Hanging Tree/Дерево висельника

      — Что-то еще тревожит тебя, Уилл? Сегодня вечером ты кажешься беспокойным.       Уилл горько рассмеялся.       — А когда я бываю спокоен, доктор Лектер? — спросил он.       Доктор принял этот довод и уголки его губ дрогнули в слабой улыбке, не достигшей, впрочем, глаз. По крайней мере, Уилл так предполагал, хотя и не потрудился проверить. Улыбки Ганнибала так редко бывали искренними, что, казалось, не стоили того, чтобы терпеть почти болезненный дискомфорт от долгого зрительного контакта.       — Скажем так, более беспокойный, чем обычно? И, пожалуйста, Уилл, зови меня Ганнибалом. Мы же друзья, не так ли?       Уилл переменил позу, поерзав на стуле, чувствуя себя ужасно неловко, несмотря на мягкость кресла.       — Друзья, ведущие неофициальные, непринужденные беседы как минимум три раза в неделю, которые как две капли воды похожи на терапию, — едко напомнил Уилл. Поскольку он избегал смотреть Ганнибалу в глаза и наблюдал за его ртом, он отчетливо видел, как губы изогнулись в гримасу недовольства, которая, готов был поклясться Уилл, была куда более искренней, чем предыдущая улыбка.       — Если тебе не в радость мое общество, Уилл, тебе стоит лишь сказать об этом. Я не стану навязывать свое общество тому, кто не желает его.       Уилл покачал головой и на мгновение даже сумел встретиться с ним глазами, прежде чем его взгляд снова ускользнул.       — Нет, я не это имел в виду… Прости, это было грубо и нечестно. Я рассказываю тебе вещи, которые никогда не сказал бы терапевту. Вообще-то, я рассказываю тебе вещи, которые, как я думал, не скажу никому. И мне нравится это, — он сделал неопределенный жест рукой, очерчивая пространство просторного кабинета. — Я просто не слишком… силен в дружбе. Ганнибал. — Он добавил имя как жест примирения, и губы собеседника вновь дрогнули.       Он рискнул бросить быстрый взгляд в глаза мужчины — они были того странного оттенка багрово-карего, к которому Уилл никак не мог привыкнуть. Уилл машинально сравнил этот цвет с оттенком не до конца высохшей крови и тут же одернул себя. Не все вокруг — место преступления, и неправильно было относиться к одному из своих немногих друзей подобным образом. Это помешательство чистой воды.       Помешательство.       — Я считаю, ты справляешься восхитительно хорошо. Я очень ценю наши встречи и уверен, ты понимаешь, что я столь же разборчив в окружении, сколь и в еде.       Уилл тихо рассмеялся в ответ, всего лишь короткий выдох.       — И я подхожу под критерии отбора? — пробормотал он, внутренне поморщившись от собственной неуклюжей игры слов. Ганнибал величественно склонил голову, вежливо изобразив интерес.       — Безусловно, Уилл.       Искренняя теплота, почти веселье, в его голосе заставили Уилла покраснеть. У него было смутное чувство, что Ганнибал мастерски скрывает свои эмоции. Никто не может быть настолько спокоен и собран постоянно. Это одна из причин, почему Уиллу было так трудно его читать, — драгоценная, желанная передышка от нежеланной какофонии чувств-мыслей-секретов, что наполняют его голову в присутствии всех остальных. И все же он дорожил теми редкими мгновениями, когда Ганнибал позволял мельком увидеть свои истинные чувства сквозь холодные стеклянные стены его публичного костюма.       Ганнибал прятался так же, как и Уилл, но Уилл не был уверен, почему.       — И, как твой друг, который крайне озабочен твоим благополучием, я хочу понять, что тебя тревожит, чтобы помочь. Это твои головные боли? Кошмары? Стресс?       Все то, в чем Уилл неохотно признавался на предыдущих сеансах. Все вместе удачно складывалось в картину безумия.       Уилл снова коротко фыркнул.       — Вариант Д: все вышеперечисленное, — сухо признал он, а затем на секунду закрыл глаза, пытаясь собрать мысли во что-то более связное, а не в бессмысленное нытье. — Моя голова ведет себя как неисправная батарейка, которая течет и разъедает те крохи здравого рассудка, что у меня остались. Становится хуже. Теперь я не могу спать по ночам, и я не уверен, так ли это плохо, потому что, по крайней мере, это прерывает кошмары.       Он выпалил все это скороговоркой, в надежде, что сказанное все разом быстро прозвучит не так уж жалко. Ганнибал кивнул, и отсутствие осуждения в тех чертах его лица, что Уилл мог разглядеть, заставило его немного расслабиться. У него было лицо друга, а не очередного доктора, жаждущего разобрать его поврежденный мозг на части, чтобы понять, как он работает.       — Ах, да, кошмары, — понимающе повторил Ганнибал. — Вокруг чего они сосредоточились в последнее время? Ты упоминал, что элементы твоих расследований иногда проникают в них. Это продолжается до сих пор? Я помню, ты сейчас занят делом, которое приписывают Чесапикскому Потрошителю, так? — спросил Ганнибал; его голос, как и всегда, звучал спокойно и мерно. Уилл моргнул — и снова оказался там, на месте преступления.       — Да, — вот и все, что он сказал, потому что знал: детали Ганнибал уже услышал от Джека, а остальное прочитает в его глазах. Уилл никогда не встречал никого, кто достиг понимания эмоций на столь глубинном уровне, что и он, но Ганнибал был близок. К тому же ему помогала несокрушимая выдержка и природное обаяние — вещи, которых Уиллу так отчаянно не хватало. — Но это не он, — добавил он бесцветно, и одна из безупречных бровей Ганнибала поползла вверх в немом вопросе.       — Если ты так уверен, могу я спросить, почему Джек же настаивает, чтобы объявить это работой Потрошителя?       Уилл закатил глаза. Ганнибал намеренно прикидывался недогадливым; этот человек был готов на все, чтобы спровоцировать Уилла на резкие слова о начальнике. Это было даже забавным и становилось неким катарсисом в те дни, когда Джек был особенно невыносим.       Сегодня — один из таких дней.       — Тебе прекрасно известно, как отчаянно Джек хочет поймать этого типа. Это заставляет его видеть то, чего нет — и поверь, уж я кое-что смыслю в этом. Но это… это не Потрошитель.       Ганнибал кивнул, словно принимая его слова на веру, — чувство освежающее, — хотя почти наверняка наигранно. Уилл готов был поставить на что угодно, что у Ганнибала был безупречный покер фейс, если бы не одно — но: он бы ничего не ставил именно из-за упомянутого безупречного покер фейса. Уилл был почти уверен, что Ганнибал уничтожит его в любой игре, какую бы Уилл ни выбрал.       — У тебя очень хорошее чутье на подобные вещи, — легко согласился Ганнибал. — Но я должен спросить, что внушает тебе такую уверенность. Мне говорили, что мужчина был связан струной от фортепиано, а его… печень, кажется, была извлечена. С хирургической точностью, как мне сообщили.       Он сказал это с неким клиническим отстранением, словно речь шла о чем-то столь же эмоционально ярком, как чихание. Уилл фыркнул.       — Не каждый хирург — Чесапикский Потрошитель, даже те, кто убивает людей и забирает их органы ради забавы. Уверен, вы это знаете, доктор Лектер, — едко ответил он Ганнибалу, вспомнив его собственное прошлое в медицинской сфере. Губы Ганнибала изогнулись в улыбке согласия. — К тому же, у того мужчины был цирроз. Потрошитель никогда не берет органы, не находящиеся в идеальном состоянии. Думаю, сама мысль о несовершенной добыче оскорбляет его. — Он мрачно улыбнулся этой мысли, а затем продолжил задумчиво: — К тому же, это было слишком… не неряшливо… безыскусно, пожалуй. Не было глубинного посыла, никакого замысла.       — И ты полагаешь, что Потрошитель движим стремлением создавать из своих жертв произведения искусства? — мягко подтолкнул его Ганнибал. Уилл замешкался, а затем покачал головой.       — Не думаю, что он движим хоть чем-то. Он не действует импульсивно — уровень детализации и аккуратности его убийств показывает, что это не то, что он делает из-за зависимости, которую не может контролировать. И иногда между его «сериями» проходят долгие промежутки. Ему не нужно убивать постоянно — только когда он сам того желает. Думаю, для него это такое же хобби, как живопись или вязание для других людей.       — Интересный взгляд. Ты не представляешь его кровожадным зверем, как это делает Джек, — деликатно заметил Ганнибал. — Ты описываешь его почти что благородным.       — Не благородным. То, что он делает, не благородно, — поспешно поправил его Уилл. — Он хорош в этом, но это не делает его хорошим.       Ганнибал принял этот довод с бесстрастным выражением на лице.       — Понимаю. Но отсутствие мастерства в этом убийстве заставляет тебя полагать, что Потрошитель не причастен. Оно недостаточно «хорошо», — сказал он, используя собственные слова Уилла. Тот кивнул.       — Думаю, это кто-то, кто хотел, чтобы убийство приписали Потрошителю, но не был достаточно умен или искусен, чтобы должным образом подражать его стилю. Струна от фортепиано была запоздалой мыслью — у того парня она была в доме, он зарабатывал на жизнь настройкой инструментов. И связывание было произведено post-mortem — как, впрочем, и извлечение органа. Смерть жертвы была быстрой и простой — удар чем-то тяжелым по затылку. Потрошитель — садист; он никогда не сделал бы ничего подобного, — объяснил Уилл, слова, стоило ему начать, теперь лились быстро. — Ощущение от сцены было подобно взрыву горячего гнева и ревности; сиюминутная вспышка. Потрошитель холоден. Полагаю, это муж или любовник кого-то, с кем тот «пианист» спал, кто-то достаточно умный, чтобы попытаться скрыть это под чужим именем post-factum — или достаточно глупый, учитывая, как он справился. Вероятно, врач, да, судя по разрезам, но не особо хороший. Да и муж из него не лучший. Довольно-таки заурядно.       Он вздохнул, почти не пытаясь скрыть разочарования, но вскоре осознал, как это звучало, и быстро добавил:       — Ужасно, я имею в виду. Но заурядно.       Ганнибал, казалось, видел его ложь насквозь, но поджал губы и не сказал ни слова.       Это была не совсем ложь, на самом деле. Уилл и правда считал убийство ужасным. Кроме того как лезть под каждую юбку, эта жертва ничего не сделала, чтобы заслужить такой смерти, ничего такого, что делают другие — причиняя боль, ломая, уничтожая. Просто, когда Уилл думал об убийстве, его первая мысль была не о мрачности сцены. Его вторая мысль — тоже, и третья, и четвертая. Может, это от того, что он побывал в сознании стольких убийц, а может, это просто его собственная изуродованная психика, но он стал довольно равнодушен ко всему этому. Для него это была лишь — заурядно — прерванная человеческая жизнь.       Это не значит, что он хотел, чтобы кто-то еще об этом знал. Люди и так считали его сумасшедшим.       — Думаешь, этот человек, кем бы он ни был, появится в твоих снах, Уилл? — спросил Ганнибал, возвращаясь к началу их разговора.       — Нет. В нем нет ничего по-настоящему… навязчивого, полагаю. Мне не пришлось погружаться слишком глубоко, чтобы его раскусить; он, если можно так выразиться, убийца поверхностного сорта. Я вижу во снах лишь тех, в ком могу утонуть.       Что ж. Ганнибал и так знал, что он сумасшедший.       — Таких, как Хоббс, — легко предложил Ганнибал, действительно приняв это тревожное заявление так же спокойно, как и все остальные заявления Уилла. — Или Тобиас Бадж.       Он выбрал милосердный путь, предлагая Уиллу легкий выход, если тот захочет им воспользоваться.       Уилл подумал о том, что Ганнибал только что слушал почти десять минут то, как он рассуждал о заурядности скучного убийства, и ни разу при этом его не прерывал и не пожаловался. Этот человек заслуживает чего-то за свои труды, и Уилл знал, что его сны — это лакомый кусочек для любого уважающего себя психиатра.       — Таких, как Потрошитель, — откровенно ответил Уилл. — Иногда другие, но Потрошитель… он приходит чаще всего, — прошептал он, думая о вороно-олене, что преследовал его в снах, о шелесте перьев и запахе свежей крови, остающихся в ушах и горле еще долгие часы после пробуждения. Ганнибал кивнул, и в его глазах, когда Уилл на мгновение осмелился взглянуть, был задумчивый мерцающий свет.       — Как ты думаешь, почему твое сознание выбирает его в качестве фокуса, Уилл?       Уилл вместо ответа покачал головой, пытаясь прочесть названия на корешках книг на полке в другом конце комнаты. У него совсем ничего не получалось, но он и так знал их наизусть— каждый корешок отпечатался в его памяти. Книги казались безопасными, и у них не было глаз, которые ему пришлось бы избегать.       — Не знаю. Я поймал всех остальных; может, он застрял в моей голове, потому что все еще бродит на свободе. Все еще убивает, — уклончиво ответил Уилл наконец.       Но, разумеется, Ганнибал видел его насквозь.       — Я однажды пообещал, что никогда не буду лгать тебе. Я надеюсь, ты окажешь мне ответную любезность.       Это укололо. Уилл поник и заерзал в кресле.       — Это не ложь, не полная ложь. Просто… это не единственная причина. — Прикусив губу, он нервно теребил манжеты рубашки. — Можем мы вернуться к этому в другой раз? Уверен, мой час уже истек, — неуклюже попытался он уйти от вопроса. Его час истек час назад, тут же понял он, взглянув на часы. Ганнибал не проронил ни слова.       Мгновение тишины, а затем — тихий вздох.       — Если ты согласишься действительно вернуться к этому позже. Очевидно, это источник страданий, и с ним необходимо разобраться.       Уилл покорно кивнул, уже придумывая фальшивое чрезвычайное происшествие, которое позволит ему сбежать до этого момента, если возникнет необходимость.       — Прекрасно. Увидимся на следующей неделе, Уилл.       Уилл слабо улыбнулся и ретировался.       — О чем ты хотел бы поговорить сегодня вечером, Уилл? — спросил Ганнибал. Он всегда спрашивал — таковы правила вежливости, но Уилл знал: к концу сеанса не будет иметь значения, с чего он решил начать. Ганнибал будет направлять и маневрировать разговором так, чтобы Уилл говорил обо всем, что тому нужно. Уилл изредка замечал это до конца сеанса, ловя легкую улыбку удовлетворения на губах мужчины. Одна из немногих искренних его улыбок, что видел Уилл.       Манипуляции этого человека были поразительны. Уилл задавался вопросом, оказывает ли он столь же тщательное воздействие на всех своих пациентов. Уиллу почти жаль их, если это так.       Итак, Уилл мог бы начать с чего-то простого — как поживают его собаки, какую рыбу он вчера поймал, что он ел на обед (забавная тема, он иногда останавливается на ней, когда хочет шокировать Ганнибала рассказами о консервантах и глутамате натрия). Если он так и сделает, Ганнибал будет раздражен — в своей собственной, тонкой манере, и направит Уилла к его реальным проблемам более твердой рукой, чем обычно. Этот человек был невероятно мелочен, пусть это и был трудно разглядеть, если не искать специально. Уилл — параноидальный ублюдок, так что да, он искал.       Он прочистил горло, устремляя взгляд вниз, на свои руки, теребящие слишком длинные рукава рубашки. Он почувствовал себя ребенком; привычка была старая родом из раннего детства — займи хоть чем-нибудь руки и успокоишься. Психиатр такого уровня, как Ганнибал, наверняка уже делал всевозможные заметки об этом в своей голове. Однако вслух он ничего не сказал, и Уилл был втайне благодарен за это.       Он почти убедил себя отказаться от того, что собирался сделать, рассказать Ганнибалу о своем бутерброде с соусом болоньезе и посмотреть, как тот сморщится. Он заставил свой рот двигаться, прежде чем успел передумать окончательно. Он так отчаянно хотел, чтобы кто-то знал, кто-то, кто не отвернется от него, а Ганнибал всегда видел его в самом худшем свете. Если в мире и есть кто-то, способный понять Уилла Грэма, так это Ганнибал Лектер.       — У вас есть метка души? — поспешно выпалил он, морщась от того, как громко прозвучал его голос.       Возможно, впервые за время их знакомства Ганнибал выглядел слегка ошеломленным. Мгновение — и его прохладное спокойствие вернулось на место подобно доспеху, но теперь в изгибе его брови читался укор.       — Это очень личный вопрос, Уилл, — одернул он, и Уилл вздрогнул, снова опуская взгляд на замусоленный краешек рукава в своих пальцах. — Однако, — снисходительно добавил Ганнибал, прощая оплошность с обычной для себя уверенностью, — я уверен, ты в курсе, что единственные задокументированные случаи отсутствия меток были обнаружены у диагностированных социопатов, обычно — с насильственным криминальным прошлым. Так ли ты меня воспринимаешь, Уилл?       И хотя голос его звучал добродушно-насмешливым из-за оплошности Уилла, тот поспешил исправиться:       — Нет, конечно нет. Я просто пытался… — он сдался, и закатил измятые рукава, показывая Ганнибалу свои бледные запястья, нетронутые там, где должна быть метка. Где у всех, у каждого нормального человека, была метка. — Я уверен, ты видел мое дело, так что уже знаешь, но для большинства людей увидеть это своими глазами… это другое.       Долгое мгновение Ганнибал молчаливо разглядывал запястья Уилла, прежде чем, хитроумно наклонив голову, все-таки умудрился на долю секунды встретиться с Уиллом глазами. Его собственный взгляд почти мягким — настолько, насколько Ганнибал вообще может быть мягким, а Уилл знал, что это совсем немного. Этот человек гладкий и скользкий, как лед, и почти столь же холодный. Но не столь же прозрачен, к сожалению. Это должно было бы встревожить Уилла, но вместо этого он нашел это отчасти утешительным. Когда он впервые встретил Ганнибала, то посчитал его просто чопорным, хотя и доброжелательным. То, что Ганнибал теперь показывал свою холодность — Уилл считал это его естественным состоянием, — доказывало, что мужчина хоть немного, но доверял ему.       — Это было в твоем деле, да, — просто сказал Ганнибал. — Я не нахожу это вызывающим дискомфорт, если ты боишься этого.       Ну хоть так, понял Уилл. Он любопытен и спокоен, и это все, что он позволил Уиллу увидеть, но оба чувства искренни. Уилл перевел дух.       — Большинство людей — находят. Я и так был странным ребенком, и это не помогло ситуации. Я начал носить рубашки с длинными рукавами, как только понял, но иногда я недостаточно осторожен и люди все равно замечают, а я, в свою очередь, не могу не ощущать, как они на меня смотрят. Как бы я ни старался, — пробормотал он с горечью.       — Чистая эмпатия, — мягко предположил Ганнибал, и Уилл напряженно кивнул. — Что они чувствуют, Уилл? Что чувствуешь ты, когда они смотрят?       — Страх, — немедленно ответил Уилл. — Отвращение в некоторых случаях, беспокойство — в других. Жалость; думаю, жалость — самое худшее.       Ганнибал задумчиво хмыкнул.       — Почему жалость — худшее? Большинство людей возненавидели бы страх или отвращение. Это явно негативные эмоции, — мягко надавил он. Уилл покачал головой.       — Я привык к отвращению и страху — я чувствую их каждый раз, когда смотрю на жертву и пытаюсь воспроизвести случившееся. Это естественные, первобытные эмоции. Но жалость… Это эмоция, построенная на фундаменте предполагаемого превосходства, — роскошь, доступная лишь тем, кто подходит под стандарты общества. Это почти оскорбительно. Они думают, что это делает меня сломленным, — он указал на свое запястье. — А это не так. Я и действительно сломлен, но не из-за этого.       Даже Алана, со всей своей симпатией к нему, глядела на свой собственный небесно-голубой браслет, скрывающий то, что Уилл уверен, было меткой души столь же прекрасной и яркой, как и она сама, а затем переводила взор на его голую руку — и чувствовала жалость. Жалость, расцвеченную состраданием и искренней заботой, но тем не менее жалость.       Ганнибал положил прохладный палец на запястье Уилла, проводя по синей вене его линии жизни. Уилл вздрогнул и отстранился, но быстро успокоился, не уловив ни страха, ни отвращения, ни жалости в выражении Ганнибалового лица. Он не мог точно определить, что чувствует в данный момент этот человек, но это — не жалость, и лишь за это Уилл уже был благодарен.       Он заметил, как манжета рубашки мужчины слегка сдвинулась от этого движения, и ощутил легкий укол разочарования, прежде чем сам успел это до конца осмыслить. Не то чтобы он думал, что Ганнибал может быть таким же, как он, но он все же надеялся… Элегантная гладкость черного браслета резко контрастировала с цветом его рубашки — насыщенным оттенком артериальной крови. Уилл сглотнул и отвел взгляд, пытаясь спрятать свое глухое разочарование там, где Ганнибал не смог бы его найти.       — Ты не сломлен, Уилл Грэм. И уж точно не сломлен этим.       Ганнибал произнес это с такой уверенностью, будто это было фактом, записанном в одном из его медицинских учебников, который любой желающий мог бы, пожелав проверить, прочесть. Уилл не отдернул руку, пусть и хотел, ощущая слабый прилив благодарности: у Ганнибала демонстрировал уверенность, которой сам он был лишен. Он позволил мужчине продолжать касаться кожи там, где, сколько он себя помнит, никто не дотрагивался, и через минуту-другую позыв бить и бежать ослабел. Он чувствовал себя почти комфортно, на самом деле. Легкое прикосновение Ганнибала к чувствительной кожи ощущалось, он вынужден был признать, даже приятно.       — Возможно, тебе она просто не нужна. Ты не из тех, кто позволяет судьбе решать что-либо за себя, — произнес Ганнибал, и Уилл был почти польщен его словами.       Ганнибал произносил слово «судьба» так, будто это было чем-то ужасно неприятным, и Уилл молча согласился. Великое множество людей полагали, что, стоит им найти свою родственную душу, как все само встанет на свои места и они будут жить долго и счастливо. Уилл, однако, идиотом не был. Он видел пары, которые были друг к другу жестоки; они ненавидели, пытались причинить боль любыми способами, а некоторые доходили и до убийства. Метки — это шанс на связь, а вовсе не несокрушимый контракт, заключенный силой радуг и солнечного света. Уилл не знал, при наличии выбора, захотел бы он все-таки получить метку души.       — Почему ты не носишь браслет? Те, у кого есть доступ к твоим записям, узнали бы в любом случае, но ты бы не сталкивался с осуждением со стороны остального, ограниченного в своих суждениях, общества.       Ганнибал казался искренне заинтересованным. Уилл усмехнулся. Он знал, что улыбка вышла более диковато-кривой, чем было социально приемлемо.       — Потому что я не собираюсь прятаться. Если они боятся меня из-за того, что я не могу контролировать, то с чего бы мне беспокоиться об их мнении или сохранении их душевного равновесия?       Ганнибал окинул его долгим взглядом, и в его глазах промелькнуло что-то… Уилл не успел схватить эту эмоцию, ощутив лишь ее смутную холодную тень на своей коже.       — Я не боюсь тебя, Уилл, — тихо сказал он.       Жесткая усмешка Уилла погасла, смягчившись от удивления. Вся его свирепость вдруг разом иссякла под оглушительным признанием Ганнибала.       — Да. Я знаю, — так же тихо ответил он. — …Спасибо.       — Она у вас есть, да? — спросил Уилл, суетливо указывая на свое запястье, когда Ганнибал вопросительно склонил голову. — Я имею в виду, вы носите браслет, так что, конечно, да, но… каково это? Для вас?       Ганнибал мгновение молча разглядывал его; его глаза оставались холодны и абсолютно пусты. Уилл, застигнутый моментом озарения, неожиданно понял, что прямо сейчас Ганнибал решает — солгать или нет. Уиллу стало любопытно, зачем тому могло понадобиться врать сейчас.       — Я всегда считал ее не более чем отметиной на коже. Родимым пятном, если говорить простым языком.       И Уилл уверен, что это был честный ответ, в основном из-за того, что он был лишен всяких прикрас. Большинство людей пустились бы в поэтические рассуждения о чувствах умиротворения и предвкушения, которые они испытывали от одного вида или прикосновения к своей метке, но Ганнибал не проявил подобного восторга. На самом деле, он показывал то же прохладное спокойствие, что и всегда, и это — не просто дымовая завеса, скрывающая нечто большее. Уилл никогда не видел кого-либо настолько равнодушного по отношению к метке собственной родственной души.       Из-за этого он на пару секунд пожалел родственную душу Ганнибала — совсем чуть-чуть, — но все же в большей мере испытал облегчение от того, что у него есть хоть один собеседник, который не собирается потчевать его сентиментальной чепухой.       — Так ты не ощущал, ну знаешь… вспышки? Чувства, впечатления, что-то вроде того? — спросил он, и губы Ганнибала растянулись в снисходительной улыбке.       — Большинство людей подобного никогда не испытывают и за всю жизнь, Уилл. Я не исключение. Столь сильные связи довольно редки, несмотря на то, чему учат нас сказки, — говорит он, позволяя насмешливости проскользнуть в голос. Уилл слышал несколько истории о парах, способных делиться мыслями и даже воспоминаниями в дополнение к эмоциям. Вот только Уилл знал: это не просто сказки. — Почему ты спрашиваешь?       Уилл нервно провел рукой по волосам, испытывая жгучее желание встать и пройтись по комнате, но, вместе с тем, он не хотел с грубостью отнестись к личному пространству Ганнибала. Он знал, что тот считает такие действия грубыми, и поэтому в духе некоего извращенного товарищества Уилл пытался идти ему навстречу. Ганнибал спускал ему с рук его причуды, а он — прощал Ганнибалу его.       — Если я скажу тебе кое-что, ты можешь пообещать никому не рассказывать? Даже Джеку? Особенно Джеку.       Ганнибал выглядел весьма заинтригованным, — именно этого Уилл и ожидал. В разуме Уилла и так уже было чрезмерно много темных уголков, о которых Джеку было известно. Возможность забраться в те, о которых тот еще не ведал, должна была казаться заманчивой, особенно для кого-то вроде Ганнибала. Уилл хорошо осознавал, что у мужчины было нечто вроде комплекса превосходства, укрепленного и поддерживаемого тем простым фактом, что он и в самом деле превосходил большинство из своего окружения. Ему нравилось быть умнейшим в комнате; ему нравилось держать все карты в руках.       Именно поэтому Уилл вообще рискнул. Ганнибал собирал секреты, как дракон — золото, и рассказать Джеку означало бы обесценить сокровище. Ганнибал любил знать то, чего не знают другие, и любит насмехаться — разумеется, скрытно и так изящно, что большинство бы и не поняли — над ними из-за их невежества.       Этот мужчина был куда большим говнюком, чем Уилл сперва подумал.       — Конечно, Уилл, — заверил его Ганнибал с великодушной улыбкой, словно это и не он голодно капал слюной при мысли о том, чтобы заполучить еще больше власти над Уиллом. Уиллу нравился этот мужчина, но он не был. Помимо комплекса превосходства, Ганнибал Лектер был определенно одержим контролем.       — Я… Я ощущаю их. Эти чувства. Импульсы, — осторожно признался он.       Ганнибал принял озадаченный и, возможно, немного разочарованный вид.       — Мы обсуждали твою эмпатию во всех подробностях на наших прошлых сеансах, — произнес он почти раздраженно, явно недовольный, заявлением, которое, как казалось, не оправдало его ожиданий. — Распространение твоего дара на сферу связей родственных душ не невозможно и даже не маловероятно. Такие связи — основа эмоций для многих людей.       Уилл на мгновение задумался о том, не позволить ли Ганнибалу считать, что он просто драматизирует и раздувает трагедию из-за отсутствия у себя метки, а затем оставить тему. Однако мысль странным образом задела его. Ему никогда не было особо важно, что о нем думают другие, при условии, что они были согласны оставить его в покое, но ему было важно то, что думает о нем Ганнибал. Он хотел, чтобы этот мужчина уважал его. Ганнибал будто даже нравился ему, так, как, кажется, не нравился больше никто.       — Не связи других людей, — говорит он, переводя дыхание. — Свою собственную.       Он с интересом наблюдал, как недоумение медленно сменилось зарождающимся чувством захватывающего откровения, а губы Ганнибала дрогнули, когда выражение лица из недовольного медленно переменилось в задумчивое.       — Уилл, ты показал мне свое запястье. Ты говоришь, что ты установил связь со своей родственной душой и можешь чувствовать ее даже без метки?       Ганнибал явно нашел эту идею захватывающей. Уиллу было почти жаль разрушать его иллюзии, но, с другой стороны, было крайне забавно поправлять этого мужчину — такие шансы выпадали редко.       — Вообще-то, я… она у меня есть, — тихо признался он. — Метка, я имею в виду.       Ганнибал снова искоса глянул на его запястье. Уилл заерзал, натягивая рукав еще дальше, пусть и руки его уже были полностью закрыты. Это стало инстинктом — не позволять людям смотреть.       — Она просто не на запястье.       Выражение лица Ганнибала, возможно, было самым странным из всех, что Уилл когда-либо видел, в основном потому, что это было вовсе не выражение, — по крайней мере, не такое, к каким он привык. Лицо Ганнибала каким-то образом было одновременно абсолютно пустым и, вместе с тем, отражало невероятную сосредоточенность. Не было обычной хитрой непостижимости, намекающей, что он скрывает от всего мира нечто, простым смертным непонятное; не было и масок, которые он надевал, пряча свои истинные чувства. Это не было похоже на удар о глухую стену: это было подобно взгляду в бездну.       И одно это выражение лица запустило по крайней мере дюжину до сих пор молчавших тревожных звоночков в глубине сознания Уилла. Он не был уверен, что стало этому причиной.       — Я никогда не слышал о подобном, — сообщил ему Ганнибал, и Уилл практически почувствовал, как тот усилием воли подавил свой профессиональный интерес, заменяя его теплым участием мудрого друга. Уилл знал, какой из этих тонов — настоящий, но проявленные Ганнибалом эмоции были не столь фальшивы, как обычно, и поэтому он закрыл на это глаза. — Но связи, в которых партнеры способны ощущать эмоции друг друга, как я припоминаю, известны своей необычайной силой.       Уилл коротко и горько рассмеялся.       — О, она сильна, да, это один из вариантов. Невыносима — ближе к истине. Я и так чувствую слишком много, а с этим... Ты знаешь, что говорят о цветах? — Синий оттенок метки символизировал безмятежность, зеленый — забота, желтый — радость; судьбу рисовали на коже человека всеми цветами радуги, без особого внимания к его желаниям. Ганнибал кивнул. Конечно, он знал, с досадой подумал Уилл. Этот человек, вероятно, знал о метках родственных душ больше, чем Уилл когда-либо смог бы узнать, учитывая его историю и профессиональное образование. — Моя метка черная. Лишь черный и алый, и больше ничего.       Красный — страсть. У него был самый темный из оттенков красного, который Уилл когда-либо видел. Поглощающий, подумал он, как живой красный цвет пасти чудовища прямо перед тем, как оно сожрет тебя целиком. Черный... что ж, Уилл никогда не встречал никого с черной меткой души, но были всякие теории, которые он сам сочинял, размышляя, что может означать черный.       Ни одна из них не была особенно оптимистичной.       — А расположение? Она должно быть в уникальном месте, раз до сих пор никто не заметил, — подтолкнул Ганнибал. В голосе его прозвучало нечто, совсем непохожее на легкий интерес. Его ликование от того, что он единственный, кто знает секрет Уилла, было хорошо скрыто, но все же не настолько, чтобы Уилл не смог ощутить его привкус.       Уилл безрадостно улыбнулся и резко взмахнул рукой, наблюдая, как глаза мужчины расширились, когда своим жестом он охватил почти все свое тело.       — Практически везде, кроме запястий. Именно поэтому я... — он указал на свою мешковатую рубашку с длинными рукавами и темные брюки. — Скажем так, люди одаривали бы меня совсем другими взглядами, если бы увидели меня в плавках.       Или голым, подумал он, хотя и не собирался озвучивать эту конкретную часть вслух.       