Часть 1
14 октября 2025 г., 22:40
— Ты стал бы оплакивать меня? — тихий голос Цзян Чэна разрывает мирную тишину Юньмэн Цзян, и он уже по одному лишь резкому вдоху человека рядом понимает, тот услышал и остаток невысказанной фразы:
Если бы я наложил на себя руки.
Цзян Чэн смотрит на гладь озера, сидя на веранде, и греется в исходящем от чашки чая теплом паре.
И он ждёт…
Ждёт ответа на свой нелепый вопрос и в то же время представляет, каково это — найти покой в водах его родного дома.
Каково это — воссоединиться со своей семьёй.
Он примеряет это чувство на себя, зная, что не может его осуществить, ведь Цзинь Лин спит в своих покоях, и он не может отдать последнее, что осталось от его сестры, клану Цзинь.
— Я бы… — голос рядом с ним прерывается, превращаясь в сдавленный звук, едва слова срываются с губ. — Я бы сидел у твоей могилы. — Цзян Чэн слышит хмурость в его голосе раньше, чем видит её на его лице. — Сидел бы так долго, что мог бы составить конкуренцию молодому господину Цзиню. — Цзян Чэн смотрит на его поджатые губы, видит сузившиеся глаза и дрожащие руки.
И Цзян Чэн чувствует.
— Сичень… — это всё, что он может выговорить, горло сжато, и слова, что он хочет сказать, застревают на выходе… Он способен лишь на имя.
Способен лишь потянуться к его дрожащим рукам, потому что не может…
Не может сказать того, что хочет… Не готов…
Но он чувствует…
Он не смеет просто предполагать, что Лань Сичень чувствует то же, что и он…
Так что вместо этого он позволяет своим рукам скользнуть к дрожащим пальцам Сиченя, может лишь крепко сжать их и поднести к своим губам…
Может предложить лишь физическое утешение…
Потому что… Он знает…
Он знает, что это всё, что им когда-либо будет позволено иметь.
***
Цзян Чэн отсчитывает годы, сверяясь с возрастом Цзинь Лина. Он делает это потому, что его собственная жизнь остановилась в день, когда Юньмэн сгорел, а родители погибли. Обратный отсчет начался тогда, когда его пытали Вэни, когда он почувствовал, как рука Вэнь Чжулю смыкается вокруг его золотого ядра… Обратный отсчет начался, когда для него не осталось ничего, кроме боли. Затем он отсчитывал годы тем, сколько времени ему потребовалось, чтобы свершить месть. Потом погибли Яньли и Цзысюань, и Цзян Чэн стал отсчитывать время тем, как долго он уговаривал Цзинь Гуаншаня позволить ему забрать Цзинь Лина. Когда шисюн умер, Цзян Чэн начал отсчитывать годы по возрасту Цзинь Лина. Начал вести отсчет времени, которое должно было пройти, чтобы он наконец-то… Чтобы он наконец смог увидеть свою семью… Цзинь Лину четырнадцать, когда Цзян Чэн слышит знакомую мелодию флейты. Цзинь Лину четырнадцать, а значит, прошло тринадцать лет, и… И он чувствует знакомое притяжение демонического пути… Он знает это, потому что чувствует демоническую энергию Вэй Усяня… Даже когда находит его в чужом теле. Цзян Чэн знает… И он чувствует… Сначала облегчение. Потом вину. И сожаление… Но гнев выразить проще, с ним легче справиться, и потому он цепляется за это чувство… Вновь надевает свою маску, потому что не может позволить себе иного.)***
Их встречи назначены на полнолуние. Но сегодня, за несколько дней до срока, он уже летит в Облачные Глубины. Он нуждается в этом… Нуждается, потому что Вэй Усянь жив, и лишь тепло Сиченя способно… Способно заставить его забыть. А Сичень всегда помогает ему забыться.***
Когда Сичень приходит к нему спустя считанные дни после их ежемесячной встречи в полнолуние, Цзян Чэн сразу понимает: что-то не так. Он знает это, потому что когда-то сам совершил то же самое, вернувшись от Вэй Усяня… Он хватает его за руку и мягко вводит в свои покои, выставляет заглушающие талисманы и принимается готовить любимый чай Сиченя, потому что на том лежит тот самый отпечаток… Цзян Чэн видит это отражение в зеркале собственной души. И он понимает… Понимает, что Сичень страдает, и что его долг — утолить боль, терзающую его сердце. Он усаживается с ним на личной пристани, с дымящимися чашками в руках, и это чувство… Цзян Чэн игнорирует это чувство, потому что сейчас Сичень безмолвствует, а его руки дрожат… А он важнее любых его собственных ощущений… — Мне сказали… — голос его прерывается, и Цзян Чэн ставит свою чашку, чтобы схватить дрожащие пальцы Сиченя, — …что А-Яо… — И сердце Цзян Чэна разрывается, потому что глаза Сиченя наливаются кровью, а плечи содрогаются от сдерживаемых рыданий. — Прости, Ваньинь. — он падает вперёд, прижавшись лбом к плечу Цзян Чэна, чашка отброшена на пол, и он плачет… Цзян Чэн держит его содрогающееся тело, в недоумении хмуря брови: почему он извиняется перед ним? Что же ему сказали, чтобы привести в такое состояние? И Цзян Чэн чувствует, как в горле поднимается гнев. Потому что, что бы это ни было, замешан Цзинь Гуанъяо, а Сичень страдает. И Цзян Чэн в ярости. Спустя час Сичень находит в себе силы успокоиться достаточно, чтобы рассказать Цзян Чэну — с низко опущенной головой и пальцами, впившимися в одежду на коленях, — что ему сообщили… И Цзян Чэн вскипает пуще прежнего. Его заливает багровая пелена. Гнев пульсирует в его крови. Он чувствует как ярость его матери закипает внутри… Он в ярости, потому что Гуанъяо отнял у его А-Лина родителей, отнял его сестру и её мужа, отнял Вэй Усяня… Гуанъяо снова и снова отнимал у Цзян Чэна всё, что было дорого… Прямо у него под носом… Но его гнев полыхает за Сиченя. За то, что Гуанъяо отнял у него, за боль, что причиняет ему это знание… Он в ярости за Сиченя, потому что Сичень не ведает гнева так, как ведает его Цзян Чэн, он умеет лишь скорбеть. А Цзян Чэн не знает ничего, кроме гнева. Так что он понесёт гнев Сиченя вместе со своим собственным… Чтобы Сичень мог и дальше скорбеть.***
