Ласточка

Хочу встречать людей,

вникать в детали,

слушать жизнь.

Хочу понять,

что никому не нужен

и захотеть вернуться,

туда, где тихо,

где меня поймут,

и отдохнуть после дороги.

      Красота и трагедия расы орницеметри — это огромные, но бесполезные крылья. В архаическом мире островов, архипелагов и изол, где самый большой континент размером с палец, умение летать значило власть.       Говорят, потеря полёта — это наказание. Тридцать столетий назад небо было нежнее молока. Мягкое, податливое и текучее: реянье похоже на плавание, жесты лишены резкости, а все звуки глухие. С его любовью ни разбиться о скалы, ни умереть: оно сохранит твою жизнь лёгкой и беззаботной, но в сути — удушающе беззубой. В месяц миражей всё идёт не так. Звонкий щебет и мелодия арфы текут по всему эфиру. Орметри обступают юношу по имени Ювенал. Небеса полюбили мальчика за его красивый голос, но юноша отверг чувства свода. Небо обозлилось — белые облака стали дождевыми — и вся тяжесть атмосферы легла нам на плечи и спину неподъемным давлением. Мы спустились к земле, где раньше лежали тела мёртвых, и навсегда потеряли право повернуть всё назад.       Правда, с историческим ходом легенду заменила эволюционная теория.       Согласно гипотезе, орницеметри произошли от разумных прямоходящих птиц. Археологи нашли в залежах янтаря останки древних особей: исследования показали, что строение их тел повторяет физиологию животных. Со временем тело деформировалось и обрело симметрию линий, а огромный мозг позволил организовать стаю в цивилизованное общество. Сознание заняло место инстинктов, на смену охоте пришло земледелие, а птерилий заменила одежда из льна и муслина (перья остались только в подмышечных и генитальных зонах, переходя на грудь и живот у мужчин). Религия сопровождала правление государей, как хвост. Язык стал инструментом для месс, стихов, серенад и гимнов. Архитекторы украшали дома из белого песчаника скульптурами и барельефами куриц, а на потолочных плафонах рисовали сюжеты из мифов. Мы придумали письмо и валюту, научились создавать пресную воду, для перевозки грузов с острова на остров строили корабли.       Параллельно прогрессу, полёты всё дальше и дальше уходили в прошлое. Слишком капризные, слишком опасные из-за погоды — больные ишемией и эмфиземой рисковали умереть в облаках из-за влажности и пониженной температуры. Преступникам и проигравшим в войне вырывали крылья. Столкновение с другим орметри на улице — это раздражение. Столкновение с ним в воздухе — это летально. Корабли становились не только грузовыми, но и пассажирскими, а города на холмах обрастали всё большим количеством ступеней.       Телу не подскажешь, что полезно, а что избыточно. Сейчас крылья — это опасный для здоровья рудимент. Грыжи, деформация позвонков, воспаление сухожилий — травма крыла может вызвать паралич из-за близости к спинному мозгу. Перья бедных — это рассадник паразитов и инфекций, и каждый экономический кризис ведёт под руку бледную невесту-эпидемию. Дети всё ещё рождаются с отростками, покрывающимися перьями за четыре месяца.       Но, какая романтика — до двенадцати лет могут летать.       Мама с ностальгией рассказывала об игре в прятки среди кучевых облаков. Она была влюблена в папу всё детство, и сейчас, рассматривая профиль мужа, вспоминает и пейзажи закатного неба. Бабушка с печалью вспоминала, как родители заставляли её работать на почте. Всё детство разносить посылки и письма, пока не потеряешь способность летать — для кого-то настоящая жизнь начинается с ненужности, а не интереса.       Уже в двенадцать лет масса тела начинает превышать силу крыльев. Ребёнок постепенно «заземляется», неспособный взлетать аналогично курице.       На старых фресках видна разница в росте: современные парни выше Великана Ицесда. Раскинутые крылья затмевают фигуру стены, гордый смех обращает внимание на эволюционный триумф. И тут ты, невзначай, заметишь разницу: их крылья тоньше и меньше, чем у Ицесда. Четырнадцатилетние девочки мучают себя голоданием, лишь бы подняться в небо. Но попробуй найти силы на широкий размах, если ты не ела больше суток. Некоторые взрослые, говоря о полетах, сожалеют, что не учились летать в юности: этот опыт уже никогда не переживёшь заново.       Мне было одиннадцать, когда родителей пригласила в гости благосостоятельная семья Деконтаж. Их семейное гнездо — это маленький зелёный остров без деревьев, размером в десять гектаров посреди кобальтового океана. Вокруг ни одной души, суша населена насекомыми и парящими в небе птицами. Я всю дорогу до корабля скулила, плакала и грозилась улететь, как только мама отпустит мою руку. Потому что улететь — это единственное, что ребёнок может себе позволить. Я соглашалась остаться дома одна или переехать на время к бабушке, лишь бы не жить неделю в окружении четырёх скучных взрослых. «Взрослых? — мама удивлённо наклонилась. — Милая, у госпожи Деконтаж тоже есть дочь». Я поморщилась со скепсисом. «И ей будет очень грустно без тебя, дорогая», — крылья мамы переливаются от синего в изумрудный, когда она поднимается.       Морской бриз возвращался к берегу вместе с детьми, учащими полёт. Я стояла посреди пирса, не решаясь идти ни вперед, ни назад.       Увидев сомнения на лице, мама отпустила мою ладонь.

