Ловля бабочек

Руби всматривается в чашку. Круговорот мелких частичек молотого кофе продолжает двигаться по траектории недавно бывшей здесь чайной ложки. Получившаяся спираль расползается по поверхности молочно-орехового оттенка, образуя воронку, гипнотизируя собой её болящие после бессонной ночи глаза. Она назвала бы себя уставшей. Даже измотанной. Но сердце стучит быстро-быстро. А цвета кажутся ярче, несмотря на рассредоточенность взгляда и лёгкий тремор рук. Это бодрит. Может быть, слишком сильно. Руби медленно потягивается, прислушиваясь к ощущениям в теле. Оно поддаётся неохотно, и стоит ей поднять повыше руки и как следует вытянуться, напрягая все мускулы, голова сразу же отзывается неприятным гудением в висках. Синеволосая морщится, опуская руки, и снова смотрит на стынущий напиток на столе. Кофейная воронка уже почти распалась, оставив лишь ленивые разводы на поверхности. Она вздыхает, и тёплый, чуть горьковатый пар касается её лица. Мысли – вялотекущие и густые, как патока. Похмелье вгрызается в затылок, но это не единственное, что её терзает. Она поднимает взгляд к лестнице, ведущей наверх, в спальню Клаасье. Там — спящая женщина, которая, сама того не ведая, держит Руби в плену. Пальцы дальнобойщицы, всё ещё дрожащие, сжимают ручку кофейника чуть сильнее, чем нужно, когда она наливает для Аманду кофе. Руби боится, что рискует так запачкать её стол, но ещё больше она боится того, что сейчас увидит Клаасье вновь — заспанную, растрёпанную, с синяками под глазами, с этой её проклятой улыбкой, которая каждый раз выбивает почву из-под ног. Со смазанной тушью и лямкой сорочки, сползающей с худого плеча. С родинками-созвездиями. В комнате полумрак. Там, за пределами их маленького мира, сегодня будет пасмурно, — вчера они послушали прогноз по радио —, но тонкие лучи утреннего света всё же пробиваются сквозь хлопья облаков, ложатся на пол неровными полосами. Аманду спит. Её волосы разметались по подушке, пшеничные, блестящие, чуть спутанные, и Руби невольно задерживает дыхание, словно боится спугнуть красоту момента. Клаасье выглядит такой уязвимой. Не той, что обычно играет словами и взглядами, ускользая от всех, кто пытается её поймать. Словно бабочка, всласть напившаяся нектара, не удержалась и прикорнула на том же цветке. Руби знает: бабочки живут недолго. Она садится на край кровати, и матрас слегка прогибается под её весом. Её взгляд скользит по лицу Клаасье — по скулам, по чуть приоткрытым губам, по длинным ресницам, которые дрожат, будто она видит что-то во сне. Руби хочется *сцеловать* эту дрожь. Дальнобойщица тянет было руку, желая коснуться её щеки, убрать прядь волос с точёного лица, но конечность, будто обретя собственное сознание, замирает в воздухе. Нет. Это потом, когда она проснётся. Не хочется напугать её, разбудив вот так. Вместо этого пальцы Руби находят тонкое запястье Клаасье, лежащее поверх одеяла. Она проводит по нему, едва касаясь, словно проверяя, существует ли Аманду на самом деле. Кожа у Клаасье тёплая и мягкая. Бархатистая, как персик, и такая же медовая на вкус. От этих мыслей в груди Руби разливается жар, смешанный с болью. «Дура», — думает Руби и усмехается, как висельник перед восхождением на эшафот, — «Какая же я дура… влипла по уши». Её мысли — как тот кофейный водоворот. Никак не осядут, не улягутся где-то на дне подсознания. Женщина вспоминает, как звонко Клаасье вчера смеялась, когда они сидели с ней, бок о бок, там, внизу. Аманду чувствует себя комфортно и расслабленно, когда она окружена мужчинами. Те всегда смотрят на неё сально и вожделенно, как на трофей. Их взгляды, их слова, их руки, тянущиеся слишком близко… Конечно, она имеет полное право флиртовать, и, в последствии, трахаться, с кем ей вздумается. Но как это может нравиться?.. Быть в их глазах одним