Пока длится симфония

«Дорогой, учитель Ксено…»  Нет. Зачеркнуть. Заново.  Сенку морщится, выдыхая и откидывает исписанный лист в кучку к остальным. «Давно не общались, Ксено?»  Тоже мимо. Это уже цикличность. Безумие, — повторение одного и того же действия с расчётом на иной исход. Сенку продолжает писать, не отвлекаясь, и слова кое-как наконец собираются в предложения.  «Я пишу вам…» — он делает паузу.  С улицы льётся трель щебетанием птиц и солнечный диск целует лазурь. Прекрасное время, чтобы выйти наружу, а не тускнеть целыми днями в темноте хижины.  Но Сенку снова переводит взгляд на разводы чернил по деревянному столу. Он думает о глубоких, чёрных глазах у учителя, — незримая пустота, что глядит в саму душу.  Сенку ставит подпись в конце, дописав и наконец щёлкает пальцами — письмо исчезает из рук, обращаясь зелёным свечением на пару секунд. С тех пор, как он видел учителя, прошло много лет. Сенку помнит себя принцем-мальчишкой, что бегал щенком за чёрным подолом мантии иностранного мага.  Бьякуя извинялся, говоря, что его сын слишком любопытный и озорной. То было правдой — и интерес Сенку, что сейчас, что тогда представлял высокий мужчина с холодным взглядом и линиями мешков под глазами на бледной, как у мертвеца, коже. Тогда ещё имя Ксено означало ничто — кличанье мага, что увлекался запретными силами и обучал Сенку, как превращать лист бумаги в почти настоящую птичку.  Бумажный, белый воробушек садился на палец, и Ксено бархатно ему улыбался прежде, чем отпустить на мальчишеский нос. Он сладко смеялся, пока Сенку недовольно кривился со всех его выходок и всё равно смотрел на Ксено долго и по-особенному — тогда, когда учитель был отвлечён говоря-говоря.  Затем Ксено уехал. Песок времени сделал в часах оборот — долгий, длиною в холодную, равнодушную зиму. Их королевство переживало не лучшие времена. В письмах для Ксено Сенку писал о том, что надо пересмотреть королевский бюджет. Ему было только двенадцать, но Сенку уже размышлял, скольких слуг надо принести в жертву двора короля, прежде чем однажды ночью прикончат его.  На тринадцатый день рождения принца Ксено писал: «Вы становитесь краше. Даже дамы моего королевства от вас без ума».  Сенку ему отвечал: «Ревнуете?» — и почему-то от Ксено больше не приходило известий почти несколько месяцев. А затем —  «Не тратье бумагу, чтобы написать всего пару слов».  «Вы делаете сейчас тоже самое».  «Хах».  И Сенку смеялся — с восторгом, с наслаждением в глазах.  Этих писем стоило ждать, даже если Ксено отвечал совершенно не часто. Сенку понимал: в своём королевстве тёмный маг успехом не пользовался и оно само переживало не лучшие на данный момент времена.  Но даже, не имея ответов, Сенку продолжал порою писать — о успехах: в магии, в политике и даже на первом балу в честь выхода в свет в четырнадцать лет.  А затем — в пятнадцать — Ксено погиб. Сенку понятия не имел, как-почему. Королевство пало в ходе междоусобиц и войн с государствами возле, а Сенку узнал всё последний, когда уже не мог ничего.  Ксено казнили, — так рассказали ему. Обвинили во всех смертных бедах, как тёмного мага, а затем обезглавили прямо на площади. В ту же ночь чёрное как смоль пламя мести объяло всё королевство. На утро земель вовсе не стало. Огонь пожрал всё до чего дотянулся.  Сенку продолжал писать письма. Не сразу — он вернулся к тем через год, ровно в шестнадцать. Взял в руки перо и долго глядел на пустой лист, пока не засохли чернила. Затем окунул перо снова, глубоко вдохнул-выдохнул и посмотрел на часы.  