***

      Грозовые тучи заволокли небо, но не солнце: оно ярко-медовым светом освещало остров. Мы покинули Гризу в восемь утра, и добрались спустя девять часов. Я перепрыгнула край судна, наблюдая с берега, как лодка пытается пришвартоваться рядом с пирсом. Мама зло и исподлобья смотрела на меня — все взрослые ждут твоих двенадцати лет, как праздника.       Навстречу шли две фигуры, окружённые слугами.       Два супруга, архитекторы и аристократы. — Рад новой встрече, Амбинна, — отец целует тонкую женскую ладонь. — У тебя такая же благородная лебединая осанка. Для нас с женой честь удостоиться вашего семейного приглашения. — Перестань, Гого, — госпожа заливисто смеется: свою красоту она украшает белой кружевной одеждой. — Мы друзья, а не чужие друг другу люди. Ты бы знал, как я скучала по тебе и нашему университету. Мы были свободны, равны — немного анархичны — и поэтому не скованы рамками социальных правил.       Господин Деконтаж с теплотой обращается ко мне: — Как тебя зовут, солнышко? — Павлина. — Рад знакомству, — мне пожимают руку: его ладонь в размере, как детское лицо. — Ты прости, что Сола не пришла тебя встретить. Она зла и готова на всё, чтобы мы чувствовали себя неловко. — А сколько ей лет? — Через восемь дней будет двенадцать. — Из-за чего она на вас злится? — спрашивает мама. — Не даем ей финеллы в чёрный перекрасить, — Амбринна возмущенно смеется. — Кое-как уговорила нас на чёрные волосы, но финеллы — милая, тут извини. Дети пока не готовы понять, что у решений есть последствия. — Правильно, что не разрешаете. И вам, и дочери повезло с крыльями. Чёрный пигмент необратимо испортит перья. — Да, но ей же белый цвет — это так скучно. Она хочет журавлиную кайму, как у прабабушки. И продолжит трепать нам нервы, пока не испортит окрас. — А где Соломия сейчас? — спрашивает папа. — Где-где, — господин смотрит мне через плечо. — Напротив усадьбы — небольшой мыс. Она целыми днями таскает туда доски, чтобы построить дом.       Папа неловко смеется. — Наша эволюционная потребность — постоянно что-то строить. Знаете, мы в детстве с Долоросой тоже возводили дом. Первый был на крыше соседского терема, где жила пожилая пара. Я искал материалы, а Дола украшала помещение цветами. К сожалению, соседи нашли и разрушили его, как осиное гнездо. — Это именно, что «гнездо», а не дом, — со злостью рычит Амбринна. — Она девочка, а не мальчик, чтобы увлекаться такими вещами. — Не волнуйся, дорогая, — Деконтаж целует свою жену. — Каждый период имеет начало и конец.       От ветра переливается трава, как хвост павлина. На горизонте виден большой старинный дом в кипарисах. Он оплетён листьями клематиса, нежно-белыми соцветиями их бутонов. Стоящий на пороге мажордом велит служанкам-близнецам нести наши вещи на второй этаж. Амбринна рассказывает, рабочие живут здесь круглый год: ухаживают за оранжереями и гранатовым садом, пока старики заняты рыбалкой и фермами. Хозяева приезжают только для летнего отдыха. — Мы должны отобедать завтра в саду, — Амбринна обращается к мажордому. — Передай повару, чтобы приготовил что-то лёгкое и романтичное, под вино из лаванды. — Хорошо, госпожа. — И где Сола?       Старуха печально осматривает остров. — Скоро гроза, а она чёрт-знает-где, — Амбринна качает головой. — Это наказание, а не ребёнок. — Хотите, я поищу её? — подхожу ближе. — Ох, милая… я признательна за отзывчивость, но мне так неловко об этом просить, — тревога за дочь почему-то уступает тревоге за меня. — Ты ведь только сошла с корабля. Тебе бы отдохнуть, ласточка. — Я не устала. — Да, но…       В молчании есть капля согласия. Когда я расправляю крылья и делаю два шага назад, она сдается.       Взлететь мне помогает толкающий в спину бриз — усадьбу построили на холме, а холмы окружены восходящими и нисходящими потоками. Ветра — воздушные реки и невидимые дороги для полёта. Без них крылья то же самое, что хвост.       Резкое усилие, чтобы оторваться от земли. При наборе высоты необходимы несколько коротких взмахов крыльев: в первые секунды воздух беспорядочен и хаотичен. Я поднимаюсь на триста метров над землёй — дома с такого расстояния помещаются в ладонь. Хотелось подняться ещё — планировать проще, чем постоянно набирать высоту — но я боялась пропустить девочку с белыми крыльями.       