Цзян Чэн бежит прочь из Юньмэна, сжимая в руке меч Вэй Усяня. Он останавливается лишь тогда, когда Сичень обнимает его. Чувствует, как подкашиваются его собственные ноги. Позволяет отвести его в покои. Цзян Чэн плачет. А Сичень слушает… И когда слёз уже не остаётся, Сичень целует следы от них на его щеках… Он просит обнять его. Помочь ему забыть… Потому что тепло Сиченя на его коже, его руки на его бёдрах, его сдавленные стоны, когда Цзян Чэн оставляет отметины на его спине, и его губы на его собственных, шепчущие о том, как он прекрасен… Цзян Чэн забывает, когда Сичень погружает его в своё тепло… Потому что Цзян Чэн знает, что… Он знает, что Сичень любит… Чувствует это в том, как его грудь прижимается к его спине, когда они заканчивают. Чувствует это в том, как его руки разминают его уставшие бёдра, и во вкусе его губ, слышит это в том, как Сичень произносит его имя… Он прижимается к этому теплу, и снова плачет от осознания открывшейся правды… Плачет, потому что он не может ничего поделать со своей болью, но Сичень будет держать его. И утешать его, и Цзян Чэн… Что ж, Цзян Чэн любит… И его объятие Сиченя становится крепче от этой мысли… Потому что он любит, и он знает, что Сичень тоже любит… И он должен… Он должен сказать ему. Но не сейчас… Не тогда, когда Сичень тоже раненая душа… Не когда ему предстоит пройти через это исцеление… Потому что Цзян Чэн… Цзян Чэн не привык позволять чувствам выходить наружу, так что он подождёт, пока не сможет всё исправить с Вэй Усянем… Ведь он знает — Сичень будет ждать его.***
Цзян Чэну не хватает тепла руки Сиченя на своей талии, пока он обыскивает город Юньпин в поисках следов Цзинь Лина. Его рука с бумажным зонтом поднята, пытаясь укрыться от ливня. Сквозь шум дождя и раскаты грома он слышит лай Феи, но, обернувшись, чтобы отчитать Цзинь Лина, он замирает на месте. Фея была одна, ее шерсть стояла дыбом, а хвост яростно вилял. Все ее тело было напряжено, и Цзян Чэн… Он почувствовал, как учащенно забилось его сердце, звук его громадно отдавался в ушах, пульсация стучала в висках. Фея была одна, она никогда не бывала одна, Цзинь Лин… Цзян Чэн не думал, он просто бросился вперед, следуя за собакой, которая рванула к окраинам Юньпина. Он последовал за ней, когда та остановилась у храма, и Цзян Чэн почувствовал… Ужас от того, что он может найти, сердце бешено колотилось в груди, и он не мог дышать, потому что Цзинь Лин в опасности, а он не может… Не может его потерять. Цзян Чэн услышал приглушенные голоса из храма, и его гнев возрос, когда он узнал голос Цзинь Гуанъяо… Его измученное сердце успокоилось на йоту, когда он услышал ответ Цзинь Лина, значит, он жив. Страх медленно отступал, уступая место гневу. Он почувствовал облегчение от сознания, что не опоздал, и постучал в дверь. Услышав за ней Су Шэ, он не стал утруждать себя ответом. Вместо этого он взметнул Цзыдянь широкой дугой и рассек деревянную дверь ударом, почувствовав, как кнут встречается с чужим телом, и увидел, как Су Шэ отбросило в воздух. Он шагнул внутрь через разрушенный проем, заняв место, где стоял Су Шэ, и окинул взглядом происходящее, Цзыдянь замерцал ядовито-лиловым. — Цзюцзю! — глаза Цзян Чэна скользнули по Цзинь Лину, выискивая видимые раны, и, убедившись, что с ним все в порядке, он сузил взгляд на сей раз заметно мягче. — Неужели! Значит, теперь ты зовешь меня своим цзюцзю только, когда нужно вытаскивать тебя из передряг, да? Он цыкнул языком, глядя на виноватое лицо племянника, и быстрым взглядом оценил остальных пятерых в помещении. Его взгляд встретился с взглядом безутешного Лань Сиченя, и его пальцы дрогнули от жажды утешить того, кого он любит. Но Цзян Чэн не двинулся с места. Лай Феи и крики Су Шэ, на которого она напала, напомнили ему, где они находятся. Он свирепо закрутил Цзыдянь, услышав, как заклинатели бросаются на него с мечами. Он хладнокровно усмехнулся и, подняв правую руку, окрасил храм Гуаньинь в пурпур, поражая и отправляя в полет одного нападающего за другим. Его левая рука по-прежнему была поднята, сжимая зонт, и лишь когда враги оказались у его ног, он сложил его. Он шагнул к Цзинь Лину, который подбадривал Фею сбоку. — Ваньинь! — но он услышал звуки циня раньше, чем успел разобрать окончание предупреждения Сиченя, и, не теряя ни мгновения, ногой подкинул валявшийся меч. Левой рукой он отбросил зонт, схватил меч, крутящийся в воздухе, а правой выхватил Саньду из-за пояса. С мечом в каждой руке он скрестил их, создавая резкий звук, нарушающий мелодию циня, и мощными шагами двинулся вглубь зала. Он прекратил скрежет клинков лишь когда Цзинь Гуаняъо вышел к нему навстречу, вместо этого он взмахнул в его сторону Цзыдянем, наблюдая, как тот ловко уворачивается от духовного оружия. Цзинь Гуаняъо продолжал насмехаться над ним, уклоняясь и от меча, и от кнута. — Глава Цзян, я слышал, вы вчера устроили истерику на своей Пристани Лотоса, бегали с мечом Патриарха Илина и приказывали всем, кто встретится на пути, обнажить его. Выражение лица Цзян Чэна исказилось, а движения замедлились при воспоминании о вчерашней ночи. — Ваньинь! Не слушай его! Цзян Чэн краем глаза увидел, как Сичень пытается подняться с места, где он сидел, поддерживая безвольное тело Не Хуайсана. Цзян Чэн замахнулся Цзыдянем по Цзинь Гуанъяо, продолжавшему уворачиваться, и крикнул Сиченю, чтобы тот не вставал. Он кипел от ярости, глядя на улыбающиеся глаза Цзинь Гуанъяо. — Я слышал, никто, кроме вас, так и не смог обнажить его. И тут я припомнил кое-что весьма странное: в прошлом молодой господин Вэй никогда не носил с собой меч, каждый раз придумывая новую отговорку, когда его об этом спрашивали… Не правда ли, это весьма занимательно? Руки Цзян Чэна дрожали от гнева, пока он продолжал атаковать. Он понимал, на что намекал