Оценивающим взглядом Ганнибал неторопливо смерил Уилла с ног до головы. Уилл предположил, что мужчина, должно быть, пытается определить точное расположение метки и вариации ее значения. Он был не настолько тщеславен, чтобы думать, будто Ганнибал воображал сейчас Уилла в плавках — или в чем-то более откровенном.       — Могу представить, — задумчиво пробормотал Ганнибал. — Какова форма твоей метки?       Вопрос прозвучал без всякого выражения, и Уилл усмехнулся той нетипичной некорректности вопроса, за которой Ганнибал пытался скрыть собственное нервное напряжение. Будто бы хороший доктор был слишком взволнован и боялся, что не сможет сдержаться, и оттого не стал тратить силы, чтобы цензурировать свою реакцию.       — Это ужасно личный вопрос, не так ли, доктор Лектер? — подразнил он, эхом повторяя слова мужчины с предыдущего сеанса. Когда Ганнибал коротко кивнул, в самом деле принимая слегка смущенный вид, Уилл вздохнул и сдался: — Ничего, я уверен, никому другому ты рассказывать не побежишь — иначе бы вообще не начал говорить. Но... возможно, будет проще просто показать. Ты не против?       Он пробежался пальцами по пуговицам, и Ганнибал бросил на него нечитаемый взгляд.       — Нисколько, — протягивает он после долгой, тягостной паузы.       Уилл встал, и только когда половина пуговиц уже была расстегнута осознал, насколько блистательно отвратительная это была идея — раздеваться перед своим очень гетеросексуальным другом, не говоря уже о том, что тот еще и неофициально играл роль его терапевта.       О, боже, что он вообще творил? Он никому никогда не показывал — одна из многих, многих причин, по которым он оставался столь же неуклюжим и неискушенным в вопросах романтики, как и тогда, когда все еще думал, что все девчонки — противные, вредные бестии. Он никогда не хотел никому показывать, даже если это и означало избавиться от жалости. И в свои лучшие дни он не выносил чужих взглядов; никогда в своей жизни он не думал, что кто-то умудрится убедить его обнажиться подобным образом. Но нет, его и убеждать не пришлось — сам предложил.       Он бросил взгляд на Ганнибала, но тот вновь выглядел совершенно невозмутимым, терпеливо держа взгляд лишь на уровне лица Уилла, пока тот продолжал раздеваться. Как всегда сама вежливость; доктор Лектер сохранял такое выражение лица, словно стоял и скучал в очереди в банке, а не наблюдал, как его (не)пациент раздевается. Покраснев от смущения, Уилл все-таки продолжил. Это первый раз, когда кто-то кроме членов его семьи увидел бы его метку.       В первый раз, когда он ощутил чужую жалость, она исходила от его собственной матери. Он никогда не видел жалости в Ганнибале, ни разу за все время их знакомства, и он вдруг подумал, что, возможно, эта эмоция была слишком банальной для утонченного вкуса мужчины. Он хотел надеяться, что дело лишь в этом.       Наконец Уилл дрожащими пальцами расстегнул рубашку и распахнул ее. Снять ее полностью не представлялось никакой возможности — пальцы кошмарно дрожали, а в руках вдруг не осталось никаких сил, и как только Ганнибал как следует осмотрит, он застегнет ее так быстро, как сможет; это-то он сделать в силах… Хотя бы это.       Ганнибал смотрел на него с... не существовало подходящих слов, чтобы описать это чувство. Самое близкое к этому: «очарованно».       Паутина смоляно-черных ветвей опутывала всю его грудь. Он знал, что ветви шли дальше, продолжаясь на спине, нежные побеги вились вверх, оплетая плечи, и корни изящно спускались вниз по бедрам. Метка была везде, кроме запястий, сказал он, и говорил он чистую правду.       — Дерево, — прошептал Ганнибал.       Уилл скользнул быстрым взглядом по своей метке. Она действительно напоминала дерево с багровыми листьями-слезинками (кровь) и угольно-черными ветвями (рога). Листья медленно, по-осеннему опадали (убийствозамыселсмертьтакмногосмерти). Прямо над его сердцем красовалась симметричная точная копия самого органа — почти мультяшная, словно какая-то причудливая валентинка — и резко выделялась на фоне ветвей, обвивающих ее.       — Это прекрасно, Уилл, — произнес Ганнибал, и в его голосе сквозило неподдельное восхищение. Уилл покраснел. Он был невероятно благодарен хотя бы за одно то, что Ганнибал не попытался прикоснуться к ней; Уилл уже исчерпал свою квоту на личный контакт на сегодня, давно переступив границы своей зоны комфорта.       Уилл часто задавался вопросом, что это за человеком должна быть его родственная душа, чтобы вырезать такую зловещую метку на его коже. Чем больше метка, тем сильнее связь, тем сильнее влияние другого партнера. Он задумался обо всех отметинах, которые когда-либо видел — пастельные цветы, мерцающие бабочки, нежные слова любви и связи.       А у него — кошмарное дерево прямиком из Хэллоуин-тауна.       — Можно? — спросил он, многозначительно пожимая плечами, и после медленного кивка Ганнибала, поспешно принялся застегивать пуговицы. Он поколебался, пытаясь решить, стоит ли садиться ли снова, но когда Ганнибал лениво указал на незанятое кресло, отказаться показалось грубым.       — Ни разу за всю мою жизнь я не встречал никого с меткой столь великолепной, — сказал Ганнибал. — Те, кто жалеет тебя, — глупцы. — Уилл залился еще более ярким румянцем и опустил голову, смущаясь от теплых слов. — И тот, кто держит твое сердце, кажется мне весьма везунчиком.       Уилл прикусил губу от столь интимной похвалы.       — Он бы с тобой не согласился, — тихо признался он. Взгляд Ганнибала стал острее. Уилл почувствовал это, хотя успел заметить лишь как Ганнибал слегка дернул подбородком — мимолетный знак удивления.       — «Он»? — переспросил Ганнибал, и Уилл застенчиво кивнул.       — Это не проблема, верно? — осторожно спросил он, останавливая взгляд где-то на нахмуренных бровях Ганнибала. Его несколько туманная сексуальная ориентация — еще одна вещь, которой он предпочитал не делиться с людьми; не столько потому, что они могут быть шокированы, а оттого, что это было не их ума делом. Ганнибал быстро развеял его тревоги:       — Нисколько. Не думай обо мне столь низко, Уилл. Я просто обдумывал подтекст, связанный с местоимением, — он окинул Уилла проницательным взглядом, но спустя мгновение с подозрением сузил глаза. Уилл осознал, что все это время глядел Ганнибалу в глаза, и, от резкого удара шока, быстро опустил взор. — Уилл, ты знаешь, кто твоя родственная душа?       На одно мгновение Уилл задумался, не солгать ли. Он знал, что Ганнибал видит его насквозь, и он уже довольно испытал терпение мужчины, увиливая от правды сегодня.       — Да, — тихо сказал он, и за одним этим словом таился целый ворох запутанных эмоций. Он знал, Ганнибал сможет разобрать каждую, рассматривая их точно под микроскопом.       — И ты не сказал ему? Он бы не отверг тебя, в этом я уверен, — произнес Ганнибал, словно сама такая возможность была нелепа. При озадаченном выражении лица Уилла Ганнибал сухо заметил: — Ты сокровище, милый Уилл. Ни один мужчина с каплей здравого рассудка не смог бы отвергнуть тебя. — Мгновение он лишь разглядывал Уилла. — Вы встречались? Он тебе не понравился? Он ведь не причинил тебе боль?       Его лицо потемнело, — у него часто появилось это выражение, но лишь когда он думал, что Уилл не смотрит. В Ганнибале была сдержанная свирепость дремлющего хищника, готового поднять голову и напасть при любой провокации. Уилл едва ощущал ее большую часть времени, но сейчас она определенно была здесь.       — Нет, нет. Это... мы не встречались.       — Ты знаешь его, но вы не встречались? Ты уверен? — переспросил Ганнибал ошеломленно. Уилл несчастно кивает. — Почему же?       Уилл опустил взгляд вниз на свои сцепленные, дрожащие руки.       — Я знаю, кто он — ну, вроде того — но не где он. И… — Он сглотнул. — Возможно, мне не стоит этого выяснять. — Ганнибал продолжал неотрывно смотреть на него. — Он... Я чувствую его, иногда, хотя ничего для этого не делаю. Он словно... просачивается. Я знаю, это редкость, но с моей эмпатией и силой связи... Я чувствую его, и это... Он по-настоящему счастлив, только когда причиняет боль людям.       — Уилл… — осторожно начал Ганнибал, и в этом простом слове была тысяча не заданных вопросов. Уилл снова судорожно сглотнул, и сжал руки так сильно, что побелели костяшки.       — Это Потрошитель, Ганнибал. Моя родственная душа — Чесапикский Потрошитель.       Он никогда не говорил этого вслух. Это прозвучало странно, эхом расходясь по комнате, пусть и было произнесено лишь шепотом.       — Неужели?       Слабость реакции Ганнибала поразила Уилла. Он вздрогнул всем телом и откинулся на спинку креслу, когда наконец осмелился взглянуть на Ганнибала, то увидел ту странную пустоту, что показалась, когда Уилл признался, что у него есть метка. Это не совсем шок, задумчиво рассматривая его, решил Уилл. Это больше походило на то, что Ганнибал не совсем знал, какое выражение следует принять, и поэтому выбирал не изображать ничего вообще. Уилл слышал о таком у психопатов — когда они не могли вовремя прочитать, какая эмоция ожидается от них в определенной ситуации, они отключались и не показывали никаких эмоций вовсе. В некотором роде, это было защитным механизмом: такая реакция была безопаснее, чем показать не ту эмоцию и заставить людей нервничать. Нервные люди имели свойство замечать и понимать больше — в разы больше того, что ты мог позволить им понять.       И в самом деле, чем больше Уилл узнавал Ганнибала, тем больше он замечал, как тот без особых усилий манипулирует другими и носит больше масок, чем можно было бы увидеть на целом балу-маскараде. Ганнибал и в самом деле был скорее холоден, чем просто спокойно-прохладен, и он, должно быть, имел психически нездоровый склад ума, если был готов без всяких комментариев слушать эмоциональные тирады Уилла о местах преступлений. Он демонстрировал несколько явных признаков антисоциального расстройства личности.       С другой стороны, то же самое можно было сказать и об Уилле.       И как же это нелепо, если задуматься. Боже, он не был способен отключить свой гремящий, зеркальный ум ни на секунду, не так ли? Это ведь тот же самый мужчина, который присматривал за его собаками и кормил их домашними сосисками, тот же, кто приносил Уиллу протеиновый омлет по утрам и угощал ужином, когда тот забывал поесть. Он слушал Уилла и никогда не осуждал — более того, он предлагал утешение, даже когда это создавало для него самого неудобства.       Нет, Ганнибал — странный мужчина, но это не значило, что он плохой. Уилл и сам набирал довольно высокий балл по шкале сумасшествия.       «И все же, даже странный человек может счесть это перебором», проскользнула мысль. Он кинул быстрый взгляд на дверь, готовый ринуться прочь, как только это затишье перед бурей пройдет. Ганнибал рано или поздно проявит эмоции, и вероятность того, что его реакция закончится для Уилла плохо, была высока.       Он знал, что это плохая идея, о, как глуп он был... И теперь Ганнибал расскажет Джеку, и все рухнет, и…       — Как ты узнал? Уилл, ты должен сказать мне, как ты узнал.       В голосе Ганнибала слышна тихая настойчивость, но все еще не было ни следа ни гнева, ни ужаса. Более того, напряженность в его голосе звучала почти искреннее.       Уилл рискнул поднять глаза. Ганнибал выглядел безупречно собранным, все его прежнее беспокойство, сгладившись, исчезло, и лишь напряженность плеч выдавала его истинные чувства. Уилл облизал губы, не зная, как продолжить. Ему никогда не приходилось объяснять это кому-то другому.       — Он злится, и у его гнева странный вкус. Его злость сдержанная, сфокусированная, но вместе с тем пустая — скорее раздражение, чем ярость. И все же там есть грань, первобытная жажда насилия, которая обычно сопровождает лишь истинную ярость. Но у него, даже когда он лишь слегка недоволен, эта жажды крови, жажда жестокости вспыхивает, словно рефлекторно. — Он содрогнулся. — А потом он становится счастливым. Утоляет голод. И затем… затем мы находим тело. Прямо расписание какое-то, — он вздохнул полной грудью, а затем медленно выдохнул. — Поначалу, я не знал — не мог установить корреляцию, когда был моложе. Я думал, может, он просто, не знаю, медитировал или что-то в этом роде, и гнев проходил. Когда Джек привлек меня к делу, первые несколько раз я думал, что это просто совпадение. Но это все продолжалось, и… Я осознал это лишь недавно. И теперь я оглядываюсь назад и вспоминаю все те разы, когда он посылал мне по связи свой голодный гнев, и… Я всем телом ощущал каждый раз, когда он кого-то убивал, и все же я ничего не понял.       — Уилл, — прошептал Ганнибал почти ласково, в то время как Уилл часто заморгал, стараясь сдержать щиплющие глаза слезы, но теперь, раз уж начал, он уже не мог остановиться — в целом мире кроме Ганнибала, больше некому рассказать. Это сжирало его изнутри.       — И я чувствую то, что чувствует он, и убийство делает его таким счастливым, это единственное, что делает его счастливым, и я… Я тоже чувствую себя счастливым, даже несмотря на то, что понимаю, что именно он творит. Я ничего не могу с этим поделать. Я, я…       Он осознал, что уже не просто дрожал, а всем телом содрогался, лишь когда Ганнибал взял и крепко сжал его ладони, пытаясь остановить тремор.       — О, Уилл. Мой дорогой Уилл. Все это время ты нес это бремя в одиночку. Тебе больше никогда не придется делать этого, клянусь тебе, — его улыбка была полна странного умиротворения и должна была бы успокаивать, но вместо этого она заставила Уилла чувствовать себя еще более неуютно. Он не знал, почему. — Я здесь, Уилл. Прямо здесь, с тобой.       — Что, если он найдет меня? — прошептал Уилл, осмелившись заглянуть Ганнибалу в глаза.       Ему нужно было лишь посмотреть, чтобы, найдя в его глазах ледяную безмятежность, впитать ее. Уилл не осознавал, насколько он нуждался в этом — в том, с кем можно было бы говорить свободно, — пока не встретил Ганнибала. В том, кому можно было довериться.       Ганнибал не спросил, кого он имеет в виду. Центром большинства их обсуждений после того дня стала связь Уилла с Чесапикским Потрошителем. Уилл был уверен, что головные боли, галлюцинации и лихорадочные мысли — нет, не по-настоящему лихорадочные, потому что Ганнибал проверил, и никогда это была не болезнь, потому что разум Уилла — который и был самой лихорадкой — пылал, являясь результатом связи Потрошителя с ним. Он испытал нечто, родственное облегчению при этой мысли. Хотя проблема не была физической и исправить ее нельзя было лекарствами, по крайней мере, это не его собственный разум терял последние остатки ясности и связи с реальностью.       Это кто-то другой сводил его с ума.       — Разве это возможно? У тебя есть более конкретная теория относительно того, кем он может быть? — осторожно спросил Ганнибал, — он всегда вел себя крайне осмотрительно, когда разговор заходил о Потрошителе. Уилл с фрустрацией покачал головой.       — Нет, я имею в виду, я знаю, что это он, но я не могу… Связь не так работает, я не знаю подсознательно его лицо и имя — это было бы слишком просто. Я просто получаю отголоски ощущений и… и эмоции, и это такие, такие сильные эмоции. Ганнибал, ненависть и желание боли настолько сильны, что иногда у меня кружится голова, и я продолжаю думать... Что, если это я вызываю его гнев? Что он сделает, если доберется до меня?       — Думаешь, он причинил бы тебе боль, Уилл? — спросил Ганнибал. В его голосе искреннее любопытство смешалось с долей беспокойства. От его тона Уиллу на миг стало не по себе, но затем он понял, что Ганнибал, вероятно, просто не хотел пугать его, нагнетая ситуацию еще больше своим откровенным выражением волнения. Уилл немедленно кивнул, но затем, поколебавшись, покачал головой.       — Я не знаю. В нем так много жестокости, так много ярости и холода. Год назад я бы сказал «да», не сомневаясь ни мгновения. Но в последнее время в нем появилось что-то кроме ледяной жестокости. Теперь есть счастье без жажды крови, спокойное чувство удовлетворения, которого раньше никогда не было. И бывают времена… времена, когда он кажется почти… нежным. Я не знаю что, но что-то меняет его. — Потребовалась бы нечто невероятное, чтобы изменить такого человека, — мягко согласился Ганнибал. — Возможно, в эти моменты нежности он думает о тебе.       Уилл горько засмеялся.       — Я обычно не вдохновляю людей на теплые чувства, а он не кажется тем, кто позволил бы себе лелеять подобные эмоции, — сухо сказал он. — К тому же, это я пытаюсь поймать его. Даже если бы он знал обо мне, сомневаюсь, что этот факт вызывал бы ту тоненькую ниточку нежности, что у него появилась.       Ганнибал задумчиво хмыкнул.       — Возможно. Возможно, он видит в тебе достойного оппонента, а также потенциального партнера, равного себе. Возможно, он чувствует твой разум так же, как ты чувствуешь его, и восхищается, способный по достоинству оценить столь сложный, искусный механизм. Или, может быть, дорогой Уилл, может быть, ты ему просто нравишься.       Уилл не смог сдержать новый смешок.       — Думаю, вы с Аланой — единственные в мире люди, кому я нравлюсь, — честно сказал он. — И не может быть, чтобы он видел меня так, как я вижу его. Он не может чувствовать мой разум вообще — я это ощущаю. Я даже не уверен, что он знает о моем существовании: связь работает лишь в одну сторону. Будто есть некая стена, вокруг его разума, которая не выпускает его — и не пускает никого к нему. Она никогда не треснет. Я не могу не чувствовать… его одиночества. Быть одним так долго, даже в своей собственной голове… Я знаю, каково это.       — Ты сопереживаешь ему, хотя знаешь, что он совершил? Зная его жестокость и видя ее плоды собственными глазами? — нежно, но твердо подтолкнул Ганнибал. Выражение его лица оставалось абсолютно бесстрастным. Уилл кивнул и ответил так быстро, что сам удивился:       — В нем так много всего иного, Ганнибал. Я знаю это. Я чувствую это, когда думаю о нем. Он не хороший, я это знаю, но он… завораживающий. Магнетически-притягательный. Как бы ужасно это ни звучало, я думаю, если бы я встретил его, не зная, кто он, я бы… он бы мне понравился.       Ганнибал не сказал ему, что это ужасно. Ганнибал не отстранился, скрываясь за очередной маской, не оставил Уилла в кусачем, холодном одиночестве. Ганнибал не сказал Уиллу, что он урод, что он не в себе, если способен представить себе дружбу с убийцей.       Ганнибал вздохнул и провел большим пальцем по костяшкам руки Уилла, прикасаясь столь осторожно и трепетно, что ему почти стало щекотно. Волна мурашек пробежала по коже.       В какой момент они оказались так близко и успели взяться за руки? Уилл не помнил того, чтобы протягивал руку, так что, должно быть, это сделал Ганнибал. Но Уилл не помнил, чтобы пытался отстраниться, уйти от касания. Он всегда замечал, когда кто-то к нему прикасается — и избегал этого, как огня, — но сейчас, когда он вдруг обнаружил, что совсем не против. Он знал, что ему нравится Ганнибал, знал, что доверяет ему, но это был резкий шаг вперед, которого Уилл не предвидел. Он никогда никому не доверял — не на таком уровне.             Когда Уилл поднял взгляд, то увидел, что Ганнибал улыбался одной из тех маленьких, но настоящих улыбок, что окрашивали его бордовые глаза в более светлый, более яркий оттенок.       (Кровь.)       — О, мой милый Уилл, — тихо прошептал Ганнибал. — Так много света в тебе, но и вместе с тем, и достаточно тьмы, чтобы предложить любовь монстру. — Его улыбка стала чуть более открытой и задумчивой. — Чтобы заставить монстра ощутить любовь в том месте, где прежде царствовала лишь тьма.       Уилл издал тихий встревоженный звук, качая головой.       — Я-я не говорил «любовь», — заикаясь, выдавил он. Только потому, что метка (замаравшая все его тело, душащая, клеймящая, лелеющая) нашептывала ему, что тот мужчина — его идеальная пара, определяющей реальность правдой это не остановилось. — Он не любит меня. Как он может любить меня, если мы никогда не встречались?       Ганнибал терпеливо улыбнулся.       — Вы встретитесь. На данном этапе это уже неизбежно, — сказал он с ошеломляющей уверенностью — но, впрочем, все, что делал и говорил Ганнибал, было исполнено твердой уверенности, тщательно спланировано и исполнено с мастерством, доступным лишь хирургу. Он никогда не сомневался ни в своих словах, ни в своих поступках. Спустя мгновение Ганнибал склонил голову набок, задумавшись. — И я думаю, со временем он научится заботе. Даже монстры могут любить. А тебя, Уилл, очень легко любить.       Уилл покраснел, стараясь глядеть куда угодно, только не на Ганнибала, и он заерзал в кресле.       Но своей руки он не отнял.       — Ганнибал, я, то есть, я…       Ганнибал добро рассмеялся над его смятением.       — Это общее наблюдение, Уилл, не личное заявление. Хотя я и признаю, что отношусь к тебе с крайней приязнью, как к другу.       Он сделал легкий акцент на последнем слове. Уилл немного успокоился, когда стало кристально ясно, что ему не придется иметь дело с неожиданными романтическими увертюрами.       