Маленький мыс, о котором говорил господин Деконтаж, с неба выглядел пустовато. Возле кипариса стоял розовый шатёр, украшенный лавандами. Я облетела его трижды, но ничего не нашла.       Вдалеке работали в гранатовой роще слуги. Можно осмотреть плантации и снова вернуться к мысу — из всех решений самое лёгкое. Садиться на скалу не хотелось — ободру колени. На траву возле шатра — потом не взлечу и упаду в море. А ждать её возвращения, бесконечно наматывая круги — идея так себе.       На высоте в пятьсот метров остров помещается в один статичный взгляд. В меня врезается кучевое облако, и я раздражённо снижаю высоту, пролетая под ним. Внутри облаков туман и сквозняк, из-за пары секунд в пелене одежда иллюзорно увлажняется. — Ты та самая обещанная подруга из Гризы? — то ли от касания к финеллу, то ли от вопроса, но я испугалась. — У тебя красивый окрас. Они наполовину синие, наполовину белые, да? Или это отливающий в синеву чёрный, как у сорок и ласточек? — Ты Соломия, да? — Точно. — Что ты тут делаешь? — Осматриваю кучевые облака. Вот парю и думаю: лететь в ненастье или нет? С одной стороны, какой дурак будет строить храм на грозовых тучах, а с другой: только грозовые тучи я не осматривала до сегодняшнего дня. — Не знаю, что за храм, но я умоляю тебя не лететь туда. — Почему? — Сола скучающе рассматривает ногти. — Почему?! Это опасно! — Я не собираюсь погружаться в наволок. Храм расположен где-то на поверхности, достаточно подняться к вершине. — Нет, я запрещаю тебе! — хватаю за руку и забираю всю маховую силу через рефлексы: мы переходим на плавное парение. — Посмотри, какие они огромные! — указываю на исполинскую тучу впереди. — Это гора, окруженная статическим электричеством! Ты даже половину расстояния не пролетишь, когда у тебя сломаются или отмёрзнут крылья! А если внутрь ветрами затянет?! Тебе силы не хватит покинуть воздушный поток! — А вдруг так и надо? — Соломии плевать. — Мама обнимала тебя при встрече? Наверное, знакомство с хозяйкой ветров тоже начинается с «объятий». Никто ведь не обещал, что гости обязаны быть живыми, да? — Свесты не существует! Не нужно её искать ценой своей жизни! — А что мне ещё делать посреди абсолютного «ничего»? Смириться и ждать двенадцати, как ты? — У тебя нет шансов встретить вымышленное существо! Зато пострадать из-за поисков — шансы велики! — Да плевать мне, как ты не поймешь? Я и так жить через полгода не буду. — Да с чего ты взяла?! — Скоро двенадцать, а после — двери под десятью замками, надзор, правила и обязанности. Подчинение от смерти отличается тем, что контроль ты всё-таки осознаешь. — Прошу, давай снижаться! Мне очень холодно здесь.       Солнечный манеж закончится через несколько минут полёта — мы упрёмся в плотную стену грозового фронта. Кожа немеет от ледяного ветра, а брови и ресницы покрываются инеем. Сола фыркает: — Ладно, отпусти меня, — я разжала ладонь. — Ненавижу, когда так делают.       Папа говорил, в разрезе инстинкта мы неотличимы от котят, которых мать кусает за загривок. Спинной мозг ироничен и романтичен одновременно: держать кого-то за руку — значит контролировать.       Сола пикирует к мысу, а не к дому. «По крайней мере пикирует», — без радости снижаюсь следом. Потоки ветра усилились у моря, превращаясь в шквал. Птицы спускаются ниже к берегу, чувствуя наэлектризованный воздух. Вышедшие на сушу черепахи роют ямки перед дождём. Я пытаюсь аккуратно приземлиться на скалу, но касаюсь земли и по инерции бегу вперед, останавливаясь только в шаге от края. Полы платья бьются о колени, как хвост злого животного. Кипарисы неестественно гнутся — ещё чуть-чуть и сломаются надвое — и украшенный цветами шатёр рассыпается лепестками клематиса. — Что ж, была рада познакомиться, — Соломия делает прощальный реверанс. — Удачного полёта в усадьбу. — Стой, ты тут что ли собираешься остаться?! — Конечно.       Я схватилась за голову, ходя из стороны в сторону. Она будто из другого мира прилетела, где нет дождя, грозы и шторма. Не придумав ничего лучше, я снова подошла к краю скалы: — Полетели со мной, прошу! — Почему? — Я переживаю за тебя! — Почему? — А почему нет?! — Мы же знакомы минут пять. — И сколько минут нам нужно быть знакомыми, чтобы я могла переживать за тебя?       Сола пожимает плечами.       