Цзинь Гуанъяо, понимал, что тот пытается вывести его из равновесия. Но эта рана была слишком глубока, и по мере того, как гнев вспыхивал, разрасталась и скорбь. — Заткнись! Цзинь Гуанъяо улыбался с веселым торжеством, продолжая: — Глава Цзян, вы, несомненно, выдающийся заклинатель, но, признайте, вам никогда не удавалось превзойти господина Вэя ни в чем: ни в бою, ни в культивации, и уж точно не в завоевании привязанности вашего отца. Каждое слово вонзалось в уже истекающее кровью сердце. Его колени дрожали, слезы готовы были хлынуть из глаз, но он продолжал сражаться, не мог позволить ему победить, не после того, как тот отнял у него всё. — Так скажите мне, глава Цзян, как же вам удалось превзойти его после Аннигиляции Солнца? Может быть, вы приняли какой-нибудь золотой элексир? — Цзинь Гуанъяо сделал особый акцент на слове «золотой» и лишь рассмеялся, когда лицо Цзян Чэна исказилось. Цзыдянь вспыхнула опасным белым светом, и посреди хаоса Цзинь Гуанъяо увидел брешь в его стойке. Он рванулся вперед и, пользуясь чужим отчаянием, обнажил свой меч. И вонзая его в грудь Цзян Чэна, он прошептал так, что слышно было только ему: — Ты никогда не будешь достоин этого. Ни своего золотого ядра, украденного у собственного шисюна, ни любви Лань Хуаня. Пора перестать притворяться. И он провернул меч в последний раз, когда Цзян Чэн пошатнулся, выдернув его с тошнотворным хлюпающим звуком, брызги крови полетели вслед за клинком.***
Когда клинок вонзается ему в грудь, он ощущает слишком многое. Он отшатывается, его ноги подкашиваются, и это… Это больно. Боль жгучая, обжигающая… От шока у него подкашиваются ноги, и он падает на колени. Кровь течет по подбородку, когда он кашляет. Он чувствует, как его ядро… Ядро Вэй Усяня посылает духовную энергию к ране, чувствует, как руки Цзинь Гуанъяо перекрывают его меридианы, запирая духовную энергию… И где-то в глубине сознания… Цзян Чэн ловит себя на мысли, что это уже было. Такое же отчаянное усилие тела, попытка дотянуться до ядра, которое оказывается заблокированным, недоступным… Уничтоженным… Его разум, затуманенный болью, погружается в панику… Он вспоминает, как стоял на коленях, его руки были связаны, он чувствовал удары плети, слышал смех Вэней, пока сам кусал губы, сдерживая крики… Он слышит, как они ликуют, когда кто-то приносит дисциплинарный кнут, чувствует, как он обжигает его кожу снова и снова… Он чувствует, как тело перекачивает духовную энергию, пытаясь сохранить ему жизнь, чувствует, как Вэнь Чао хватает его за волосы и заставляет поднять голову, видит его смех, когда тот приказывает Вэнь Чжулю «разобраться» с ним, и видит, как Вэнь Чжулю простирает руку к его груди, чувствует, как та сжимается внутри, и ощущает, как его ядро рассыпается в мелкую пыль… Цзян Чэн чувствует боль взрывающегося, уничтожаемого ядра. Чувствует удары плети, которые продолжают хлестать по его извивающемуся телу, он чувствует солёный вкус слёз и грязи, в которую уткнулось его лицо в попытке не потерять сознание. Когда его бросают гнить в собственных темницах, он чувствует вкус крови и жгучую боль от ран, оставленных кнутом… Он вспоминает, каково это — смотреть смерти в лицо… Он вырывается из оков паники, услышав, как Сичень зовёт его по имени. От боли, разрывающей грудь, в ушах звенит, и он слышит гулкий ток крови в собственных висках. Он чувствует прикосновение рук Цзинь Лина, слышит, как тот зовёт его, и Цзян Чэн… Ему… Ему больно. Так больно, как он клялся себе больше никогда не будет. И он осознаёт, опираясь на Сиченя и Цзинь Лина, которые пытаются заткнуть его рану, что он беззащитен перед собственной болью.***
— Ваньинь! — в голосе Сиченя отчаянная мольба, но Цзян Чэн лишь хрипит. От одной раны он не должен умереть, но он чувствует что… — Я в порядке. — он смахивает пот со лба и игнорирует явные тревожные взгляды. Он в порядке… Цзинь Лин просит у Лань Ванцзи подушку, видя, как он стискивает зубы от боли. Тело напрягается, когда он видит, как Ванцзи и Усянь усаживаются друг к другу… Как… Как бесстыдники! И вовсе не потому, что он сам мечтает о такой роскоши… Он чувствует, как Сичень нажимает на точку у его груди, останавливая кровотечение, но Цзян Чэн чувствует… Он не знает что, просто знает, что что-то… Что-то не так… Но брови Сиченя нахмурены, а глаза Цзинь Лина покраснели, и он… Он не так важен, как они, так что он отложит свои чувства в сторону. Он может разобраться с этим позже, когда Сичень больше не будет выглядеть разваливающимся, а А-Лин быть на грани слез. Он уже открывает рот, чтобы заговорить с Сиченем, как вдруг слышит шёпот Вэй Усяня. — …что нельзя рассказывать. Рот Цзян Чэна захлопывается, а глаза опасно сузились … — Что нельзя? Леденящая душу фраза прорезает напряжённый воздух. Он видит, как Вэй Усянь вздрагивает, и чувствует: Вину, гнев, оцепенение, боль, скорбь… Но гнев проще. Цзян Чэн знает гнев, носит его как доспехи… Не знает, как… Он не знает, как загладить вину, так что начнёт с гнева. — Мне что, теперь нужно пасть ниц перед небом и землёй ради тебя, Вэй Усянь? — Его тон холоден, когда он продолжает — Мне нужно рыдать от благодарности за твои жертвы? Мне не следует тебя ненавидеть?! Великий Вэй Усянь, воплощение всего, кого мой отец хотел бы видеть своим сыном! — Он видит, как Вэй Усянь сжимает кулаки, видит, как Лань Ванцзи хмурится и поднимается. — Мне следует благодарить тебя за отданное ядро, которое я у тебя никогда не просил?! Он выкрикивает это в гробовой тишине храма, видит, как Лань Ванцзи делает шаг вперёд, видит, как Сичень встаёт перед ним, заслоняя от взгляда младшего брата. — Я не… — он задыхается от слов, и храм замирает, безмолвствуя, пока Цзян Чэн плачет. — Я сдался Вэням в руки не для того, чтобы