Ближе к утру, когда рассвет трепал по лицу, пробравшись сквозь занавески, Сенку смотрел на всего одно предложение, жалобно высеченное посреди ничего. Он не стал сминать лист и оставил в покое.  Затем Сенку впервые обратил перо во что-то удобное — в то, что сохраняло чернила внутри, сверху покрывшись металлом. Он написал об этом чуть ниже. Писем для Ксено становилось всё больше. Одно за другим — множество и все не отправлены. В них Сенку писал, как росло государство. Как умер отец и пришлось рано взойти на престол. Как королевство при нём расцветало и как его уже четыре раза пытались прикончить во сне.  Сенку освоил множество магии: с помощью пара делать одежду опрятнее, создавать из трав и лечебных порошков небольшие пилюли и превращать сок из деревьев в прочные вещи, что тянутся.  Он назвал это алхимией.  В семнадцать Сенку ограничился выводом: ни магия, ни алхимия не воскрешает.  Это не подвластно ничему в этом мире и идёт против самого мироздания.  После этого Сенку не писал месяца три. Старая стопка на столе валялась нетронутой, лишь в очередное летнее утро он снова вернулся и написал всего три простых слова. «Мы скоро встретимся».  В девятнадцать начинается бал.  То маскарад — множество масок, что скрывают лица герцогов, маркизов и винконтов, а также других приглашённых. Всё пестрит ярким-животным, а Сенку главная звезда на балу — в маске цепного королевского пса.  Тогда оно и случается — то, о чём не расскажут легенды и то, во что сложно поверить, если не знать, что всё было взаправду.  Высокая, статная фигура мужчины во всём чёрном является к Сенку, прикрывая лицо маской птицы. Та скрывает уродливость тела — множество чёрных шрамов — как размешанный краситель под кожу. То, чего Сенку трепетно коснётся потом, целуя и глажа.  — Мистер Икс, — Сенку тянет руку, приглашая на танец. Отказаться просто нельзя — он не позволит.  Они кружатся в танце — до тех пор, пока не закончится музыка, разрушая момент. И забываясь друг в друге, не обращая внимание ни на кого больше.  Его руки в чёрных перчатках из кожи. Сенку сплетает их пальцы, а уже после будет вжимать всё тело так в стену, кусая шею до крови. Он сорвёт каждую перчатку зубами и будет шипеть, пока длинные когти царапают спину.  Мужчина делает поворот. Несмотря на разницу в росте, ведёт танец Сенку и ему позволяют, как и позже толкнуться в неподготовленное, исхудавшее тело и срывать стоны, вот так, да ещё, у тебя отлично выходит, учитель.  Весь мир сужается только до них. Сенку ему улыбается, наклонив тело в руках и шепчет одними губами «я рад тебя видеть» так, чтобы их не услышал больше никто.  И Сенку давит после на горло, сжимая до боли-мольбы в дрожащих зрачках, что смотрят лишь на него. Он рычит прямо на ухо, что Ксено не имел права его оставлять и убегать.  Так долго — пока длится симфония.  Так долго — на множество чёртовых лет.  Чёрные — разводами чернил по пергаменту — глаза, какими Сенку точно их помнил, смотрят сейчас без эмоций. Он знает — эта маска надломится, упав ему прямо под ноги. И взгляд омоет слезами, пока Сенку будет целовать каждую рану на уродливой коже. Целовать шрам, высеченный палачом прямо на лбу.  Сенку отпускает ладони, когда завершается танец, но он не позволит Ксено уйти. Прижимаясь после к разгорячённому телу, проникая в него, когда у обоих нет уже сил, и просто оставаясь так надолго. На всю грядущую ночь. «Тепло, — шепчет он, — внутри учителя чертовски тепло».  Зелёное свечение держит Ксено по рукам и ногам. Оно обвивает резиной лиан. И Сенку его не отпустит — ни сейчас, никогда.  «Давно не общались, Ксено? Я пишу вам, учитель, о том, как сильно желаю снова почувствовать вас», — доставлено, раскрыто, прочитано.