Ветер воет, как раненое чудовище. Упрямая и неспешная, Сола садится перед шатром, чтобы вытащить из него книги. Сверху видно, как на дрожащих страницах появляются первые капли. Пальцы покалывает от холода, взгляд через плечо ничего хорошего не предвещает: за домом сверкает первая молния. Сола прыгает с каменного уступа на каменный уступ, как цесарка, чтобы подняться в воздух. Я взлетаю следом, но шквал утаскивает меня в море. Все усилия уходят на сопротивление ветру — поэтому в плохую погоду никто не летает. Страшнее всего потерять равновесие рядом с водой: воздушные потоки ударят со всей силы в крылья, и меня унесёт настолько далеко от берега, что он станет зелёной точкой на горизонте. Ты упадёшь в воду и намочишь перья, а волны утопят.       Я пересекаю первый и второй пляж, мимолётом видя вынесенных на берег медуз. Трава кусает за финеллы: при желании, её можно погладить ладонью. При желании, её зелёные зубки поцарапают. Одно неосторожное движение — и я, потеряв высоту, врежусь в сушу. Похороню и закопаю себя одновременно.       Подниматься выше страшно из-за грозы, но выхода нет: впереди холм, впереди неровная поверхность. Никто не скажет, но лучше криво приземлиться, чем рисковать с диагоналями.       У поместья уже ждёт Сола. До неё остаётся всего несколько метров. Ветер сбивает курс, меняет равновесие. От напряжения немеют ладони — они не помогают, но всё равно инстинктивно ищут баланс.       Пытаюсь замедлиться, используя восходящий поток. Но вдруг попадаю в нисходящий. От стресса я забыла о природе холмов, и теперь холм мстил за беспечность. Воздух, будто оживший, подхватывает за крылья и бросает в сторону. Я дёргаюсь, стараюсь удержаться, стараюсь приземлиться, но, потеряв опору и запутавшись в ногах, падаю и скатываюсь вниз с холма. — Ты как? — Сола садится рядом, закрывая крылом от дождя. — Что-то болит?       Обожженная цветами кожа печёт, как снятая. Коснись её пальцем и испытай падение дважды. Руки, ноги, локти, колени, крылья — от мыслей, что я могла сесть у изножья и дойти пешком, хочется выть. — Не плачь, — её расцарапанные пальцы вытирают мне слёзы. — Главное, что ты цела.       В чём-то она была права — всякая дорога заканчивается объятиями.

***

      Дверь захлопывается предательски громко. Снаружи бушует ливень и рокот грома, а в прихожей анормальная тишина. Родители, синхронно замерев, смотрят на нас с широко распахнутыми глазами. — Поля, с ума сошла — в грозу летать?! — мама резко подходит ко мне. — Посмотри на себя, ни одного живого места на теле! Дрожишь, как осиновый лист! — Сола? — госпожа испытывающе смотрит на дочь.       Сола молчит. — А если бы ты что-то сломала? А если бы ты умерла, Поля?! Ты головой думаешь, когда поднимаешься наверх в такую погоду? — Как знала, что просьба ничем хорошим не закончится, — госпожа смотрит на меня с сожалением. — Прости, родная, моё разрешение улететь на поиски закончилось ужасной трагедией.       Сквозь сочувствие просачивается злой смех. — Но что самое ироничное — эта всё равно вернулась домой сухая и невредимая! Какой талант! — Амбринна, вашей вины здесь нет, — мама оборачивается. — Сколько не воспитывай разумного ребёнка, а уроки в таком возрасте усваиваются только с гематомами. Она пока не готова понять, что у решений есть последствия, да, ласточка? — Да, — обнимаю себя. — Я сама виновата. Надо было сесть у подножья холма и подняться пешком. — Вот видите?       Сола срывается с места. — Да на мысе мы были, и поэтому пришлось лететь в шквал! Въелись со своими нравоучениями, как грязь! Оставьте её в покое! — Вот как, — Амбринна с улыбкой разводит руками.       Лестница сотрясается под шпорами. — Чтобы завтра все окна в её комнате были заколочены, а сама она сидела за закрытыми дверями, — господин Деконтаж дает поручение мажордому.       Пожилая женщина сдержанно кивает.       Две близняшки-служанки сопровождают меня на второй этаж. «Когда начнём промывать раны спиртом — будет сильно пощипывать», — говорит одна из них, помогая мне лечь в постель. Вторая приносит украшенную узорами амфору и бинты. От грома у обеих подрагивают крылышки.       Полоса из приоткрытой двери течёт золотой рекой поперёк ресниц, затекая в глаза. Я засыпала с заходом солнца, но, лёжа неподвижно в кромешной темноте, рассматривала расписанный плафон на потолке. Служанки то ли плохо протерли раны, то ли мне мешало собственное тяжёлое дыхание. Ко мне единожды зашёл мажордом, оставив ужин и гранатовый сок на прикроватной тумбе, и я осталась в одиночестве.       