ты плюнул на мои жертвы! Воздух становится удушающим, и единственное, что он слышит — это гул крови в ушах, чувствует, как кровь стекает по подбородку от напряжения… Но поверх всего он слышит, как Вэй Усянь резко вдыхает, и… Чёрт. — Что… — и когда он смотрит на Вэй Усяня, тот тоже плачет, — О чем ты говоришь? Цзян Чэн замирает, пытаясь совладать с обнажённой правдой, висящей в воздухе. Он ищет свой гнев, хватается за это ускользающее чувство и тащит его обратно… Он не может… Он не может сделать это без гнева, хочет сказать, что это не важно, хочет швырнуть это обратно в лицо Вэй Усяню… Вместо этого: — Ты знаешь, о чем я говорю. — И когда Вэй Усянь продолжает смотреть в полном недоумении, Цзян Чэн усмехается: — Я увидел их первым. Я не идиот. Я позволил им поймать себя. Я знал… — он отводит взгляд. — Я знал, что они убьют меня, но я позволил им схватить себя… Если бы я не… — он вздыхает, — Они схватили бы тебя вместо меня. — он не говорит о том, как в бреду, почти при смерти на полу темницы, он смеялся над нелепостью всего этого, смеялся над своим отцом… Потому что смотри, кто стал защитником, отец… Не Вэй Усянь… Должно быть, ты хохочешь в гробу, видя, как ненавистный сын спасает жизнь твоему любимому А-Сяню… — Я пожертвовал ради тебя жизнью, но, видимо, это не имело значения, потому что конечно же Вэй Усянь, которого наш отец предпочитал родной крови, действительно оправдал семейный девиз Цзян, продолжил доказывать отцу, что я ничего не стою… — Вэй Усянь резко вскакивает в конце его фразы, подходит, и Цзян Чэн думает, что сейчас получит удар, готовится к пощёчине… Но вместо этого Вэй Усянь обнимает его и плачет у него на плече, беззвучно шепча бесконечные «прости». И Цзян Чэн чувствует… Его рука медленно поднимается, и вот он уже обнимает Вэй Усяня в ответ… «Я прощаю тебя» и «Я скучал по тебе» произносятся, когда они крепче обнимают друг друга.***
Когда они наконец отпускают друг друга, Вэй Усянь начинает суетиться вокруг раны Цзян Чэна, и тому приходится в который раз повторять, что всё в порядке. Он знает, что это не так. Больно, и он чувствует, как что-то странное происходит внутри. Цзян Чэн отгоняет эти мысли, чувствуя, как Сичень прикладывает руку к его лбу. Его брови нахмурены, а губы поджаты в глубокой гримасе. — У тебя жар. — его взгляд ищет взгляд Цзян Чэна, а рука опускается, чтобы коснуться его щеки, забыв, где они и кто их окружает. Забыв, что это тщательно оберегаемая тайна. Цзян Чэн прижимается лицом к прохладе его ладони. — Всё хорошо. — его собственная рука тянется, чтобы разгладить морщинку между бровей Сиченя. Он видит, как та исчезает, и губы его дрогнут, когда Сичень вздыхает: — Ты всегда так говоришь. Он уже открывает рот для ответа, как сбоку раздаётся кашель, и он разом вспоминает — где он, с кем он. Его руки стремительно опускаются, а Сичень отдергивает свою. Он смотрит в сторону и видит, как лицо Цзинь Лина заливается краской, и тот отворачивается, видит, как Вэй Усянь строит ему дразнящую ухмылку, видит Не Хуайсана, который, кажется, очнулся как раз тогда, когда они с Вэй Усянем обнимались, и теперь прячет румянец за веером… Ванцзи выглядит… Ну, как обычно выглядит Ванцзи. Вэй Усянь собирается что-то сказать, но Цзян Чэн зажимает ему рот ладонью, его лицо пылает, их так легко раскрыли перед всеми. Он кашляет и мысленно благодарит судьбу, когда в зал, поддерживаемый Су Шэ, входит Цзинь Гуанъяо, уж лучше видеть эту змею, чем выслушивать подначки Вэй Усяня… Его левая рука беспомощно свисает, а правой он тянется к пузырьку с пилюлями. Он пытается открыть его, но с помощью Су Шэ справляется быстрее. — Что случилось? Руки Сиченя сжимают его одежду, без сомнения, он задаётся вопросом, на каком они теперь счету, стоит ли ему вообще заботиться, и Цзян Чэн… К чёрту всё это, он хватает руку Сиченя и крепко сжимает, чувствуя, как тот расслабляется в его объятии, его плечи теряют напряжение под успокаивающими движениями большого пальца Цзян Чэна, водящего по его костяшкам. — Несчастный случай, — вот и весь ответ Гуанъяо. Его брови взлетают вверх, когда он замечает их сцепленные руки, и он видит, как Вэй Усянь защищающе садится перед Цзян Чэном и Цзинь Лином… — Вижу, вы все обнялись и помирились. — Его взгляд сужается на сцепленных руках. — Похоже, мы решили перестать хранить секреты, не так ли? Ванцзи встаёт перед своим братом, хмуро смотрит на Цзинь Гуанъяо и сквозь напряжение произносит: — Мгм. Но не ты. И Гуанъяо улыбается. Он открывает рот, чтобы говорить, но Цзян Чэн вдруг глохнет. В ушах стоит звон, что приглушает окружающие звуки. Он ловит взгляд Цзинь Гуанъяо и видит насмешку, скрытую за улыбкой, и тогда Цзян Чэн понимает — Цзинь Гуанъяо что-то сделал… Но он не может, не может знать… Он сохраняет спокойствие, даже пока его разум мечется, его успокаивающие движения по руке Сиченя, пока другие говорят вокруг, привязывают его к реальности… Не дают панике захлестнуть его, пока он размышляет… Он видит, как Цзинь Гуанъяо бросается к гробу. Видит, как Вэй Усянь ухмыляется и пожимает плечами. Видит, как Лань Сичень поднимается, чтобы увидеть, что скрыто внутри, плавно отпускает его руку, но Сичень сжимает её чуть дольше, вероятно, ища в ней силы, прежде чем отпустить. Он видит, как Не Хуайсана рвёт. Видит, как Су Шэ расстёгивает свою одежду… И кровь приливает к ушам, когда он видит дыры, усеивающие часть его груди. Его тело холодно, несмотря на жар, но при виде груди Су Шэ оно снова вспыхивает свежей яростью.***
Цзян Чэн чувствовал, как ярость пылает в нем с новой силой. Но, несмотря на это, его все равно била дрожь, и он видел, как глаза Цзинь Лина снова наполняются краской. И он хотел обнять его, но тело казалось таким слабым… Как будто на его плечах лежит груз всего мира. Казалось, будто он плывет против течения озер Юньмэна. Цзян Чэну казалось, что он тонет.***
