, дав возможность почувствовать, как под тканью одурманенное сердце отбивает ритм той самой музыки.       Взгляды встретились. В этом взгляде было все: остаток страха Хенджина, вера Феликса, ужас перед силой усадьбы и благодарность ей за эти секунды.       Хенджин наклонился. Медленное, неотвратимое падение, как тот первый аккорд, родившийся сам собой. Заглянул в чернющие глаза – те как у загнанного оленя, что петлял по углам леса, но все равно уперся лбом в дуло ружья – такие же невинные, честные, и со смиренным ожиданием неизбежного.        Могучая фигура Хенджина была поистине восхищающий. Волосы с оттенком воронего крыла каскадом спадали на широкие плечи, густые ресницы оставляли тени на щеках, новоприобретенные мягкие черты подначивали прикоснуться, проверить гладкость – убедиться в реальности совершенства, что стоит перед ним. Взгляд Ли бегал по Хенджину с ног до головы и не знал, как можно остановиться на чем-то одном, когда идеален каждый миллиметр.       Губы нашли чужие.       Вкус медной горечи страха смешался со сладостью полного саморазрушения. Хенджин впивался с яростью обреченного, пытаясь в этом жесте найти опору, доказать себе, что хотя бы это – тепло другого человека, пусть и переписанного правилами здания, – все еще реально. Он чувствовал под пальцами шелк чужих волос, и это было так же неестественно-совершенно – от того становилось только страшнее и слаще. Феликс ответил с первой секунды без колебаний. Он же в этом поцелуе не искал спасения – уже нашел его. Целовал не чужака, а свою потерянную половину – ту, что так милостиво ему вернули, отлив в новом, безупречном виде. Язык юрко раскрыл губы Хенджина. Сопротивления не нашлось, и тот очертил ровную кромку зубов, шершавое нёбо и пару клыков. Высокий стон пронзил тишину комнаты, когда Феликс, объятый страстью животного, прикусил чужую губу. Кровь была сладкой – вспомнился вкус клубничного джема, который так щедро бабушка всегда намазывала на тост, подкладывая в тарелку любимого внука. Ладони Феликса уместились на широкой груди – сердце Хенджина билось быстро-быстро, а сам он чувствовал себя маленькой бабочкой, прикованной иглой к грязной картонке, и помещенной под заляпанное стекло. Странные, в общем, ощущения.        Но едва ли в этом триклятом месте было хоть что-то нестранное.       Хенджин был покладистым мальчиком – только любовно гладил изящные бока, обтекшие шоколадной тканью. И, может, изредка – совсем случайно, конечно, – стягивал позолоченные волосы в кулаке так сильно, что слышал жалобный скулеж и шипение. Раззадоривало.       Двое незнакомцев, чьи души, против воли одного и по зову другого, слепили идеальный дуэт. Люди, чьи тела подчиняясь необъяснимой силе, теперь искали единства в тишине. Это был поцелуй, рожденный страстью, жадностью, отчаянием и ослепительно-слепой красотой, которая навсегда размывала границы между «я» и «мы».       Громкий чмокающий звук и тонкая нить слюны, что окрашена в розовый. Безумный взгляд Ликса и непроницаемость лица Хенджина. Судорожные выдохи и хрипящие вдохи, в попытке уловить побольше воздуха.       — Ты… Ты ведь об этом чувстве говорил? — Ответа Хенджин не получил. Вместо него – руки Феликса по всему телу и шквал новых поцелуев. После – грохот крышки инструмента, и сидящей сверху Ликс.       Неважно, где кончаются чары поместья и начинаются их собственные чувства. Клетка захлопнулась – они оба, каждый по-своему, уже не хотели вырываться.