Когда в доме потушили весь свет, уши заложило от тишины. Гроза медленно отступала в ночь. Начался новый день — я узнала это по звону стоящих на первом этаже часов. И уже смирилась, что из-за боли не усну.       Свет из акварельных окон задрожал, как мозаика калейдоскопа. О стекло с шорохом ударились крылья.       Я знала, что это Сола. — Думала на мыс вернуться, а там дождь и приливы из-за полной луны. Волны неспокойные и шумные, особо не поспишь вблизи воды. Так что я побуду у тебя в комнате, а утром вернусь к шатру, — хоть прямо она не скажет, но я слышу сожаление в её голосе, и вижу в суженных зрачках всё то мягкое и трепетное беспокойство перед моим ущербным состоянием. — Ненавидишь меня? — Нет. — Почему? — Ты не виновата, — улыбка дается с болью. — Ничего не мешало мне спешиться и пойти. Ничего, кроме моей гордости. — Я не спешивалась, — Сола опускается рядом на кровать. — Когда ты вышла из восходящего потока в нисходящий — стоило прижать крылья к телу и постепенно расправлять во время падения. Сила гравитации сильнее, чем сила ветра, и тебя не утащит ветер, как зонтик. — Знаю.       В лунном свете видно, насколько густые у неё ресницы. Над бровью едва заметный бледный шрам. Под платьем покрытые синяками и шершавые колени. Вся её стихия в этих маленьких травмах и царапинах. Я отрываю руку от постели, неуверенно касаясь чёрных прядей. В волосах застряли белые лепестки клематиса. — Для чего ты ищешь храм Свесты? — Если украсть у неё перо, то сможешь загадать желание. Мои родители не рассказывали тебе, как познакомились? Я планирую украсть у неё перьев так сорок-пятьдесят. Парочку оставлю себе и близким, а остальные продам и вложу в заводы по производству фарфора: папа говорил, это прибыльно.       Я смеюсь. — Но, в основном… мне просто скучно. — О чем твоё желание? — О полёте вечном.       Сола зарывается в мои волосы. Я кожей шеи чувствую, какой холодный у неё нос. Слабая духом и слабая телом — у неё кое-где сломаны перья, и даже так она само воплощение лебедя. Принуждённо знакомая с миром, она заранее реалист. Трудно сохранять веру в чудеса, когда её нет у остальных.       Все до предела приземлённо и логично: нас не наказывали за измену небу, нас не влечёт к земле смерть. Облака — сгустки влажного пара, а не акрополи вымышленных существ. Выживают не сильнейшие, а спокойнейшие: их гены достались нам вместе с гигантским ростом, хрупкими костями и страхом высоты.       Я заключаю её в самые нежные объятия: пусть с ней всё будет хорошо хотя бы в них. — У меня в Гризе есть подруга — Карина. Из-за лишнего веса она не может летать. Когда мы были у папы в обсерватории, ей было страшно подойти даже к краю утёса. А Миране родители не разрешают. Потому что, ну, знаешь… резко распахнешь крылья в падении — сломаешь крылья. Высоко взлетишь — потеряешь сознание. Столкнешься со зданием — умрёшь. Травмируешь плечевые кости — можешь навсегда остаться парализованной. Так что, может, это и к лучшему. — Да все и так парализованы, — Сола поднимает мои пряди, как нити, — чего боятся-то, если жизнь вокруг нас и так происходит без нас. Твой дом строят другие орметри, одежду шьют и выбирают слуги, и спать ты ложишься в удобное всем время. Родители позволяют лишь то, что им самим по вкусу. А если детям не нравится, то остаётся одно из двух — смириться или сбежать в место, где не достанут. — На мыс? — смеюсь. — Да! На мысе красиво и спокойно, а ещё там скоро расцветут розы, которые я сажала три года назад, — и Сола смеется. — Я восстановлю шатёр за ночь, и он будет больше и лучше, чем до грозы. И если с тобой в усадьбе плохо обращаются, то прилетай ко мне: я сделаю и тебе дом.       В васильковых глазах исчезает блеск: они смотрят стеклянно сквозь. — Всё хорошо, Сола? — Да, всё круто. Грустно, что не смогу попасть на мыс уже через полгода. Все развалится, площадь из камней просядет в землю, ленты в деревьях растащат птицы. Я высекла на скале рисунок Аницей, но зачем, если его никто никогда не увидит, — от чувства, как ей больно, от вида слёз, ладонь сама тянется к щеке. — Его не увижу я. И деться от родителей некуда без крыльев: они достанут меня, даже если закопаться в землю, как эфа. — Мы мало знакомы друг с другом, но я уверена, что ты сможешь избежать плохого. — Побег не помогает обойти преследование, — Сола смеется сквозь слёзы. — Говорят — никто тебе не хозяин, говорят — всегда можешь уйти. Но ведь не всегда. — Может, тогда попробовать что-то другое? — Что? — Договориться. — Нет, я найду храм Свесты, и мыс не придётся оставлять. Вот увидишь.       