— Зачем?! Слух к Цзян Чэну возвращается, когда он слышит крик Цзинь Лина. Он видит, как тот вскакивает с места и, не успев его остановить, бросается на Цзинь Гуанъяо. — Зачем тебе было это делать?! Слёзы теперь текут по его лицу, и Цзян Чэн вновь чувствует жар гнева, который придаёт ему сил, позволяя подняться, опираясь на меч. Он с трудом переставляет ноги, его тело дрожит, а на лбу проступает испарина, но он стискивает зубы и продолжает двигаться вперёд, видит, как Хуайсан оттаскивает Цзинь Лина, и видит, как Цзинь Гуанъяо обнажает свою ненависть, скрытую в глубине его души, — ненависть к собственному отцу. Цзян Чэн слушает, пока мир плывёт у него перед глазами, тело ноет… Он чувствует, как теряет контроль над конечностями, но заставляет себя держаться прямо, стискивает зубы и трясёт головой, пытаясь прогнать головную боль… Всё в порядке. Он знает, что уже не истекает кровью, но кожа горит и зудит, и Цзян Чэн думал, что это горит гнев, но этот огонь обжигает и причиняет боль… И он уже едва успевает следить за разговором. Едва различает аргументы, которые они бросают друг другу, все они говорят слишком быстро, и его мозг не успевает уловить каждое слово. Но он слышит, как повышает голос Сичень, видит, как тот вздрагивает от знакомого имени, сорвавшегося с его губ, и Цзян Чэн хочет протянуть руку и держать его за руку, пока Цзинь Гуанъяо продолжает свою историю, но его тело отказывается двигаться дальше, и он может лишь стоять и смотреть. — Какой смысл сейчас всё это говорить? — лицо Сиченя искажено болью, и Цзян Чэн зажмуривается от вида его мучений. — Я не могу с собой ничего поделать. Выпрашивать жалость, даже совершив все эти ужасные поступки, — вот какой я человек. — Закончив фразу, Цзинь Гуанъяо резким движением запястья обвил шею Цзинь Лина красной струной циня и, предупреждая, произнёс низким голосом — Не двигаться! Цзян Чэн ревёт, не выдерживая. — Цзинь Гуанъяо! От его крика кровь брызгает у него изо рта, он прижимает руку к груди и чувствует, как кровь вновь начинает сочиться, видит, как она пропитывает одежду, но игнорирует это. — А-Лин! — он хочет двинуться вперёд, но знает, что не сможет помочь, и лишь сжимает пальцы на пропитанных кровью одеждах. — Глава Цзян, не нужно так волноваться. Я ведь наблюдал, как рос А-Лин. Как и прежде, после того, как мы какое-то время побудем врозь, вы получите своего А-Лина обратно целым и невредимым. Цзян Чэн яростно скалит зубы: — А-Лин, не двигайся! Цзинь Гуанъяо, если тебе нужен заложник, я подойду не хуже! Цзинь Гуанъяо рассмеялся и покачал головой: — Нет, глава Цзян, это не так. Цзян Чэн всё видел, как в багровом тумане. — Что ты имеешь в виду? Я — глава ордена, я ценнее, чем молодой господин! — Цзян Чэн отчаянии, он знает, что не будет хорошим заложником, знает, что не может двигаться, но это не имеет значения, когда Цзинь Лин находится во власти безумца. Цзинь Гуанъяо лишь смеётся над его отчаянием: — Глава Цзян, разве тебе не показалось странным, как твоё тело отреагировало на рану, которая в норме не должна была бы представлять такой проблемы? — И Цзян Чэн замирает, потому что… Конечно, он думал об этом, но ему было не до того, чтобы подобрать слова своим опасениям, не когда люди, гораздо более важные для него, страдали. — Что ты имеешь в виду? — Цзян Чэн поражён холодом в голосе Сиченя, он видит панику в глазах Вэй Усяня, когда тот оглядывает его с ног до головы в поисках того, что упустил, смотрит на Цзинь Лина с покрасневшими глазами и видит струну циня на его горле… И Цзян Чэн думает… Вспоминает о крови, пропитавшей его одежды после того, как он заставил себя встать, думает о своей лихорадке и холодном поте, думает о ломоте в мышцах и тяжести в конечностях, и он… Он понимает… — Ты отравил меня — и глаза Цзян Чэна расширяются от ужаса. Он понимает, почему всё это кажется таким знакомым… Вспоминает, каково это — быть пойманным и замученным Вэнями, а затем оставленным умирать в грязи… Цзян Чэн вспоминает ощущение смерти и понимает, что это было именно оно… Его глаза закрываются, не в силах выдержать шквал эмоций… Когда он снова открывает их, Цзинь Гуанъяо улыбается: — Да… Тебе потребовалось довольно много времени, чтобы это осознать… — Сичень смотрит на его рану, и Цзян Чэн чувствует… Скорбь… — Глава Цзян, ты умираешь… Яд очень быстро распространился по твоей крови, проникая в органы. Ты умрёшь через пару часов. — меч Сиченя беспомощно повисает в его руке при этих словах, и, когда Цзян Чэн видит его лицо, его сердце разрывается, разрывается ещё сильнее, когда он слышит, как Цзинь Лин рыдает с его именем на устах, видит, как лицо Вэй Усяня искажается в опасной гримасе… И Цзян Чэн сожалеет…***
Ему не привыкать к сожалениям. Можно сказать, Цзян Чэн не знал в жизни ничего, кроме сожалений. Он сожалеет, что не погиб вместе с родителями и учениками, когда пал Юньмэн. Сожалеет, что не умолял Вэй Усяня остаться. Сожалеет, что не сумел спасти свою сестру. Сожалеет, что был недостаточно хорош для Цзинь Лина, жалеет, что был не лучшей заменой матери и отцу, жалеет, что говорил с ним о его родителях, вместо того чтобы молчать… Он сожалеет, что стал своей матерью, сожалеет, что поддался гневу, унаследованному от неё. Сожалеет, что не наладил всё с Вэй Усянем раньше… Но самое большое его сожаление — Сичень. Он сожалеет, что не сказал ему о своей любви. Сожалеет, что не нашёл в себе смелости показать всему миру, что любит, любил и будет любить его. Он так хотел поклониться предкам, облачённый в красные одежды рядом с ним, так хотел достичь бессмертия вместе и провести вечность в объятиях друг друга. Цзян Чэн сожалеет, что не был храбрым. И сожалеет, что не вышел за него сразу, как только представилась возможность.***
