Лицей "Рассвет"

Волна ауры ударила в марионеток, и они откликнулись не оживлением, а сломом. Жесткие, синхронные движения танца разбились о внезапно возникший импульс. Стеклянные глаза задергались, рты исказили гримасы, тела стали натыкаться друг на друга. Музыка и ритм распались, сменившись гулом тел, громким дыханием, случайными выкриками. Порядок приказа рухнул. На его месте возникла грубая, первобытная мешанина, центром которой была Елена. Она сидела на земле, её тело напряглось в странной, неестественной дуге, лицо запрокинулось к небу. Из горла вырывались нечленораздельные звуки — не страдания, а бездонной, всепоглощающей потребности. Их подхватили. Шесть мужских фигур, ближайших к ней, зашатались в её сторону. Их движения уже не были плавными или механическими — они были резкими, жадными, управляемыми только базовым импульсом, который бился в такт с её аурой. Они навалились на неё не как насильники, а как голодные на пищу — без злобы, с тупой, животной целесообразностью. Руки впились в её одежду, разрывая ткань с сухим треском. Кас рванулся было вперёд, но его остановила новая волна — теперь уже от самой поляны. Хаос, порождённый Еленой, заразил остальных. Пара марионеток, ранее отбивавших ритм, сцепилась в углу. Женщина с пустым лицом задрала юбки и притянула к себе мужчину, чьи пальцы уже впились ей в бёдра. Ещё пара, споткнувшись, упала в кучу сухих листьев, и их тела тут же начали двигаться в простом, грубом ритме совокупления. Это было не проявление страсти. Это была биологическая реакция, доведённая до абсурда — примитивное трение, лишённое эмоций, но наполненное шумом, запахом и механическим упрямством. — ЛОА! — рявкнул Кас, перекрывая гул. Его собственное тело откликалось на эту всеобщую волну дрожью и нарастающим, чужим жаром в крови. Он сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь болью заглушить навязчивый зов. — ОСТАНОВИ ЭТО! К нему, семеня лёгкой, нелепой походкой, подбежала парадная марионетка-служанка. Глаза её загорелись знакомым чёрным огнём. Лоа склонила голову набок, с детским любопытством наблюдая, как Елену, лежащую теперь навзничь, один из мужчин приподнимает за бёдра, в то время как другой нависает над её лицом, а третий неуклюже толкается между её ног. — А чего останавливать? — её голос звучал искренне удивлённо. — Это же ново! Шумно! Смешно! Они как заводные обезьянки! — Это не игра! — сквозь зубы процедил Кас, чувствуя, как пот стекает у него по вискам не от жары. — Это… хаос. Ты хотела вечеринку? Послушай! Он махнул рукой в сторону поляны. И правда — прежней сложной музыки не было. Были только хлюпающие звуки, тяжёлое дыхание, редкие хриплые стоны и глухие удары тел о землю. Не было танца — было хаотичное, беспорядочное топтание. Лоа в теле служанки прислушалась. Её улыбка сползла. Она надула губы. — Брр… И правда. Не весело. Однообразно. Ску-учно! Она топнула ножкой, и тело служанки обмякло. Следующим мгновением Лоа материализовалась в одном из мужчин, нависавших над Еленой. Его тупое, похотливое выражение лица сменилось озорной, сосредоточенной гримасой. Он — она — резко ткнула ладонью в грудь Елены, прямо в область солнечного сплетения. Елена взвыла. Но это был уже другой звук — не безумия, а леденящего, всепоглощающего шока. Внутри неё что-то перевернулось, схлопнулось и перезапустилось. Её аура, дикая и рвущаяся, словно втянулась обратно, сжалась в плотный, горячий шар в её центре, а затем выплеснулась снова — уже не слепым цунами, а направленным, виртуозным лучом. Она всё так же соблазняла, но теперь делала это с холодной, безошибочной точностью. Её аметистовые глаза открылись, в них плавала неистовая, но сфокусированная ярость. Тело её ответило на действия мужчин уже не конвульсиями потребности, а точными, встречными движениями, забирающими инициативу, превращающими их в инструменты её собственного, теперь уже контролируемого, удовольствия. Лоа, довольно хихикнув, выпрыгнула из этого тела (оно тут же с глухим стоном рухнуло в сторону, подчиняясь новой, упорядоченной воле Елены) и в следующее мгновение оказалась в марионетке рядом с Соловьём. Тот стоял, сжав голову руками, его лицо было искажено гримасой — его собственная воля боролась с всеобщим хаосом, который мешал его приказам. — И ты, заводила, скучный стал! — пропела Лоа и ткнула пальцем в его висок. Соловья отбросило назад. Он выпрямился, глаза его загорелись знакомой сталью, но теперь в ней плескалась тёмная, неестественная энергия. Его кристалл гудел, переполненный. Он больше не просто отдавал приказы. Его голос теперь сам по себе был ритмом, законом, вбивающимся в подкорку. — ВСЕ! — его рык прокатился по поляне, перекрывая все остальные звуки. — Прекратить! Слушать! И — о чудо — движение замедлилось. Даже тела, сцепившиеся в углу, замерли