Наутро служанки принесли мне омлет с козьим сыром и фиал вина, чтобы уменьшить боль в крыльях. «С тебя так много перьев выпало, ласточка, — пожилая горничная качает головой. — Не тревожься по пустякам, дорогая». Потрепанные Солой цветочные лозы качались по ту сторону открытого окна — с ними игрался морской ветер. А инсулу с цветущими розами охватила идеальная синева. Сверху громко заколачивали ставни мансарды — клетка почти готова и ждёт заключённой.       В обед меня навещают родители и сельский врач. Он смазывает бинты мёдом и прикладывает к ранам, осматривая крылья — из-за низкой чувствительности в некоторых участках можно пропустить ушибы. Маму беспокоят царапины на лице: доктор настаивает на их безобидности, но маме страшно, что лицо навсегда испортится рубцами.       Госпожа Деконтаж приносит книги из домашней библиотеки. О мне она говорит с теплотой, о дочери — с ласковым разочарованием. Может, дело в трудной беременности, может — в воспитании. Она смотрит на других детей с завистью, но моментально одёргивает себя: внутренний голос внушает, что это просто тяжёлый этап, и скоро он подойдёт к концу. Когда она уходит из комнаты, я ловлю себя на мысли, что её разочарование рано или поздно обернется неизбежным принятием: в своём беспорядке дочь постоянна, а, значит, и неизменна.       Ночью ко мне прилетает Сола.       Под её шпорами скрипит подоконник. Она дарит вынесенные на берег жемчужины. Я вплетаю их в лазуритовый браслет на запястье, слушая о приливах, об огромном ките, о том, как она потерялась и четыре часа искала дорогу обратно. «Поможешь мне с поисками храма?» — Сола подходит на расстояние, в котором комфортно сидеть только с кошкой. И сколько бы папа не просил поубавить в безотказности, её вопрос обезоруживает ещё на стадии сжатой ладони.       Слабые колени, ватное тело, медленные крылья — я едва нахожу силы удержаться в воздушном потоке и подняться на высоту облаков. Мы всю ночь парим над островом под убывающей луной. Молочные тучи светлеют, чем больше высота. Снижаясь к проплывающему вдали кораблю, встречаем рабочих из усадьбы. Они доставляют вина на архипелаги, а провизию — на остров. Гости на судне избавляют от ощущения изоляции, визит младшей госпожи Деконтаж их бодрит. — А что, если богиня Свеста — это твоя мама? Извинилась бы перед ней?       Сола смеется, и смех её тонет в шуме волн. Мы гуляем ночью по пляжу. — С чего ты взяла? — Она очень красивая. — Да ну бред, я не верю. Зачем богам жить среди орметри? — На небе скучно.       Она в сомнениях смотрит в сторону усадьбы: мама добилась отличных высот, и это подозрительно. — У тебя бывало такое, что загадываешь несбыточное желание, но оно всё равно исполняется, хотя шансы стремились к нулю? Мне кажется, в такие моменты мы встречаем божество на улице и случайно касаемся его крыльев. Когда, например, сталкиваемся с незнакомцем в дверях лавки или обнимаем друга. — Не знаю, я бы никогда не спустилась на землю, если бы достигла могущества. — А я бы спустилась: в одиночестве тяжело жить.       Шаги и разговоры в доме. На часах — семь утра, я просыпаю восход солнца и два завтрака. Господин Деконтаж осторожно поднимает моё запястье: замечает переливающиеся жемчужины в браслете.       В жаркие и безоблачные дни мы купаемся с Солой у песчаного пляжа, собирая ракушки и стекло. А в дождь играем в карты или читаем книги в библиотеке. Однажды мы даже поссорились. Но держали обиду друг на друга полдня, снова встретившись в оранжерее на закате.       Храм Свесты мы так и не нашли. Но Сола не расстроилась. Мы просто лежали в траве и наблюдали издалека за кучевыми облаками, говоря обо всём, кроме моего отплытия на закате. Увидитесь вы или нет — до поры до времени, это тоже решение, принимаемое родителями. Вы можете стать хоть трижды лучшими подругами, но ссора взрослых продиктует порядки.       