только мясом, напрочь лишённым ума. И ведь Клаасье старается соответствовать. Склоняет голову и моргает, кокетливо поводит плечом. Задаёт наиглупейшие вопросы, а потом удивляется очевидному ответу. Наклоняется, будто бы не понимая, какой ракурс открывается на её декольте. Ладно уж, всё она понимает. И Руби не должна злиться. Не должна, потому что Мисс Танцовщица Оранская никогда не принадлежала никому. И, может быть, никогда не будет. Она вольна искать и мужского, и женского внимания теми способами, которые доставляют ей удовольствие. Игра в дурочку? Да пожалуйста… И почему от этого так сдавливает лёгкие, словно из них разом откачали весь воздух? Когда Классье уводит кого-то к себе в номер, остальные выпивающие провожают эту пару разочарованными, завистливыми взглядами. Какая-то часть самолюбия Руби приятно польщена при мысли о том, что этим кем-то всё чаще оказывается она сама. И всё-таки, какая глупость. Состязаться с друзьями за внимание этой дрянной девчонки, пусть и не открыто. Покрываться мурашками под её томным взглядом из-под ресниц. Безумие. И идиотизм. Чувствует ли она, любительница абсента, опиоидов и сладкого забытья, хоть что-то? Теплится ли там, в её зрачках, осознание того, что она делает с ними всеми?.. Осознание того, что жизнь их катится в… — Руби? — Голос Клаасье хриплый, сонный, и Руби вздрагивает, отдёргивая руку. Танцовщица Оранская приподнимается на локтях, морщась от света. Она ждёт, пока глаза привыкнут к обстановке комнаты, и, наконец, смотрит на свою гостью. Уголки её губ чуть приподнимаются, — Чёрт, моя голова... Который час? — Пол второго. Кофе принесла, — Руби кивает на чашку, стоящую на прикроватной тумбочке, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — Подумала, тебе пригодится. Клаасье фыркает и медленно садится, обхватывая голову руками. Сорочка сползла с плеча, полностью обнажив грудь с одной из сторон, и Руби отводит взгляд, чувствуя, как сердце отбивает свой нервозный марш. — Ты ангел, — едва ли не шепчет Клаасье, потирая виски, — Спасибо. Только давай не будем… Не будем продолжать вчерашние разговоры. Не с утра. Руби не знает, какие эмоции в ней сейчас побеждают. Ей сладостно и тепло от нежного обращения от Аманду, ей трепетно и тоскливо от её худенькой оголённой ключицы, ей горько и обидно от того, как прелестное существо напротив не желает менять свой странный, сбивчивый уклад жизни, будто не осознавая, что паутина в любой момент может окутать её, бабочку, с головы до пят. — Какие разговоры? — Руби протягивает ей чашку. Запах кофе мешается с духотой и лёгким ароматом духов Клаасье — что-то ванильное, с ноткой табака. — Ты знаешь, — Клаасье берёт чашку, но не пьёт, просто греет руки, — Ну, как я «играю с огнём», и всё такое прочее… — Она лениво поводит ладонью в воздухе, словно отмахиваясь и от неприятной ей темы, и от похмелья, — Сегодня я не буду пить абсент… Только вино. Вино — было бы в самый раз, согласна? И улыбается, глядя в кофейную гладь. Улыбка Клаасье всегда немного печальная… Как у мученицы, той, на разноцветных витражах. Руби молчит. Ей грустно. Она хочет сказать что-то резкое, хочет спросить, зачем Клаасье всё это делает. Играет людьми, будто в шахматы. Ставит на чёрных… Потом – на белых… Но она не спросит. На трезвую голову — точно нет. Да даже под дулом пистолета, быть может, ей не удастся раскрыть рта. Вместо этого дальнобойщица смотрит на её руки — тонкие, с длинными пальцами, с облупившимся бардовым лаком на ногтях. И, не удержавшись, касается их снова: проводит пальцем по костяшкам, медленно, словно извиняясь за свою слабость. Аккуратно притягивает холёную кисть к своему лицу, нежно касается губами бледных, сине-фиолетовых узоров на её запястье. Доказательство того, что она жива, — тонкая вязь вен, гоняющая по телу кровь. Жива… В