И все же в тот момент он ощущал не одну лишь панику. Было что-то вроде… радостного возбуждения. Уилл внимательно изучил эту странную эмоцию. Ганнибал — его друг, конечно, и Уилл испытывал неистовую преданность к тем немногим друзьям, что у него были. Он уже признался себе этим вечером, что Ганнибал ему нравится, что ему нравится, что этот мужчина может заставить его чувствовать себя более комфортно, чем даже Алана, что Уилл может сидеть с ним часами и все еще не испытывать жгучего желания сбежать и спрятаться где-нибудь в темной лесной чаще.       Ганнибал делал его счастливым, — таким счастливым, каким Уилл себя не чувствовал уже долгие годы. Он даже заставлял Уилла смеяться, изредка вставляя мрачноватые остроумные шутки, и не чураясь черного юмора, к которому и сам Уилл был неравнодушен. Он заставлял смеяться Ганнибала, или, по крайней мере, у него вышло это раз или два, и звук этот был так же неожидан, как и приятен. Дом Ганнибала — не был его домом, но все же ощущался родным, и это само по себе странно и вместе с тем… естественно. Все в Ганнибале было так естественно. Уилл, вопреки всему, начать привязываться.       Он подумал, что, если бы представился шанс, он мог бы проникнуться к Ганнибалу до такой степени, что, если бы тот все-таки сделал личное признание, Уилл, возможно, смог бы ответить взаимностью.       Но черта с два Потрошитель позволил бы ему это сделать.       — Если он найдет меня, то уже никогда не отпустит меня, не так ли? — прошептал Уилл, ощущая, ужас ползет из желудка вверх, сковывая горло. Сквозь ужас, он с трудом выдавил слова: — Он либо убьет меня, либо оставит себе, но уже никогда не отпустит.       Ганнибал торжественно взглянул на него поверх их соединенных рук.       — Я не думаю, что это в его природе — отпускать, — тихо признал Ганнибал.       Уилл смутно вспомнил книгу, которую читал в детстве — историю о скорпионе и лягушке. Скорпиону нужно было пересечь реку, но он не умел плавать. Тогда он нашел лягушку и обманом уговорил ее помочь, обещая услуги, дружбу и всевозможные замечательные дары. Они почти добрались до середины реки, — там, где вода была самая глубокая, — и тогда скорпион ужалил лягушку, пусть и многократно обещал не делать этого. Умирая, лягушка спросила скорпиона, зачем он ужалил, если знал, что это будет означать его собственную смерть. Скорпион просто ответил: это в моей природе. Оба они поступали в соответствии со своей природой, и их обоих это убило.       Уилл сглотнул вязкий ужас, уже чувствуя фантомную воду, наполняющую его легкие.       Но я скорпион или лягушка? — задался он вопросом. — Хищник или жертва?       — Если я смогу найти его первым… — медленно произнес он, размышляя вслух. — Если я смогу найти его и поймать, тогда он не сможет последовать за мной. Я смогу выбраться.       Он ощутил тяжелый взгляд Ганнибала на своей коже, но не нашел смелости встретиться с ним глазами.       — Это то, чего ты хочешь, Уилл? Выбраться? Уйти?— тихо спросил Ганнибал бесцветным голосом. Уилл плотно зажмурился, желая запустить пальцы в волосы, тянуть и рвать, ощущая одновременно и смутную благодарность, но и раздражение оттого, что хватка Ганнибала не позволила бы это сделать.       — Я не знаю! — почти закричал он. — Я должен этого хотеть. То, что он сотворил… Большую часть времени я думаю, что да — я хочу именно этого, я ведь не могу этого не хотеть, но после сразу появляются мысли о мягкости и одиночестве, что он носит в себе, и я хочу… — Он медленно выдохнул, собирая свои коварные, мерзкие мысли и оставляя их на волю Ганнибалу — судить, казнить и миловать. — Я не думаю, что он — существо, которое можно посадить в клетку. Поймать его — значит убить его, и я не… Я не хочу его смерти.       Ганнибал молчал, явно чувствуя, что Уилл еще не закончил высказывать свои мысли, — те самые, в которых он признавался себе лишь в самые темные часы ночи, когда они преследовали его, гнались за ним, травили его, словно кошмары наяву.       — Что это говорит обо мне — желание спасти убийцу? Кем это меня делает? Человеком, который хочет узнать его, понять его? Человеком, который думает, что в самом деле способен это сделать? — он мрачно рассмеялся. — Что это вообще за человек, у которого родственная душа — серийный убийца?       — Очень особенный, — сказал ему Ганнибал с сдержанным торжеством, и Уилл снова засмеялся над нелепостью этого утверждения. О, конечно, Уилл особенный, с этим не споришь — этот тот вид «особенного», который обеспечивает тебе комнату с мягкими стенами и смирительную рубашку на всю оставшуюся, невыносимо долгую и одинокую жизнь. — Уилл, ты боишься, что твоя связь с ним сделает тебя убийцей?       — Я уже убийца, — безразлично напомнил он, вспоминая дьявольскую ухмылку призрака Хоббса, что, следуя за ним повсюду, постоянно маячил на периферии его зрения.       — Ты убил из самообороны. Он — убийца другого рода. Ты это знаешь.       Ганнибал упрекнул его попытку уйти от ответа, и Уилл сглотнул, закрывая глаза. Он заставил себя задуматься, на самом деле задуматься об этом. Ганнибал заслуживал правды.       — Не думаю, что я смог бы делать то, что делает он, — решившись, ответил он. — Большую часть времени люди мне не нравятся, но я не испытываю желания нанести им вред — не неисправимый , по крайней мере. Но все же… — Ганнибал наклонился чуть вперед, ободряюще кивая. Уилл прикусил губу. — Когда я вижу то, что он создает, я не чувствую отвращения. Я вижу… красоту в том, что он делает. Искусство, выполненное с истинным талантом, симфонию, сложенную маэстро… Это ужасно, и я скорблю о жертвах, тем пустым, бессмысленным образом доступным лишь незнакомцу, но все же, даже оплакивая их… я не могу отвести взгляд.       Он открыл глаза и в отчаянии взглянул на Ганнибала. Лицо мужчины снова было совершенно пустым, — это была та особенная пустота, что заставила Уилла думать, будто тот прилагает особые усилия, чтобы тщательно скрыть то, что чувствует. Уилл не мог не подумать взволнованно, что делает это Ганнибал для его же блага, стараясь не показывать, какое воздействие оказывают на него его отвратительные заявления. Ганнибал относился к его словам с большим вниманием и уважанием, чем кто-либо в целом мире, но мысль о том, что Ганнибалу приходится лгать и фильтровать свои эмоции, отчего-то расстроила его.       — Каждый раз, когда я вижу одну из его работ, я сталкиваюсь с осознанием, что я такой же монстр, как и он. Просто я чудовище иного сорта.       — О, Уилл. — Ганнибал улыбнулся ему, и на пустом лицо, кажется, проявилось подобие нежного сострадания. Он пристально глядел на Уилла и в глазах его бродило, переливаясь тьмой, нечто, что шло вразрез с мягкостью его слов. Отвращение, возможно? Страх? И то, и другое, кажется, были в числе тех безвкусных эмоций, которых Ганнибал избегал. — Могу я?       То, каким движением он притянул Уилла к себе, крепче сжимая его руки, говорило само за себя. Уилл засомневался, потому что он никогда не хотел ничего подобного прежде, но вдруг, внезапно и без всякой явной причины, осознал, что хочет этого сейчас, и кивнул.       Он позволял поднять себя на ноги и приблизился к Ганнибалу, почти падая рядом с ним в просторное, слишком мягкое кресло. Доктор сдвинулся так, чтобы устроить Уилла у своего бока, и Уилл мимоходом изумился тому, насколько идеально они подходили друг другу. Словно частицы одного пазла. Он положил голову на плечо Ганнибала — и для комфорта, и для того, чтобы у Ганнибала не было и шанса попытаться встретиться с ним взглядом, — и судорожно выдохнул. Уилл обнял его за талию одной рукой, а другой осторожно погладил его волосы.       Уилл находил утешение в ровном дыхании своих собак, в давящем тепле их тел, закрывающих его от внешнего мира подобно пушистому щиту, но когда он сжимал в объятиях человека, который мог прикоснуться к нему в ответ… это было нечто иное. С кем угодно другим, подумал он, это было бы невыносимо неловко, почти болезненно, но он только что рассказал Ганнибалу свои самые темные мысли, и тот принял их с распростертыми объятиями — сначала фигурально, а теперь и буквально . Он мог доверять Ганнибалу.       Ганнибал не причинил бы ему вреда.       Скорее всего.       Они замерли в такой позе на неопределенное время, и Уилл сосредоточился на том, чтобы подстроить свое дыхание под ритм дыхания Ганнибала, и медленно, медленно позволил напряжению покинуть его тело. Он не стал говорить Ганнибалу, что сравнивает его объятия с объятиями своих собак: если бы он ляпнул такое вслух, то, — в этом он был вполне уверен, — оказался на полу и за дверью в кратчайшие сроки, а ему вроде как… нравилось здесь. Он никогда бы не подумал, что это возможно.       Это то, что делали друзья? У Уилла никогда не было друга достаточно близкого, чтобы спросить.       — Когда ты найдешь его, пожалуйста, подумай о том, чтобы сказать ему то, что только что сказал мне. Если он так одинок, как ты говоришь, я думаю, это будут самые сладкие слова, которые он когда-либо слышал, — пробормотал Ганнибал в его волосы. Это ощущение послало волну мурашек вниз по шее Уилла, но рождено оно было не нервным напряжением — по крайней мере, напряжением не того голодного, испуганного рода, к которому он привык.       — Слова о том, что я — чудовище, подобное ему, будут самой чудесной вещью, которую он когда-либо слышал? — язвительно спросил Уилл, не скрывая скепсиса.       Ганнибал усмехнулся.       — Мы находимся в поиске того единственного, чьи демоны смогут ужиться с нашими, — легко процитировал он, и Уилл, смешливо фыркнув, выдохнул ему куда-то в шею. Ганнибал в ответ склонил голову, укладывая подбородок на макушку Уилла, прижимая его еще ближе.       Уилл вздохнул.       — Ты действительно думаешь, он будет меня слушать? Что я могу… понравиться ему?       Тихий вдох Ганнибала утонул в птичьем гнезде волос Уилла. Уилл закусил губу, стараясь игнорировать сокрушительное осознание того, насколько жалко он, должно быть, звучит, ноя о том, понравится ли он серийному убийце, словно какая-то влюбленная девочка-подросток.       — Я уже говорил тебе, как просто было бы полюбить тебя, — напомнил Уиллу Ганнибал.       Уилл вновь вздохнул.       — И я все еще не верю в это. Но даже если это правда, я не думаю, что Потрошитель любит так, как любят другие люди.       Рука Ганнибала, перебиравшая локоны Уилла, замерла.       — О? В каком смысле?       