Мои руки выводят название улицы и номер дома в записной книжке: может, для писем, может — на будущее.       Папа помог собрать мои вещи и поблагодарил господина Деконтаж за гостеприимство. Абринна подарила мне музыкальную шкатулку из берёзового дерева: хрустальные журавли украшают зеркало в виде солнца, а механизм играет мелодию из кантаты Ювенала «Vale, Dolor».       Капитан предупредил об отплытии корабля и попросил поспешить. Сола наблюдала за прощанием в молчании и с тоской. О её меланхоличном настроении говорили поникшие крылья: они волочатся по чёрному песку, и желаемая журавлиная кайма появляется сама по себе. Я захлопнула шкатулку и подбадривающе улыбнулась ей: так прощание кажется не последним, а временным.       По правде говоря, я не рассчитывала увидеться, потому что… богатые орметри — своего рода, тоже боги, которых ты видишь единожды за жизнь. У них неисчислимая бездна дел и широкий круг друзей, в который ты не попадёшь даже концом списка.       Сола вытирает слёзы. А затем выпутывается из материнских рук и подбегает к пирсу. — Знаешь, а, может, ты и права, — объятия крепчают от каждой секунды, будто вся атмосфера ложится мне на плечи и спину давлением, — зачем им жить в облаках, когда вся жизнь происходит вокруг нас и с нами? А что если я или ты и правда встретили бога, но даже не догадываемся об этом? Мы столько кучевых облаков облетели, но так ничего и не нашли, — левое крыло инстинктивно расправляется: из него выдёргивают перо. — Может, Свеста — это на самом деле ты? — Вряд ли, — смеюсь, вытирая слёзы. — Я в этом уверена, — вместе с пером Сола нежно и по-девичьи целует меня. — Вот увидишь — мы обязательно увидимся в будущем, потому что я прилечу к тебе.       Родители — недоумённые и рассерженные — оттягивают её, и она, необычайно послушная и весёлая, не сопротивляется.       Больше наши семьи не встречались.       Когда я подходила к маме и спрашивала о приглашениях от семьи Деконтаж, мама неловко отшучивалась и уходила. Папа честно признавался, что господин и госпожа пожелали сохранять разумную дистанцию. Так что вскоре вопросы о встрече потеряли всякий смысл.       Спустя две недели после возвращения в Гризу мне пришло первое письмо от Солы. В нём она рассказывала, как прошёл её день рождения, прикрепив рисунок шатра и белое маховое перо. Я держала его под подушкой, и, после ссор с родителями, рыдая и зализывая раны, успокаивалась мягкостью опахал.       Её почерк не по-детски аккуратный и аристократический: угадать по нему бесцеремонную анархистку можно только с закрытыми глазами. Иногда в конвертах встречались хвойные веточки и цветы, иногда — красивые кусочки стекла. Я отправила Соле свою любимую брошь, найденную однажды на берегу. В письмах меня интересовало, какая погода на северных архипелагах, сколько орметри живёт в столице и как выглядит Паталь её глазами: папа рассказывал, это огромный и богатый остров, ступенчато уходящий вверх к храму. И если вглядеться с него на гору Тири, то среди облаков увидишь заброшенный город, вмурованный в вершину скалы. Современные орметри не способны туда добраться.       «Да, это город монахов — Тираль, — мои руки вытряхивают из конверта фотокарточку. — У нас каждый сезон меняются ветра: летние муссоны дуют с моря на остров, зимние муссоны — с острова на море. Так что когда выпадает снег — можно попробовать долететь до посадочной площадки».       Окончательно я потеряла навыки полёта за неделю до тринадцатого дня рождения. «Ещё неплохо продержалась», — шутила бабушка, расписывая стену речного вокзала. Я так спешила ей помочь, что едва не рухнула в канал, почему-то забыв, что не могу его перелететь. К земле быстро привыкаешь — спустя год уже не вспомнишь, как управлять крыльями в потоке.       Спустя три года письма от Солы стали приходить реже. Отец всё-таки оценил её желание строить, и выкроил место помощника проектировщика в компании. Параллельно работе, Сола училась инженерному делу в университете, чтобы, как единственный ребёнок, взять на себя управление семейным комплексом судостроения в будущем. В последних абзацах она ласково попросила прощения за занятость и обещала писать чаще.       Меня тоже приняли в университет на кафедру метеорологии, и для занятий пришлось перебраться из Гризы на второй по влиянию архипелаг. Я каждую неделю писала сообщения родителям и — по абзацу в день — Соле. Наша связь ослабевала с каждым днём, и спустя год исчезла.       