Вэй Усянь бросается к Цзян Чэну, пока Сичень застыл в оцепенении… — Диди, нельзя… — он прижимает ладонь к ране Цзян Чэна, к тёплой струящейся крови, и его голос дрожит… — Я только что вернул тебя… — шепчет он. Цзян Чэн не знает, что чувствовать. Он всегда отсчитывал годы по возрасту Цзинь Лина, Отсчитывал время до дня, когда наконец сможет умереть… И вот этот день внезапно настал, и он чувствует… Цзян Чэн чувствует пустоту… Потому что теперь он знает, каково это — снова обрести семью… Знает, каково это — любить, и он не знал, что его конец наступит как раз тогда, когда он это осознал. Не знал, когда перестал отсчитывать дни вниз и начал отсчитывать вверх. Отсчитывал дни до новой встречи с Сиченем, отсчитывал дни до приезда Цзинь Лина, и он снова начал отсчёт, когда Вэй Усянь обнял его… Но теперь он отсчитывает часы, и… Рев прорезает скорбь, обрывая слова Цзинь Гуанъяо, собиравшегося снова заговорить, и у входа в храм, на месте разрушенного дверного проёма, возник Не Минцзюэ. — Брат! — три голоса произнесли это одновременно, но с разными интонациями. Цзинь Гуанъяо задрожал от страха. Его рука дрожала, а выражение лица за секунду сменилось с высокомерного на испуганное. Лань Ванцзи, увидев возможность, взмахнул Бичэнем, и струна, удерживавшая Цзинь Лина, ослабла на его шее, а затем и вовсе упала. Цзинь Гуанъяо почувствовал, как его рука стала легче, и, замерев на мгновение, посмотрел вниз и обнаружил, что его правая кисть отделилась от предплечья. Цзинь Гуанъяо отшатнулся, брызги крови залили всё вокруг, его кожа быстро побледнела, и он с трудом подавил крик боли. Вэй Усянь потянулся к Цзинь Лину, прижал его к себе в объятия, затем взглянул на Цзян Чэна, чья рука дрожала от усилия удержать её распростёртой, и втолкнул и себя, и Цзинь Лина в окровавленные одежды Цзян Чэна. Тот осторожно обнял их, и его голос дрожал с каждым вздохом… — Спасибо…***
Цзян Чэн уже лежал на полу, когда открыл глаза в следующий раз. Он видит Вэй Усяня рядом с Лань Ванцзи, наблюдает, как они сражаются… В голове у него туман, и она раскалывается от боли… Он не понимает, что происходит, помнит лишь Цзинь Лина и Вэй Усяня в своих объятиях… — Цзюцзю… — рыдает Цзинь Лин. — Ты очнулся… — Его тело сотрясается от рыданий, и у Цзян Чэна сжимается сердце. — Ты потерял сознание, как только мы отстранились… — Он шмыгает носом и крепче сжимает руку Цзян Чэна. — Цзюцзю, это правда то, что он сказал? — Его голос дрожит, когда он договаривает — Ты правда оставишь меня? Цзян Чэн, превозмогая боль и кровь, хлещущую из груди, резко притягивает Цзинь Лина к себе в объятия и твердит лишь одно: — Прости, А-Лин… Мне так жаль… Я не хочу… Но… — он обрывает фразу, когда Цзинь Лин громко рыдает, и прижимает его к себе ещё крепче… — Мне так жаль, А-Лин… Прости, что я был недостаточно хорош… — Его глаза наполняются слезами, пока он говорит, не обращая внимания на бушующую за спиной битву… Он не знает, сколько у него осталось времени, а… А ему нужно сказать так много. — Если бы можно было всё начать заново, я стал бы для тебя лучшим родителем… Цзинь Лин рыдает: — Цзюцзю… — и крепче вцепляется в его одежды. — Не говори так! Ты для меня всё, я счастлив, что ты меня вырастил… И… О… Цзян Чэн снова плачет, на этот раз от горькой муки… Потому что он понимает: ему не суждено увидеть, как А-Лин станет главой ордена, не удастся помочь ему… Его сердце разрывается от осознания, что он никогда не увидит, как А-Лин полюбит или вступит в брак… Ему больше никогда не удастся вот так обнять его… И Цзинь Гуанъяо снова отнимает у него всё… А Цзян Чэн не в силах найти в себе гнев… Вместо него лишь скорбь и сожаления… И его тело сотрясается от муки. — А-Лин, я люблю тебя, я так сильно тебя люблю, прости меня, я люблю тебя, я так тобой горжусь… — Он захлёбывается слезами. — Цзюцзю просит у тебя прощения…***
На фоне ветра снаружи зазвучала мелодия Лебина, звон мечей стих под ее напевом… Цзян Чэн, держа в руках плачущего Цзинь Лина, повернулся к месту битвы и увидел, как Не Минцзюэ атакует всё на своём пути, как он направляется прямо к ним… Слишком поздно он осознал то, что не учёл — в Цзинь Лине течёт кровь клана Цзинь, и Минцзюэ в своём озлоблении не способен отличить его от других. Он оттолкнул Цзинь Лина за себя и, пошатываясь, поднялся на ноги, отодвигая его ещё дальше. Услышал, как мелодия Сиченя стала более тревожной, более отчаянной. Цзян Чэн из последних сил держался на ногах и, шатаясь, поднял Саньду навстречу приближающемуся к ним Минцзюэ. Рука Минцзюэ занеслась для удара, способного пробить его грудь насквозь, и он закрыл глаза. Примирившись с мыслью умереть ради Цзинь Лина… Он услышал, как Сичень кричит его имя, и мелодия возобновилась быстрее, отчаяннее… Он ждал удара, но его не последовало. Вместо этого он услышал глухой стон над собой и увидел, как Минцзюэ бьёт Вэнь Нина. Цзинь Лин подхватил Цзян Чэна и оттащил его подальше от битвы. Его сердце бешено колотилось, а лицо побледнело, когда он взглянул на Вэнь Нина и поблагодарил его… Затем Вэй Усянь, когда опасность для Цзян Чэна и Цзинь Лина миновала, свистнул, привлекая внимание Минцзюэ, и начал дразнить его. Он продолжал насвистывать незатейливую мелодию, спокойно отступая… Не Минцзюэ на мгновение застыл на месте, но с каждым шагом Вэй Усяня, его тело всё сильнее дёргалось, пока, наконец, не в силах сдержаться, он не последовал за звуком. Направление, в котором Вэй Усянь вёл его, вело к роскошному пустому гробу в глубине храма, и Цзян Чэн понял план. Если ему удастся заманить Не Минцзюэ в гроб, он сможет запечатать его. Все затаили дыхание, пока