на полуслове. — Ритм — от меня! — Соловей ударил кулаком в грудь, задавая мощный, неумолимый такт. БУМ… БУМ… БУМ… — Тела — в такт! Движение — от неё! — он кивнул на Елену, которая уже поднялась на колени, её волосы растрепались, а взгляд метался по поляне, выискивая следующий объект для своего нового, холодного внимания. Музыка родилась заново. Не прежняя простая, а сложная, многослойная. Стук — от приказов Соловья. Мелодия — от выкриков и стонов марионеток, теперь снова организованных в хор. А танец… Танец задавала Елена. Её тело двигалось с хищной, выверенной грацией. Она не просто притягивала — она вела. Мужская марионетка, подобравшаяся к ней, не набрасывалась — она вступала с ней в сложный, почти бальный поединок, где каждое прикосновение, каждое движение было шагом. В другом углу пара марионеток, следуя общему ритму и подсознательно копируя пластику Елены, начала танец, который медленно, неизбежно перетекал в физическое соединение, но теперь это выглядело не как животный акт, а как часть спектакля. Лоа, сияя, прыгнула к столам, где стояли котлы. Лина и Аня сидели на земле, прижавшись друг к другу, их лица были белыми от ужаса и непрошенного возбуждения, прорывающегося сквозь шок. — Вы тоже! Не отставайте! — Лоа хлопнула в ладоши над их головами. По их спинам пробежала волна тёмного, тёплого озноба. Чувство чужого желания, давившее на них, отступило, сменившись странной, ледяной ясностью. Они могли снова думать. Их руки перестали дрожать. Они встретились взглядами и без слов, с автомата профессионалов, вернулись к работе. Движения их стали быстрыми, точными. Это был их побег, их островок контроля в этом море безумия. Наконец, Лоа подскочила к Касу. Её текущее тело — молодой парень-юнга — ухмыльнулось ему. — И тебе чтоб не мешало! Она щёлкнула пальцами перед его лицом. Кас почувствовал, как с него спадает невидимое, липкое покрывало. Жар в крови утих, навязчивые образы рассеялись. Он снова мог дышать полной грудью и думать холодно. Но цена этой ясности была у него перед глазами. Вечеринка обрела второе дыхание. Это был уже не хаос, а чудовищно красивое, слаженное безумие. Оркестр из сотни тел, дирижируемый волей Соловья и магнетизмом Елены. Кас наблюдал, его разум, свободный от влияния, работал с ледяной чёткостью. Он видел, как Елена, теперь уже стоя на коленях, приняла в себя трёх мужчин одновременно. Её тело изгибалось в невозможной, отточенной позе, принимая их с такой отчаянной, методичной жаждой, что это было страшнее любой ярости. Её лицо было обращено к небу, на нём не было ни экстаза, ни страдания — лишь абсолютная, всепоглощающая концентрация на процессе. Это была не его Елена. Это была совершенная машина для получения и отдачи того, что теперь было её сутью. И он, зная, что любой его шаг вперёд разрушит хрупкий баланс и погубит их всех, мог только сжимать кулаки, пока ногти не впивались в плоть ладоней до крови. Время потеряло смысл. Солнце прошло по небу и скрылось. Факелы были зажжены снова. Безумие продолжалось. Марионетки не знали усталости. Соловей, с тёмной энергией, бьющей из него, не умолкал, его голос хрипел, но не сдавался. Елена, казалось, нашла в этом новом состоянии бесконечный источник силы. Лина и Аня работали посменно: одна варила, другая спала тут же, на голой земле, свернувшись калачиком у ног подруги, не обращая внимания на гул и стоны. Кас не спал. Он бодрствовал, наблюдал, считал часы. Прошла ночь. Наступило утро, затем снова день. Его тело ныло от напряжения и недосыпа, но разум был чист. Он смотрел, как Аня, сменив Лину, с пустым, отрешённым лицом управляет температурой котла. Как Лина спит лицом в грязи, её пальцы всё ещё судорожно сжаты, будто она держит воображаемый посох. Как Соловей, с впалыми щеками и горящими глазами, продолжает выкрикивать команды, превратившиеся в сплошной, хриплый речитатив. И вдруг… всё остановилось. Не по команде. Не потому что сломалось. Как будто огромный, невидимый дирижёр опустил палочку. Ритм оборвался на полуслове. Стоны смолкли. Движения замерли. Тела, сплетённые в самых интимных позах, застыли, как статуи. Даже пламя факелов будто перестало колыхаться. В абсолютной, оглушившей после многодневного гула тишине, на троне из корней пошевелилась та самая, первая девушка в перьях. Она потянулась, по-детски скривив рот в зевке, и протёрла кулачками свои чёрные глаза. — У-у-ух… — её голос прозвучал тихо, но его было слышно на всю поляну. — Это было… прекрасно. Я так наигралась… Устала. — Она обвела взглядом застывшее представление, и на её лице расплылась довольная, сытая улыбка. — Всё. Концерт окончен. Пошли вон. Все. Последние слова прозвучали не как приказ, а как констатация факта. Как объявление об окончании спектакля. И поляна, которая была сердцем её мира, вдруг перестала им быть.