В семнадцать лет я узнавала о её делах больше из новостей, чем из писем. Патальские судостроительные верфи теряли свою ценность на рынке. Новые корабли медленно строились, а старые плохо чинились из-за устаревшего оборудования. Проектировщики судов со скандалом уходили из-за плохого финансирования, и ситуация выглядела крайне безвыходно. Господин Деконтаж умер в середине зимы, и по случаю его смерти, я отправила Соле слова утешения. Через неделю пришёл короткий ответ: «Спасибо, Поля, мне тебя очень не хватает».       В день весеннего равноденствия в Гризе, и в Киффе устраивают ярмарки и карнавалы. Приезжают орметри из южных остров, и их пёстрые разноцветные крылья украшают улицы не хуже гирлянд и флажков. Торговцы строят лавки на главной площади, и музыканты играют весь день и вечер. Мои подруги толпятся в коридоре и обсуждают бронзового парня с ярко-зелёными крыльями. Он приехал из субтропических широт и продает драгоценные камни вместе с отцом.       Я выхожу из коллегии, и за запястье меня ловит восьмилетний почтальон. Не спрашивая, он вкладывает письмо в ладонь. И высоко поднимается в небо.       Шершавая бумага из хвои, дорогой конверт розового оттенка. На марке нарисована гора Тири.       Мне снова пишет Сола.       Наша переписка оборвалась, и это казалось печальным, но закономерным финалом. Я перестала ждать новых вестей, но всё-таки раз в месяц с теплотой вспоминала, как мы строили замки из песка или учились делать мёртвые петли в воздухе.       Её послание было необычайно фамильярным и многословным. Она тоже вспоминала детство, говорила о своих чувствах, о всём наболевшем и застрявшем в сердце. У неё впервые за два года неделя выходных, и впервые за два года — хорошие новости. Патальская центральная верфь завтра заканчивает испытания. Сола наконец не занята и свободна. С нежностью написано обещание: «Мы обязательно увидимся на карнавале в Киффе, — абзац заканчивает письмо, — через неделю я прилечу к тебе».       Поначалу слова о встрече кажутся несерьёзными. Конверт лежит среди учебников на столе — ладоням не хватает сил спрятать его в ящик. Но спустя два дня в коллегии начинают шептаться о судне, что должно прибыть из Паталя в Киффу. На пристани возвели странные башни, и один из рабочих, флиртуя с девушками, по секрету рассказал, что это современные муринг-мачты. Заголовки газет, ещё недавно хоронившие верфи Паталя, обещали невообразимый прорыв в судостроении.       Моим сердцем овладевает волнение, а руки перестают слушаться. Ходьба утрудняется весом крыльев, и хочется рассматривать лица прохожих, как фотографии. Мы с Мираной молча обедаем в кафе, готовясь к экзаменам. Вокруг фонтана бегали за солнечными зайчиками кошки, пока горожане не спугнули их. Они постигнуто шли мимо магазинов и бутиков навстречу пристани, будто не существует ничего, кроме дороги вперёд.       Официанты высматривали что-то в окнах, и через секунду в кафе ворвались дети, вопя и рассказывая о полёте над морем. Над горизонтом повисло странное облако. Описать его трудно, да и незачем — выйдите и посмотрите сами.       Я бегу мимо неспешных орметри. Перепрыгиваю ступени и бордюры, расправляя крылья по детской привычке. Конверт в моей ладони шелестит, как перья. Кто-то из стоящих на пристани работников говорит, что пребывающее в Киффу управляемый аэростат является подарком городу от северных архипелагов. На северном щебете — дирижабль.       С прилетевшего судна синхронно сбрасывается сотня канатов. Мужчины у подножия башен хватают их, притягивая к муринг-мачте. Окружающие с восторгом смотрят в небо: будто к земле тянут не корабль, а облако. Я протискиваюсь мимо случайных орметри, застревая маховыми перьями под шпорами. К финеллам и туфлям липнет упавшие на пристань конфетти и серпантин. Нос судна мягко упирается в край башни.       И вот я вижу её, едва узнав по белым крыльям и васильковым глазам. Немного уставшую, но всё-таки счастливую: детское желание о полёте вечном наконец исполнилось. Её хлопает по плечу мужчина в капитанской форме. Их прибытие тонет в шуме аплодисментов и свиста. Они смотрят на собравшуюся толпу сверху, как боги.       И вот мы встречаемся взглядами. Всё такими же ласковыми, как и семь лет назад.