Вэй Усянь обходил гроб, не прекращая свистеть и постукивать по крышке перед Минцзюэ. Он терпеливо ждал, всё так же свистя, и Цзян Чэн перестал дышать… Спустя целую вечность Не Минцзюэ медленно наклонился. Вскрик, раздавшийся от того места, где стоял Не Хуайсан, пронзил тишину храма. Все головы повернулись к нему, и все увидели, как Су Шэ, воспользовавшись суматохой, попытался скрыться с Цзинь Гуанъяо на спине, увидели окровавленный клинок и дергающееся тело Не Хуайсана, который хватался за ногу. Цзян Чэн выругался про себя, его грудь тяжело вздымалась от усилий, хотя он ничего не делал, лишь наблюдал… И он понимал, что времени у него мало… Он хотел, прежде чем умрёт, сказать Лань Сиченю… Но не сейчас, не здесь. Их взгляды встретились среди хаоса, рука Сиченя сжала рукоять меча. Цзян Чэн кивнул. Он знал, что Сичень спрашивал, в порядке ли он, сможет ли он продержаться ещё немного… И Цзян Чэн не собирался сдаваться. Не раньше, чем скажет… Не раньше, чем признается. Пока они безмолвно общались взглядами, Не Минцзюэ понял, кого несёт на спине Су Шэ. Из его горла вырвался хрип, его тело развернулось от гроба, и, словно порыв ветра, Не Минцзюэ ринулся вперёд, его ладонь устремилась к голове Цзинь Гуанъяо. В мгновение ока Су Шэ подцепил носком брошенный меч, наполнил его духовной энергией и одним резким движением вонзил клинок в грудь Не Минцзюэ, достаточно, чтобы шокировать его и заставить замереть. Су Шэ перекинул Цзинь Гуанъяо и швырнул его в сторону Сиченя, схватил свой меч и взмахнул им, целясь в нить, соединявшую голову Минцзюэ с телом. Это был бы великолепный ход, сэкономивший им время, если бы только меч Су Шэ не разлетелся на куски при ударе. Не Минцзюэ пробил Су Шэ насквозь, едва он смог восстановить равновесие. Пока жизнь покидала его глаза, он развернулся, позволил телу рухнуть на пол и, следуя за запахом крови, направился к Сиченю, где спрятался трусливый Цзинь Гуанъяо. Дыхание Цзян Чэна прервалось, он должен был… Сделать что-то… Он засуетился, обыскивая свои одежды… Знал, что у него есть что-то, что может помочь… Вытащив флейту из рукава, он крикнул имя Вэй Усяня: — Держи! — только и сказал он, потянувшись к своему золотому ядру, и с опозданием осознал, что Цзинь Лин, должно быть, открыл его меридианы, когда он был без сознания. Он пропустил энергию по телу, чтобы иметь возможность двигаться, и изо всех сил швырнул флейту, возвращая ее хозяину. Глаза Вэй Усяня блеснули, и, не теряя ни мгновения, он начал играть, остановив движения Минцзюэ. С помощью циня Лань Ванцзи Не Минцзюэ отвернулся от Цзинь Гуанъяо и, шаг за шагом, направился назад к пустому гробу. Вэй Усянь и Лань Ванцзи следовали за ним, и в тот миг, когда он рухнул внутрь, они одновременно пнули лежавшую на земле крышку, и та с грохотом захлопнулась на гробу. Цзян Чэн с усмешкой наблюдал, как Вэй Усянь устроился сверху и плавно начал наносить вереницу заклинаний, покрывая гроб с низу до верху. Успешно заточив Не Минцзюэ внутри. Лишь тогда, когда рычание мертвеца постепенно стихли, Цзян Чэн позволил себе расслабиться и облокотиться на Цзинь Лина.***
Веки Цзян Чэна сомкнулись, сохраняя остатки сил в дремоте. Вспышки боли вновь и вновь заставляли его пробуждаться, а тело сотрясала дрожь, пока Цзинь Лин пытался ухаживать за ним. Цзян Чэн чувствовал, как духовная энергия циркулирует в его теле в попытке успокоить и исцелить раны. Но он также ощущал, как, достигая повреждённого места, энергия будто иссыхала и растворялась в ничто. Какой бы яд ни подсунул ему Цзинь Гуанъяо, он пожирал любую духовную энергию, приближавшуюся к нему, не позволяя ей исцелить раны. И потому он мог лишь сидеть, пропуская энергию по меридианам, поддерживая работу органов, пока она прерывисто пульсировала. Он мог лишь сидеть и покупать себе время… Из-за сомкнутых век текли слёзы. Он знал, что умрёт, знал, что ему не суждено жить, но ощущение того, что он держится… Что висит на натянутой и готовой порваться нити жизни, лишь бы продлить своё время на час, не больше… Цзян Чэн смертельно устал. Но он должен был ждать… Должен был продолжать направлять энергию… Должен был держаться так долго, как только сможет… Он не позволит Цзинь Гуанъяо пережить его. Он не позволит…***
Он вздрагивает от крика. Раздаётся возглас: — Сичень-гэ, позади! Цзян Чэн слышит скольжение металла и хлюпающий звук, когда клинок вонзается в плоть. Он видит, как Сичень погружает лезвие в грудь Цзинь Гуанъяо. Он наблюдает, как Цзинь Гуанъяо, шипя, произносит: — Я никогда не думал причинить тебе вред! Он выдёргивает Шоюэ из своей груди, кровь стекает по лезвию, когда оно с грохотом падает на пол. — Лань Сичень! — это вырывается у Цзян Чэна ещё до того, как он осознаёт, что происходит. Он лишь видит, как Цзинь Гуанъяо отступает к гробу, видит, как кровь из его отсечённой конечности капает на гроб, разрушая заклинания, сдерживавшие Не Минцзюэ. Он может лишь смотреть, пока его собственное сердце замирает и снова бешено бьётся, с широко раскрытыми глазами, когда Не Минцзюэ вырывается из гроба и сжимает бледную руку на шее Цзинь Гуанъяо, а затем тянется к запястью Сиченя. — Прочь, Сичень! Его тело судорожно дёргается, он пытается что-то сделать, но ноги больше не слушаются, руки горят огнём, дыхание становится всё более прерывистым, и он может только смотреть… Цзинь Гуанъяо отталкивает Сиченя, и тот, в ошеломлённом состоянии, отступает на несколько шагов, прежде чем осознаёт произошедшее. Он видит, как Не Минцзюэ ломает шею Цзинь Гуанъяо и падает на землю с бездыханным телом в руках. Он видит, как меч Ванцзи пронзает статую Гуаньинь, и та падает на гроб, заменяя разбитую крышку, Вэй Усянь снова запечатывает его. Цзян Чэн обмяк от облегчения, закашлялся и выплюнул на