Точка опоры

Воздух в гримёрке был густым и тяжёлым, пропахшим потом, пивом и выдохшимся лаком для волос. После шоу всегда наступала странная тишина, оглушающая после полуторачасового урагана, который они сами же и поднимали на сцене. В ушах ещё звенело от залповых выстрелов барабанов и пронзительного визга гитар, а в горле першило от выкрикнутых в микрофон слов, ставших за эти годы и молитвой, и проклятием, и криком о помощи. Джерард сидел на потрёпанном диване, откинув голову на спинку, с закрытыми глазами. Косметика потекла по его лицу причудливыми разводами, а в его позе была такая бесконечная усталость, что он казался куклой, у которой перерезали все ниточки. Хрупкий, безвольный, он излучал тишину, и от этого его знаменитая, сводившая с ума тысячи фанатов, странная красота выступала ещё резче. Фрэнк вошёл, хлопнув дверью с такой силой, от которой Джерард вздрогнул и приоткрыл один глаз. — Жив? — голос Фрэнка был хриплым, простуженным от криков бэк-вокала. — Дискуссионно, — прошептал Джерард, пытаясь улыбнуться. — Похоже, мои надпочечники только что устроили забастовку и покинули тело в знак протеста. Фрэнк фыркнул, подошёл к холодильнику и коротким движением руки сгрёб с полки две банки энергетика. Одну он оставил себе, а вторую, без лишних слов, метнул в сторону Джерарда. Тот поймал банку на автомате, даже не открывая второй глаз, — сработала мышечная память, отточенная в бесчисленных гримёрках. Ледяной алюминий обжог ладонь, окончательно вырывая из оцепенения. Он одним движением вскрыл банку, сделал несколько долгих глотков, и сладковатая химическая бодрость медленно поползла по сосудам. Пустая банка медленно покатилась под стол. Гитарист грузно плюхнулся на диван, который жалобно заскрипел под его весом. Парень был полной противоположностью Джерарду — компактный, собранный, как пружина, с тысячью мелких царапин на костяшках пальцев и живыми, блестящими глазами, в которых ещё плескался адреналин. — Ты в том моменте, во втором куплете «Vampires», — начал Фрэнк, открывая свой напиток и тут же его отхлёбывая, — опять сделал это лицо. — Какое лицо? — Джерард приоткрыл второй глаз, с подозрением глядя на него. Он знал, что Фрэнк никогда не упустит шанса его позлить, и уже напрягся в ожидании подвоха. — Такое, будто ты увидел призрака, а потом споткнулся о его надгробие и обнаружил, что эпитафия написана с ошибками. Очень драматичное дерьмо, чувак, народ сходит с ума. Какая-то девочка в первом ряду аж задохнулась. Джерард рассмеялся, коротко и сдавленно. Звук был похож на скрип старой двери. — Ну, знаешь ли, надо оправдывать их ожидания. Не могу же я просто стоять и улыбаться, как идиот. — Это было бы пострашнее любого твоего «лица», — парировал Фрэнк. — Сразу бы слухи пошли, что ты окончательно спятил. Но нет, ты выбрал путь высшего искусства — корчить рожи неграмотному призраку. — А ты играешь так, — Джерард перевел дух, собираясь с мыслями, — будто в гитару вселился дух, который пытается вырваться наружу. И ты не знаешь, то ли экзорцизм проводить, то ли подыграть. — Он наконец открыл оба глаза, и в них плеснулась дьявольская искорка. — Мы все тут немного медиумы, Фрэнки. Вызываем шум и ярость из потустороннего мира. Только твой дух — оголтелый панк, а мой... мой, видимо, мелодраматичный графоман с дисграфией. Фрэнк ухмыльнулся, довольный. Он обожал эти их послеконцертные разборки полётов — это был их собственный, интимный ритуал. Он одним залпом допил свой энергетик, и вторая пустая банка последовала за первой, с глухим стуком оказавшись на полу. Фрэнк откинулся назад, и его плечо упёрлось в плечо Джерарда. Тот не отодвинулся. Напротив, он, казалось, растворился в этом касании, как будто это была единственная точка опоры в уплывающем мире. — Я серьёзно, — Фрэнк понизил голос, хотя вокруг никого не было. — Сегодня было что-то особенное. Я видел, как в толпе плакал какой-то парень. Не кричал, не тряс головой, а просто плакал. Джерард закрыл глаза снова. Он представил это: молодое лицо, искажённое не болью, а катарсисом, освещённое неоновым заревом сцены, по которому ручьями стекают слёзы. Он написал эти песни, вытащив их из самых темных уголков своей души, и иногда ему казалось, что это было эгоистично — вываливать свой мусор на чужие головы. Но потом он видел вот такое, слышал об этом от Фрэнка, и понимал, что он не вываливал мусор. Он строил мосты. Из обломков своего отчаяния он возводил хрупкие, но прочные арки, по которым другие люди могли перебраться на другую сторону своего отчаяния. — Может, ему просто что-то попало в глаз, — пробормотал Джерард, отказываясь принимать серьёзность момента. Слишком страшно, слишком ответственно. — Да, конечно, — Фрэнк мягко ткнул его локтем в бок. — В него прилетела молекула твоего творческого страдания. Прямо в зрачок. Бесплатная прививка меланхолии. Они сидели в тишине несколько минут, прислушиваясь к затихающему гулу за стенами — остаткам толпы, уходящей в ночь, уносящей с собой кусочки их энергии. Джерард чувствовал, как усталость накатывает волнами, каждая из которых тяжелее предыдущей. Он снова опустил голову на спинку дивана, но на этот раз его висок упёрся в твёрдое, тёплое плечо Фрэнка. Тот не шелохнулся. Фрэнк наблюдал за ним краем глаза. Он видел, как тёмные ресницы Джерарда трепещут на его бледной коже, как он слегка хмурится, даже в состоянии покоя. Он знал каждую из этих морщинок, каждую тень. Иногда ему казалось, что он изучил это лицо, как сложный гитарный рифф — мог бы воспроизвести каждый его изгиб с закрытыми глазами. Со всеми паузами, резкими переходами и тихими, завораживающими пассажами. — Ладно, Пикассо, — наконец сказал Фрэнк. Его голос прозвучал неожиданно нежно в затхлой тишине комнаты. — Картина страдания закончена. Нам пора. — Он встал, подобрал с пола пустые банки и бросил их в мусорное ведро в углу. Два метких броска друг за другом, звонкие удары по пластику. Джерард издал нечленораздельный звук протеста. — Не могу. Мои кости превратились в желе. Закопай меня тут под линолеумом, а Рэю скажи, чтобы написал на могиле: «Он слишком много фантазировал». — Ни за что, — Фрэнк наклонился, протягивая руку Джерарду. — Я не позволю тебе так легко отделаться — у нас ещё тридцать городов в этом туре. Не пойдёшь — потащу. Джерард посмотрел на протянутую руку. На сбитые костяшки, на ногти, небрежно накрашенные чёрным лаком, на до боли знакомые татуировки. Это была рука, которая могла высекать из гитары огонь и ярость, а сейчас она была протянута ему с безмолвным, но абсолютным терпением. Он поднял взгляд на Фрэнка. Тот не улыбался. Его взгляд был серьёзным, твёрдым и до боли знакомым. В этом взгляде не было ни капли жалости — только понимание и та самая, не поддающаяся определению сила, которая заставляла Джерарда вставать с кровати по утрам, когда весь мир казался ему чёрно-белым фильмом. Он взял его руку. Ладонь Фрэнка была шершавой, горячей, живой. Фрэнк потянул, и Джерард, с тихим стоном, поднялся на ноги. Мир на мгновение поплыл, но рука Фрэнка была якорем, не дававшим ему уплыть обратно в небытие. — Ладно, — выдохнул Джерард, всё ещё держась за его руку. — Но с одним условием. Ты признаешь, что моё «лицо человека, споткнувшегося о надгробную плиту» — это не нервный тик, а глубоко продуманный артистический жест. Фрэнк фыркнул, но его пальцы лишь крепче сцепились с пальцами Джерарда, пока он вёл его к двери. — Договорились. Я даже закажу табличку с такой надписью и прикручу её к твоему микрофону. Но подшучивать над ним не перестану. Это мой священный долг. — Твой священный долг — быть профессиональным засранцем? — в голосе Джерарда пробилась настоящая, живая нота, смешанная с изумлением. — Не просто профессиональным, — Фрэнк плечом толкнул дверь, расплывшись в довольной ухмылке. — Я в этом амплуа двадцать четыре на семь. Я в этом сплю. — И довольно громко храпишь, кстати, — пробормотал Джерард, переступая порог. — Стараюсь и в этом не разочаровывать, — без заминки ответил Фрэнк, и дверь захлопнулась за ними, оставив гримёрку вновь погружаться в тишину. Они вышли в пустой, освещённый тусклыми лампами коридор, уходящий вглубь неизвестности очередного чужого города. Где-то впереди ждали автобус, километры дороги и следующая сцена, следующая порция какофонии. Но здесь, в тихой паузе между всем этим, была только его рука в его руке — простая, неопровержимая и крепкая, как сама земля под ногами. И этого было достаточно. Больше, чем достаточно.