🎃🎃🎃

      Воздух здесь был иным — не густым и дрожащим, а спокойным, безвоздушным. Словно в склепе. Тишина не давила, консервировала. Казалось, сам звук умирал, едва родившись, боясь потревожить вековой покой.       По обеим сторонам просторного, круглого зала, освещенного холодным сиянием, стояли статуи на невысоких постаментах. Пара за парой. Застывшие в мраморе, бронзе, алебастре объятия, поцелуи, танцы. Их позы были полны неестественной, вечной грации, на лицах лежала печать самой пустой безмятежной гармонии.         — Смотри, Хенджин, — голос полон не былым восхищением, а странной, почти научной заинтересованностью. — Вроде я понимаю. Это архив? Или мастерская. Мастер, который здесь творит, не похищал никого. Он запечатлевал момент их наивысшего счастья. Наверное, они приходили сюда, находили свою гармонию… А он просто помогал ей обрести форму.        Хенджин молчал, впитывая эту чудовищную логику. Глаза скользили по лицам фигур. Они не выглядели несчастными – застывшие, да. Но во мраморных улыбках читалось не страдание, а полное, абсолютное отстранение. Они достигли нулевой точки.       — Может, они не исчезли, — продолжал Феликс, подходя к следующей скульптуре. — Может, они просто перешли в иную форму существования? Без боли или потерь. Без этого вечного страха, что все рухнет. Разве это не дар? Разве любовь, застывшая в идеальном мгновении – не самое чистое ее проявление?       И тогда Хенджин, наконец, поднял на него глаза. Не на того, кто стоял рядом, а на того, кого он видел в зеркалах, кого чувствовал в музыке.        «Истинного» Феликса.        Того, чье совершенство было куплено ценой его души – встреться они при других обстоятельствах, Хенджин непременно узнал бы, какой эта душа была. Услышал бы искренний смех, пока рассказывал истории из жизни; разглядел бы эмоцию неподдельного наслаждения в моменты страсти; ощутил бы шершавость рук, ведя того по парку. Но сейчас этой души не существовало – Хенджин понял, что боролся теперь не с домом, а с частью себя, которая уже давно сказала всему «да».       — Дар… — сорвалось с его губ тихим, беззвучным выдохом. Слово повисло в воздухе, и с ним рухнула последняя преграда.       Он сделал шаг. Не просто вперед – точно к Феликсу. Их взгляды встретились, а там ни страха, ни сомнений. Только молчаливое, обоюдное согласие. Это был договор, скрепленный не кровью на помятой бумажке, а тишиной.        Медленно, почти ритуально, Хенджин обнял Феликса, положив ладонь ровно под точеную лопатку. Феликс тут же уткнулся лицом в шею, вдохнул запах чужой кожи, ставший вдруг до спазмов родным.        — Я не хочу ничего терять, — прошептал Феликс в плечо. — Ни музыки, ни этого поцелуя, ни тебя. Пусть это продлится вечно?       — Пусть, — просто сказал Хенджин.       И дом услышал.       Сначала по ногам поползло странное ощущение тяжести и холода. Вроде не будоражащего, а глубокого такого, умиротворяющего. Хенджин чувствовал, как мышцы начинают неметь, терять гибкость, наполняясь неподвижным покоем. Он смотрел на того, чье лицо было прижато к его телу. И в этот миг он увидел последнее исчезновение.        Тонкий, едва заметный узор веснушек, всегда украшавший переносицу Феликса – та самая карта его прежней, земной, солнечной жизни – начала блекнуть. Одна за другой, словно крошечные звезды, гасимые на рассвете, веснушки исчезали. Сначала стали прозрачными, как роса на утренней траве, а затем растворились без следа, оставив после себя лишь идеально гладкую сияющую поверхность. Ни единой отметины. Ни единого воспоминания. Лицо – как идеально ровный холст.       Хенджин и сам чувствовал, как нечто отзывается в нем. Не физическое – более глубокое. Та внутренняя сталь, стержень его характера, выкованный из скепсиса, рациональности и яростного сопротивления всему чудесному, начал плавиться. Взгляд его, всегда цепкий, аналитический, помутнел и утратил фокус. В нем не осталось ни борьбы, ни вопроса, ни прошлого. Лишь бездонное, спокойное принятие. Он смотрел на исчезающие с лица блондина поцелуи солнца, и в его душе не шевельнулся ни протест, ни боль. Только тихая холодная ясность.       Хенджин чувствовал, как тяжелеют его веки, как каменеют мышцы, прижимающие Феликса ближе. В последний миг он увидел их отражение в огромном, темном стекле напротив. Двое парней, застывших в вечном, беззвучном объятии. Поза безмятежности и непоколебимой покорности. На лице Феликса не осталось и тени былой эмоциональной бури. Только безмятежная, упокоенная улыбка. А его собственные черты, всегда такие резкие, теперь дышали олимпийским спокойствием. Их последнее желание совпало – довести себя до идеала – в единый момент они слились в поцелуе.       Красиво было – до слез. Безупречно и пусто.       Последнее, что ощутил Хенджин – это легкость. Бремя личности было снято.       Последнее, что почувствовал Феликс – полная принадлежность. Он был частью гармонии. Частью Хенджина.       Сердца остановились в унисон – посреди комнаты возвысилась новая статуя.       Идеальная пара.

🎃🎃🎃

      Холодно было – до жути. Ветер проникал сквозь тонкий слой шерсти пальто, но руки лишь потянулись одернуть рукава пониже, пытаясь хоть как-то поддерживать тепло. Ждать было уже невмоготу, но дурачок опаздывал.       — Привет. — а вот и дурачок.       Бережное объятие со спины грело не хуже солнца в летний денек.       — Ликс, твою мать, ну почему ты никогда не приходишь вовремя?! — парень развернулся в кольце рук, и, несмотря на злобный тон и выражение лица, обнял в ответ. — И тебе привет. Не замерз?       — Не успел еще. — темная копна волос спуталась, когда Ли притерся к чужой щеке. — А вот ты – замерз, я чувствую. Прости, Джинни, я проспал. Такая дичь снилась…       — Расскажешь?       — Да ну на хуй такие сны! Пойдем к дому, по пути лучше расскажу, как с бабкой на кассе дрался, пока декор к нашему Хеллоуину покупал. Она мне тыкву последнюю не хотела отдавать, ты прикинь?! Суп у нее там, видите ли… А у меня праздник, между прочим! Нам-то нужнее, да?       — Ну конечно…       — Вот – говорю же, я прав! Еще, кстати, краску купил, а то ты уже какой-то розовый стал, а не красный. Подкрашу тебя, как отогреемся.       — Идеально.       Несмотря на осенние морозы, праздник обещал быть теплым.