среднем бабочки проживают две-три недели. — Руби, — Мисс Танцовщица Оранская смотрит на неё с грустной улыбкой. В её глазах — ни тени упрёка или насмешки. Только вселенская усталость. Руби пугают эти карие глаза. В полумраке они кажутся чёрными и кукольными. И мёртвыми. — Я просто... — Руби вздыхает, гладит пальцами белую руку Клаасье, поднимаясь прикосновениями выше, к сгибу локтя, — Ты же знаешь, что это опасно. Ты будишь в них дух соперничества. И если в пьяной драке один грохнет другого — это пол беды. Но могут сорваться и на тебе. За то, что провоцируешь. — Знаю, — Клаасье отпивает кофе и поджимает губы. Она косится на тумбочку в поисках сигарет. Ей, должно быть, мучительно хочется закурить. Как и всегда. Взгляд Аманду вмиг сделался тяжёлым и гипнотическим, и она вновь вперилась им в свою собеседницу. — Это игра, Руби. И я знаю, как в неё играть. — А если проиграешь? — Слова вырываются быстрее, чем Руби успевает их остановить. Она чувствует, как напрягаются мышцы лица. Чувствует, как учащается пульс. Дальнобойщица ненавидит себя за то, что не может скрыть, как сильно её всё это задевает. За то, что беспокоится за бабочку, предпочитающую себе в партнёры пауков. Её беспокойство оправдано, но бессмысленно и беспощадно. Да и Аманду явно может позаботиться о себе. Может дать отпор. Но едва ли она сделает это. Просто-напросто не захочет. Ей не нравится быть хищной, прожорливой тварью, наделённой этим пластичным, чудовищно прекрасным телом. Ей не нравится томящая нежность. Не нравятся опаляющие вдохи. Клаасье наверняка предпочитает мозолистые, сильные руки, сдавливающие горло до хрипа. И резкие, пробирающие до самого позвоночника, грубые толчки. А ещё она предпочла бы умереть. Они с Руби никогда не обсуждали этого. Но она *знает*. Красивая женщина смотрит на Руби долго, слишком долго. Потом ставит чашку на тумбочку и тянется к любовнице, касаясь её щеки. Её пальцы горячи от чашки, но это прикосновение обжигает по совершенно другой причине. — Ты слишком много думаешь, — тихо говорит Клаасье, — и слишком многого от меня хочешь. Я не могу дать тебе то, чего ты хочешь. Я просто не умею. Руби замирает, будучи не в силах вдохнуть. Она возразила бы, если бы могла одолеть силу *её* притяжения. Но Руби — олень, выбежавший на дорогу прямо перед грузовиком. Засмотревшийся на свет фар. Она не может. Не может. Клаасье нетерпеливо тянет её на себя, вздыхает, будто бы недовольная неподвижностью дальнобойщицы, аккуратно целует, прикрыв глаза. Её ресницы дрожат совсем рядом, щекочут щёку, и это почти невыносимо — близость, но невозможность быть *близкими*. — Я тебя люблю, — шепчет Руби, и её голос ломается. — Ты же знаешь. Клаасье не отвечает. Она просто смотрит, и в её глазах — то-ли смех, то-ли грусть. Неизвестность, что Руби не может расшифровать. А потом Танцовщица Оранская откидывается на подушку, закрывая глаза. — Давай поспим ещё, — говорит она тихо. — Я так устала. Устала… Руби кивает, хотя её собеседница этого не видит. Она сидит на краю кровати и смотрит, как Аманду дышит — ровно, спокойно, будто весь этот разговор был лишь сном. Ночью ей снилось, что Клаасье — русалка. Как в легендах и мифах. Она лежала на берегу, и в её соломенных волосах запутались ракушки и водоросли. Жабры на её шее трепетали, и она барахталась на месте, отчего-то не пытаясь отползти обратно, к воде. Её губы синели, и острые длинные зубы выглядывали из-под них, когда она шипела от боли удушья. Потом русалка запустила перепончатые пальцы в свою клоаку, и изо рта её вырвался сладостный стон. Умирая, она содрогалась в оргазменной неге. У Руби точно будет бессонница.

***

Месяцем позже она скажет копу падре Мадре, что Клаасье легко было бы заменить. И даже Гарри Дюбуа не сможет распознать её ложь. Ещё бы. Руби училась у лучших. У несравненных.