Уилл нахмурился, размышляя. Он не был уверен, как это лучше сформулировать. Он знал, что хочет сказать, но было трудно подобрать слова, чтобы объяснить это кому-то другому. Наконец он сделал глубокий вдох и решил попытаться:       — Большинство людей любят мягко. Они хотят тепла, комфорта и чего-то естественного. Они могут даже думать, что их любовь бескорыстна, хотя я не думаю, что это всегда правда. Но Потрошитель… я думаю, что он любит как… как любят поле битвы. С кровью и болью, яростно сражаясь за каждый дюйм, чтобы, завоевав, никогда не отдать. Я думаю, он даже может подходить к любви с планом, военной стратегией. Импульсивности нет места в его привязанностях. Как и в его искусстве — его убийствах, я имею в виду. Он ведь видит в своих сценах убийства искусство, — Уилл поспешно исправил свою оговорку, а затем осознал, что, наверное, нужды в этом не было. Он уже сказал Ганнибалу, что находит то, что делает Потрошитель, столь же завораживающим, сколь и жестоким. Ганнибал знал о всем спектре противоречивых эмоций Уилла.       — Ты, кажется, довольно хорошо осведомлен в этом вопросе. Ты ощущал такую любовь, исходящую от него по связи? Возможно, недавно? — мягко подтолкнул Ганнибал. — Ты говорил, что впервые чувствовал нежность. Возможно, Потрошителя, наконец, приручили.       Уилл рассмеялся.       — Приручили? Такого, как он, никогда не выйдет приручить. Я даже не знаю, является любовью то, что он сейчас чувствует. Он все еще злится и голоден, как и прежде, но бывают моменты, проблески… — он покачал головой. — Я не знаю.       — Интересно. Можешь сказать мне, что он чувствует прямо сейчас? — рассеянно спросил Ганнибал. Когда Уилл вздрогнул, Ганнибал успокаивающе погладил его по спине. — Просто мысленный эксперимент. Ты сказал, что он не может чувствовать тебя, так что я не думаю, что ты рискуешь раскрыть себя.       В его устах это звучало так просто.       — Не думаю, что мне следует. Я даже не знаю, выйдет ли у меня.       О, у него бы вышло. Уилл и так чувствовал слишком много, но если он посмотрит, все может стать в миллион раз хуже. Ганнибал вздохнул и снова погладил его по спине.       — Все в порядке, Уилл. Это просто безвредный маленький тест, — ласково подбодрил его Ганнибал. — Я знаю, ты способен на это.       Уилл колебался. Ганнибал звучал так тепло, полный такой безоговорочной уверенности в том, что у Уилла получится. И Уилл хотел…       — Ладно. Я могу попробовать.       Он все еще думал, что это невероятно плохая идея, но все-таки он закрыл глаза и потянулся. Найти Потрошителя теперь было легче, чем когда-либо. Он почему-то будто бы стал ближе, и Уилл не знал, хорошо это или плохо. Стоило ему надавить лишь немного — скорее слегка подтолкнуть, — как все переменилось, оставляя ему лишь долю секунды на то, чтобы осознать, что нечто изменилось. Ощущение было такое, будто шестеренка встала на место, и замок щелкнул, открываясь.       Тонкий лед треснул под его ногами. И Уилл упал.       На его разум обрушился целый поток: все чувства разом взорвались, словно ледник, с грохотом разваливающийся на части, стремительно тающий, и затапливающий все вокруг.       Он задохнулся, снова дергаясь в объятиях Ганнибала. Он, возможно, упал бы на пол, если бы мужчина не держал его так крепко.       — Уилл? Ты в порядке? — подтолкнул Ганнибал, звуча слегка встревоженно (но недостаточно, отчего-то совсем недостаточно). — Что ты чувствуешь?       Уилл сглотнул, все еще потерянный в ощущении.       — Это ничто, как… о, Боже. Это как смотреть на солнце. Оно такое яркое, и глядеть так больно, но оно яркое, и я не могу оторвать глаз. Ганнибал, я не могу… — он мерзло задрожал, пусть ему и было так обжигающе тепло. Так тепло, будто внутри, под грудной клеткой, пылало, разгораясь с каждым вздохом, солнце. — Это прекрасно.       Чувство снова переменилось, словно слыша его, и усилилось. Он чувствовал, как нарисованное на его груди сердце накалялось на коже, словно купаясь под лучами солнечного света, становясь все теплее и теплее, пока наконец не начинало жечь его грудь, словно металл, оставленный под беспощадным солнцем в летний день на слишком долгий срок. Так обжигающе-горячо.       Металл. Железо. Чувство солнце-тепло-раскаленное железо. Кровь. Горячая кровь, красная, как жизнь, пульсирующая, душащая и топящая его, и он — лягушка, он лягушка, и чувство наполняло его, словно яд, и он не мог дышать, этого было разом слишком много и недостаточно, и оно любило его, но оно убивало его, и…       Бездна тоже смотрит на тебя.       Он отключил связь, захлопнул дверь, повесил замок и выбросил ключ. Он осознал, что дышит слишком тяжело, прерывисто, обжигая дыханием горло Ганнибала. Было слишком тихо, и в этой тяжелой тишине даже тиканье часов звучало оглушительно-громко.       — Он увидел меня, — ошеломленно сказал Уилл. Даже сейчас, когда он изо всех сил старался не делать этого, он чувствовал присутствие Потрошителя на грани своего сознания. Прежде он крался, подобно тигру, расхаживающему по клетке, но теперь он увидел прутья, увидел дверь, и это стало лишь вопросом времени, когда он найдет и выход. Вход. Уилл тыкал и толкал стену годами, и он понемногу стирал ее, даже не осознавая этого. Теперь, став такой нужной, как никогда прежде, она падала, растворяясь, как сахарная вата в цунами.       — Ганнибал, он видит меня. Как он может видеть меня? Он никогда не видел меня раньше. Не мог. Не может. Но я сломал стену, и теперь он видит. Он видит и знает, и он найдет меня, и я не могу… — Он замолк, остановив поток лихорадочного, бредового лепета, и вдохнул, осознавая самое важное. Он видит.       Его наполнила неистовая, свирепая энергия, и он с силой толкнулся. Он чувствовал в этот миг все царапины и шрамы, что были скрыты от него прежде. Связь была открыта, но работала она в обе стороны, не так ли?       — Я могу найти его первым, — осознал он с вспышкой ликования, опьяненный, прежде времени, сладостной победой. — Я могу видеть его теперь, видеть ясно, и это лишь вопрос времени, разве нет? Вопрос времени, когда я найду его. Он не может больше прятаться. Я могу…       Он снова толкнул, заполняя все пустые места, словно заливая гипсом форму. Он мог сделать слепок, ментальный шаблон, сотворить замысел, и тогда он сможет найти того, кто подойдет по форме.       Туфелька Золушки, подумал он истерично. Хотя на прекрасного принца ни один из нас не тянет, да?       И оно начинало обретать форму в его сознании. Лукавое чувство хитроумия, своеобразный, надменный юмор, который могут оценить по достоинству весьма немногие. Ум, острый и опасный, как стальной капкан, — и горе тем, кто попадет в западню. Хирургическая точность в каждом аспекте жизни. Ловкие руки мастера — всегда в движении, лепящие, творящие. Улыбка, что никогда не достигает глаз. Там, за фасадом и дымовой завесой — тихое, убаюкивающее спокойствие, даже когда он… работает — усыпляющее тревогу, успокаивающее самых пугливых созданий.       Он не хороший, я это знаю, но, как бы ужасно это ни звучало, я думаю, если бы я встретил его и не знал, кто он, я бы… он бы мне понравился.       Если бы я встретил его, он бы мне понравился. Если бы я встретил его. Если бы я встретил…       — У вас ведь больше одного козыря в рукаве, не так ли, доктор Лектер? — проговорил он ошеломленно, поворачивая голову совсем немного, чтобы увидеть черный браслет, который он так небрежно отмел прежде.       (Уилл придумывал теории о том, что может означать черный. Ни одна из них не сулила ничего хорошего. Черный и красный, и больше ничего.)       — О, Уилл. — Это было подобно уколу иглы в нежную плоть его разума: прохладный прилив спокойствия в лихорадочное метании его перепуганных, диких мыслей. Уилл замер, почти обмякнув на Ганнибале. Поток (предвкушение, одобрение, ликование, увидь меня, спаси меня, полюби меня, умоляю) мыслей Потрошителя в его сознании замедлился до ручейка (нежность, снисхождение, высокомерие, мой, мой, мой). — Мой упрямый маленький мангуст. Всегда слишком умный для собственного блага.       Уилл попытался отстраниться, и к его удивлению, Ганнибал позволил ему. Уилл понял, почему, мгновением позже, когда его ноги подкосились, и он упал вперед. Ганнибал поймал его с легкостью, притягивая Уилла обратно к себе на колени и усаживая, как тряпичную куклу, оставляя ноги болтаться, а руки укладывая вокруг шеи. Уилл не думал, что сможет удержаться в вертикальном положении, если отпустит, так что он вцепился из последних сил, — ровно так, как Ганнибал наперед просчитал, — мог лишь отрешенно наблюдать за тем, как улыбка расползалась по полным губам Ганнибала.       — Вот. Намного лучше, не находишь?       Уилл не почувствовал ничего похожего на укол иглы, как он думал прежде. Он посмотрел вниз на шприц, зажатый между изящными, длинными пальцами.       — Флунитразепам. Снотворное, анксиолитик, расслабляет скелетные мышцы. Вызывает амнезию, — угадал он, с трудом шевеля онемевшим языком. Горький смешок сорвался с его губ. — Серьезно, Ганнибал? Рогипнол?       — Использование хлороформа всегда сопряжено с определенными рисками, и, к тому же, действует он слишком быстро, — мимоходом бросил Ганнибал. О, конечно, ему-то это известно. — Я бы не хотел прерывать наш разговор. Итак, Уилл, какие карты, по-твоему, припрятаны у меня в рукаве?       Теплые пальцы приподняли его лицо, подцепив подбородок, и делая невозможным избежать встречи взглядами, как бы Уилл ни старался.       Но Уилл и не старался. В глазах Ганнибала нет ничего, чего бы он уже не знал, в конце концов. Не осталось секретов, которые можно было бы ненароком найти.       — Покажи мне, — приказал Уилл. К его досаде, это звучит более умоляюще, чем обвинительно. Ганнибал усмехнулся, явно расслышав оттенок тона, но послушно поднял руку достаточно высоко, чтобы Уилл мог увидеть и медленно снял браслет.       Ничего. Гладкая, бледная кожа и больше ничего. Уилл ненадолго закрыл глаза; боль, которую он ощутил при виде чистой плоти, удивила его. С чего бы ему хотеть быть связанным с этим мужчиной больше, чем он уже был?       Но он был связан, и он знал, что связывает его.       — Единственные известные случаи отсутствия связи обнаружены у диагностированных социопатов с криминальным прошлым, — усмехнулся Уилл. — Я чувствую то, что чувствуете вы, доктор Лектер, а вы не социопат.       — Думаю, я приму это как комплимент, — легко сказал Ганнибал. — Ты пробуждаешь во мне лучшее, Уилл. — Он опустил руку, снисходительно улыбаясь Уиллу, словно тот проделал милый маленький трюк. — Ты, конечно, прав. Во многом, как и у тебя, моя собственная метка в каком-то смысле… уникальна. Хочешь увидеть?       — Нет, — солгал Уилл. Губы Ганнибала всезнающе дрогнули, и он двинулся, осторожно поднимая Уилла и усаживая его в мягкое кресло так, чтобы тот оставался в вертикальном положении. Он встал перед ним и, в причудливом отражении откровения Уилла, принялся медленно расстегивать свою рубашку.       — Это не стриптиз, — раздельно произнес Уилл, чтобы каждое слово было четким и режущим. Ганнибал усмехнулся, остро и жгуче, и принялся раздеваться еще медленнее, чем прежде.       — Я не лгал, когда говорил, что это не более чем пятно. Оно всегда казалось мне мертвым, — рассеянно произнес Ганнибал, занятый пуговицами. — Честно говоря, я думал, что моя родственная душа, возможно, мертва, в те редкие мгновения, когда вообще удосуживался об этом задуматься. — Уилл поморщился. Это было довольно жестоко, даже с учетом обстоятельств. Улыбка Ганнибала, мягкая и безмятежная, ничуть не соответствовала его жестким слова. — А потом я встретил тебя.       — Как... Романтично, — сквозь зубы выплюнул Уилл. Ганнибал рассмеялся.       — Это и было романтично, на самом деле. Встреча с тобой была первым разом в моей жизни, когда я вообще задумался о том, с кем могу быть связан. Я думал, что, возможно, убью свою родственную душу, если она еще не мертва, потому что она никогда не будет достаточно хороша, и, к тому же, было довольно грубо с ее стороны так опаздывать. — Он вздохнул. — Но после ты показал мне. Ты прячешь свое сердце. — Он наклонил голову набок, улыбаясь воспоминанию. — Мы оба прячемся, не так ли, Уилл? Волки в овечьих шкурах.       Он позволил рубашке висеть расстегнутой, и Уилл увидел. Там, прямо над сердцем Ганнибала, был багровый отпечаток руки. А прямо в центре на нее накладывался отпечаток лапы, черный, как смоль. Пойманный волчий след. — Пойман с поличным, — пробормотал Уилл с икающим смешком. Все его тело затряслось от этого, словно от надрывного рыдания. Волчьи капканы и красные руки, и рога, и кровь. Красное и черное. Страсть и нечто, куда более темное.       — Немного грубовато, но тем не менее выразительно, — согласился Ганнибал, пожимая плечами. — Интересно…       Он встал на колени перед Уиллом, — впрочем, ни капли подчинения в этом движении не было, — и нежно взял одну из рук Уилла в свою. Уилл наблюдал, завороженный, как Ганнибал положил ее на отпечаток на своей груди.       Туфелька Золушки, — подумал Уилл истерично. Как влитая села.       — Так я и думал, — тепло сказал Ганнибал. — Замок и ключ. И теперь, когда ты открыл дверь, тебе больше не нужно прятаться, Уилл. Теперь мы видим друг друга.       — Твой. Замысел, — прохрипел Уилл. Стало сложнее формировать слова. Ему приходилось концентрироваться, чтобы выдавить каждое, не шепча и не глотая звуки. Ганнибал снисходительно кивнул, все еще прижимая руку Уилла к своей груди. Его другая рука поднялась, чтобы погладить ее по тыльной стороне, нежно обводя пальцами каждую костяшку.       — Я знаю, ты не вспомнишь этого, но я хочу сказать тебе, что я очень рад, что это ты, — с нежностью произнес Ганнибал. — Ах да, и я правда рад, что ты не мертв, как я предполагал ранее. Постараемся, чтобы это так и осталось, да?       Он покровительственно похлопал Уилла по руке. Уилл бросил на него самый уничижительный взгляд, на какой только был способен, учитывая, что его глаза уже не могли держать фокус дольше мгновения.       — Я буду… Помнить.       Ганнибал согласно кивнул.       — Я полагаю, твое озарение произошло до введения Флунитразепама, так что ты прав. Ну, при нормальных обстоятельствах ты был бы прав. Но мы оба не нормальны, не так ли?       — Что? — спросил Уилл, и чувство ужаса едва успело вспыхнуть, прежде чем его разум снова погрузился в безмятежное оцепенение. Ганнибал протянул руку и положил свою свободную ладонь на грудь Уилла, прямо над жутко точной копией сердца. Странная пульсация прошла от кончиков пальцев Ганнибала к сердцу Уилла, и все его тело содрогнулось в ответ.       Покалывающая серия ударов пробежала по метке, змеями извиваясь по изгибам ветвей его дерева (рогов).       — Твой разум так податлив, Уилл, — ласково шепнул Ганнибал. — Это часть того, что делает тебя таким очаровательным. Давай посмотрим, насколько податливым он может быть?       — Ты…       Уилл замолк, отчаянно мотая головой, когда новая волна прохладной затуманенности накрыла его.Мгновение он глядел на свою руку на груди Ганнибала и не мог вспомнить, как она там оказалась. Все казалось таким запутанным. Словно он спал.       — Вот так, — прошептал Ганнибал, нажимая чуть сильнее. — Очарователен, Уилл. Абсолютно очарователен.       Чем больше метка, тем сильнее связь, тем сильнее влияние другого партнера. Уилл слышал истории о некоторых парах, способных делиться мыслями и даже воспоминаниями в дополнение к эмоциям.       Он забрал это, — с нарастающим ужасом подумал Уилл. Он забрал всю эту ночь. Не только его чувства больше не в безопасности. Его воспоминания, его мысли. Та малость его разума, что у него осталась. Ему ничего не защитить.       — У тебя был тяжелый вечер. Думаю, тебе лучше остаться на ночь здесь. Тебе определенно не стоит ехать домой в твоем нынешнем состоянии.       Голос Ганнибала был успокаивающим и снисходительным. Гипнотическим, словно голос змеи, заставляющий мангуста вернуться обратно в свою корзину.       Еще один импульс странного статического электричества пробежал по его венам и по коже. Еще один момент времени угас.       — Нет… — попытался запротестовать Уилл, но не смог вспомнить, почему. В конце концов, он все еще был таким уставшим, а Ганнибал просто хотел, чтобы он был в безопасности и счастлив, разве нет? Почему Уилл сопротивлялся ему? Неужели не проще было бы… — Прочь из моей головы, — прошипел он, тряся головой и пытаясь стряхнуть сокрушительную паутину наваждения.       Ганнибал снисходительно улыбнулся Уиллу.       — Ты только что проснулся от кошмара, и, полагаю, все еще немного дезориентирован, — продолжал он вещать тем же успокаивающим тоном, игнорируя приказ Уилла. Уилл уже почти видел их — те рога, что преследовали его в снах, расцветая по ту сторону век. Всего лишь сон, кошмар. Еще один импульс, волна, бьющаяся о берег и смывающая хрупкие замки, построенные на песке. — Должен сказать, я польщен, что ты чувствуешь себя в достаточной безопасности, чтобы заснуть в моем присутствии. Это показывает невероятный уровень доверия.       Уилл недоверчиво моргнул от наглости этого заявления, но с трудом сумел открыть глаза. Он так устал… Когда ему все же удалось это сделать, он увидел, что Ганнибал все еще улыбался ему, мягко и покровительски, словно обещая сохранить секрет.       Он должен был быть в ужасе. Он был не уверен, почему, но должен был. В его разуме теперь было что-то, чего не было прежде — убийца, маньяк, скорпион, ползущий через его сознание и разносящий повсюду яд.       Он никогда в жизни не чувствовал себя так расслабленно.       — Пожалуйста, не надо, — прошептал он, чувствуя, как память о ярком-теплом-раскаленном-металлическом разуме Ганнибала угасала, тускнея за недостижимой чертой, словно умирающее солнце. Он должен был опуститься до жалкой мольбы — он не мог позволить себе потерять это. Даже если Ганнибал заберет воспоминания Уилла о Потрошителе, он не мог потерять чувство осознания, что кто-то по-настоящему способен увидеть его и все равно полюбить. Никто никогда не любил его так сильно, как Ганнибал (так много красного).       Улыбка Ганнибала стала еще мягче.       — Ты чувствуешь то, что чувствую я, Уилл. Это не изменится, — нежно пообещал он. — Просто теперь потребуется некоторый… мониторинг. Восстановительные сеансы, когда твоя голова догонит твое сердце. — Ганнибал усмехнулся Уиллу, но это и вполовину не было так обнадеживающе, как ему, кажется, хотелось. — Теперь, когда я знаю, как это просто, тебе не о чем беспокоиться. Это будет быстро и безболезненно — ты почти ничего не почувствуешь. Или, лучше сказать, не подумаешь.       — Пожалуйста, — снова умолял Уилл — это было все, что он мог произнести своим тяжелым языком. Он уже не был уверен, о чем просит. Может, о кровати, чтобы переночевать? В конце концов, он только что проснулся от кошмара и все еще немного дезориентирован. Ему действительно не следует садиться за руль в его нынешнем состоянии.       (Не кошмар. Реальность. Помни.)       — Я сделаю это сном, Уилл, таким, который ты не сможешь вспомнить. Чем-то приятным. Колыбельной, что поможет тебе заснуть.       Уилл даже не заметил, что Ганнибал поднялся, и теперь помогал ему встать на ноги. Когда его ноги снова подкосились, Ганнибал подхватил его, не сбиваясь с ритма. Уилл пусто глядел на часы на стене и думал про себя: Меня зовут Уилл Грэм. Я в Балтиморе, Мэриленд. Сейчас 2:30 ночи, и я теряю нечто большее, чем время.       — Ты, должно быть, очень устал, Уилл, — произнес Ганнибал, укачивая Уилла в своих объятиях, и направляясь к лестнице, а часы становились все меньше и меньше, пока Уилл не мог больше разобрать цифры. Как он может знать, что не сошел с ума, если не мог видеть цифры? Уилл захныкал, и Ганнибал сочувственно улыбнулся: — Позволь мне помочь тебе.       Никто не может помочь мне, — подумал Уилл, и ужас показался таким далеким в его безмятежном уме, совсем приглушенным — всего лишь осадок дурного сна. Он чувствовал усталость, и тепло, и заботу (слишком много заботы, острые края, пришпиливающие его, словно бабочку к пробковому дереву, запертую за стеклом и в безопасности, разве ты не хочешь быть в безопасности, Уилл, вдали от грязного, жестокого, уродливого мира?).       Он чувствовал, как его укладывают на мягкую кровать, и одеяло натянулось словно саван над трупом — жертвой. Ганнибал с улыбкой посмотрел на него и поцеловал его в лоб, влажный от пота.       — Вот, видишь? Тебе нужен сон, Уилл. — В улыбке Ганнибала было что-то странное. Она слишком широкая и слишком острая, и она не подходила к его лицу, пришитая небрежно, но каким-то образом более реальная, чем любая другая улыбка, что он когда-либо видел. — Не сопротивляйся тому, что говорит тебе твой разум. Разве это так плохо — погрузиться в сладкие сны, посланные нежной рукой?       Да. Уилл хочет сказать. Да, потому что ты не нежен, и ты разорвешь меня на части, кусочек за кусочком, пока от меня ничего не останется. Я больше не буду в безопасности в собственном разуме, больше никогда. И я даже не могу вспомнить, почему.       Но это нежно, думал он (не он, кто-то другой, пока он проигрывал битву за собственный разум). Это так нежно. Последняя мысль Уилла перед тем, как он угас, — что это ощущалось как… как…       Как погружение в теплую ванну.