пол рядом с собой полный рот крови. — Цзюцзю! — Цзинь Лин крепко обнимает его. — Пожалуйста, нельзя… — он снова рыдает. Вэй Усянь, закончив с запечатыванием, бросается к Цзян Чэну, садится рядом с Цзинь Лином и берёт брата за руку… Его тело сотрясается от сдерживаемых слёз… А Цзян Чэну… Больно, его тело горит, но он чувствует себя любимым… Поэтому он улыбается им… — Вэй Усянь… Присмотри за А-Лином… — Он сжимает его руку… Они обмениваются понимающими кивками… — Всё в порядке, шисюн. В следующей жизни… Давай… — Его снова пробивает кашель. — Давай снова станем братьями. — Вэй Усянь рыдает, прижимая руку Цзян Чэна ко лбу, он кивает… — В следующий раз я буду лучше, Цзян Чэн… Клянусь. — Цзян Чэн просто улыбается, потому что знает, что Вэй Усянь говорит искренне… — А-Лин, будь слушайся Вэй Усяня… Хорошо? — Цзинь Лин кивает с заплаканными глазами. — Конечно, цзюцзю. — И Цзян Чэн жаждет больше времени… Но он чувствует, как угасает, и бережёт остатки сил… Он должен сказать ему, прежде чем время истечёт. С этой мыслью он смотрит, как Сичень опускается на колени перед ним, как дрожащими руками забирает Цзян Чэна у обезумевшего Цзинь Лина, чувствует, как его пальцы нащупывают запястье. Он чувствует, как Лань Сичень оценивает повреждения его тела, чувствует, как его духовная сила устремляется к остаткам яда, что разъедает его органы, чувствует, как она рассеивается, даже не коснувшись. — Сичень… — Тот поднимает на него полный ужаса взгляд, и сердце Цзян Чэна сжимается, ведь Сичень потерял названного брата, сражался с телом другого, а теперь теряет и его самого — всё в одну ночь, и он чувствует… Раскаяние. Цзян Чэн свободной рукой касается его щеки, вздыхает, прижавшись к его теплу, его холодное тело впитывает чужой жар. — Всё хорошо… — Сичень ничего не отвечает. Он качает головой, прижимает свой лоб ко лбу Цзян Чэна, позволяет слезам течь по его щекам и умоляет. — Нельзя… Не сейчас, когда… — Слова застревают у него в горле, и Цзян Чэну больно… — Я даже не успел сказать тебе, что я… — Он рыдает… и Цзян Чэн проклинает Цзинь Гуанъяо, проклинает то, что тот снова отнял у него что-то, проклинает то, что не может перестать причинять Сиченю боль… И он скорбит… Скорбит по будущему, которое могло бы быть… — Я люблю тебя, — говорит Цзян Чэн в пространстве между их лицами, чувствует, как Сичень вздрагивает, и его дыхание обрывается, застревая на губах. — Я тоже люблю тебя, — шепчет он в ответ. — Я хотел… — Его слёзы льются все сильнее, когда он представляет себе возможное будущее, Понимая, что его отнимают у него точно так же, как когда-то отняли золотое ядро. И всё это из-за одного человека… Цзян Чэн просто хочет, чтобы Сичень знал. Знал, что он сгорает от любви к нему. Что он искренне любит его. Что хотел вечности с ним. — Я хотел преклонить колени перед нашими предками… Дыхание Сиченя снова сбивается, и Цзян Чэн улыбается при мысли о том, что могло бы быть… — Мы ещё можем это сделать, А-Чэн… Сердце снова замирает от такой близости, он жаждет, чтобы они поняли это раньше, пока он не истекал кровью в объятиях Сиченя. Чтобы и до смерти он мог слышать «А-Чэн» всю оставшуюся жизнь… — А-Хуань, — отвечает он, и это имя так легко сходит с его языка, что ему больно… — Я хотел достичь бессмертия с тобой, провести вечность в твоих объятиях… — он целует его один, два, три раза, чувствует вкус слёз на губах и уверен, что Сичень чувствует вкус его собственных… Его сердце снова пропускает стук, когда он видит, как Сичень тянется к своей налобной ленте, и молча наблюдает, как Сичень оборачивает её вокруг его запястья, прямо над Цзыдянем. Он улыбается и тянется, чтобы снова поцеловать его… И его дыхание становится тяжёлым. — А-Хуань… — И Цзян Чэн вспоминает ту ночь на причале, когда Цзинь Лин был ещё младенцем, самое начало их отношений. — Ты будешь оплакивать меня? — он слышит, как Сичень сдерживает рыдание, и усмехается. — Неужели ты думаешь, что я не буду? Цзян Чэн качает головой. — Я знаю, что будешь… — он закрывает глаза, ощущая тепло его тела рядом. — Я умру вместе с тобой, А-Чэн… Его глаза открываются в шоке… Он качает головой, глядя на Сиченя, и сурово хмурится. — Не говори этого… Не получив ответа, он отстраняется, берёт лицо Сиченя в свои ладони. — Не смей… — слёзы снова блестят в его глазах. — Ты не можешь. — Я отдал своё сердце тебе давным-давно, — Сичень тоже берёт его лицо в свои ладони. — Если тебя не станет… — Он зажмуривается. — То и моего сердца не станет… — Он качает головой, снова наклоняется, дышит в губы Цзян Чэна и шепчет — Как я могу жить без своего сердца? Цзян Чэн отчаянно держится за него. — А-Хуань… И Цзян Чэн хочет… Он так отчаянно хочет жить… — Моё сердце твоё, Сичень, так что… Ради меня… — он чувствует, как силы быстро покидают его. — Ты должен жить. Он продолжает плакать. Он хочет так, как никогда раньше не хотел… Он хочет провести вечность в объятиях Сиченя. Хочет восстановить братские отношения с Вэй Усянем. Хочет увидеть, как Цзинь Лин женится и станет лучшим главой, чем был он сам… Он не хочет уходить… Но он чувствует, как слабеет его сердце, и ему нужно, чтобы Лань Сичень жил… — Пообещай мне, А-Хуань… Что ты будешь жить ради меня… — сердце продолжает сбиваться, дыхание становится прерывистым… Он знает, что времени осталось мало, но ждёт ответа. Он должен дождаться этого обещания… — Я обещаю, сердце моё… — И Цзян Чэн снова целует его, медленно, он чувствует на губах вкус их слёз, и он любит… Он любит так сильно, что сердце готово разорваться… Он продолжает целовать его, даже когда веки тяжелеют, даже когда сердце замедляется, затем сбивается… Даже когда чувствует, как Сичень пытается удержать его, а его рука ослабевает и безвольно падает… И Цзян Чэн угасает.
