***

Взрывы никогда не казались такими спокойными. Будто колыбельная мамы. Крики - песни чаек за окном. Огонь – воспоминания о некогда ушедшем сладком детстве. Только все это чересчур, слишком. Слишком громкая колыбельная, слишком отчаянные чайки и слишком сладкое детство. И все равно спокойствие чего-то смутно знакомого окутывало лучше, чем тревога о неизведанном и тревога о глазах напротив. Кажется, она никогда не видела эти глаза раньше, а может и видела, но уже забыла как. И все это было так неважно. Она смотрела в глаза напротив, и цвет в них был ярче цвета огня, что разгорался за спиной. Ярким и белоснежным. Девушка всматривалась в спокойную улыбку, и она давала больше надежды, чем все радиовещатели когда-либо говорящие под ухо. Взгляд падал на аккуратный, еле заметный наклон головы и так красиво выглядела шея девушки, будто она была элегантным белый лебедем. Только странно, что белый лебедь весь отчего-то почернел – копоть, грязь, пыль, взрывы. Из виска текла кровь. Подбитый лебедь. Кажется, и с крылом у него что-то не так. Может потому и повернута шея? И даже волосы не выстояли того, что ни одно живое существо не должно видеть. Когда-то совершенно чистые, белоснежные, шёлковые волосы девушки напротив теперь покрылись черной сажей, пылью и той же грязью, что захватила все вокруг. Всё вокруг – землю, развалины зданий, потерявшие свет тела и ожидающих потерю людей. Даже пылающий вокруг огонь казалось был грязным. Грязным как и руки, что его породили. Но руки девушки напротив тоже были грязными, но не от желания, а от невозможности. Она могла бы легко смыть грязь хоть каплей чистой воды, но и её не осталось. Окружённые грязным огнем и потерянными телами, они не могли уже мечтать о чистой воде, как и о чистых руках. Но ни огонь, ни грязные руки, ни взрывы вокруг и крики боли, разрывающие горло, не смогли изменить её глаза. Они все также светлой надеждой смотрели в чужие и любовались, будто видели впервые. Будто бы не лебединую душу грело давнее чувство привычного тепла от чужого взгляда. Будто бы не лебедь сейчас глазами проходился по аккуратному изящному телу, будто перед ней была пантера, только почему-то не было больше скорости в ней. Всё погасло, а может растерялось. Хотя белоснежной девушке все казалось, что она точно видела, как эта пантера бежит, несётся, метает на пути, как ей и велено природой. Однако теперь пантера стояла перед ней неподвижно. Будто бы уже нет смысла бежать, будто бы уже некуда бежать. Она стояла неподвижно, а её чёрные-чёрные глаза ни на мгновение не переставали смотреть на белоснежного лебедя, который уже перестал быть таким белым, как раньше. И ничто не могло заставить когда-то пантеру отвернуться, ни крики вокруг: крики от опасности, крики от страха, крики от боли и вопли от горя; ни огонь, который под порывами ветра касался их лиц и лишь больше зачернял руки и даже взрывы, что укрывали их, как пение птиц по утрам тогда, там, о чем уже страшно вспоминать и на что не смеют надеяться. Взрыв раздался совсем недалеко, рухнуло соседнее здание, заверещал чей-то ребенок, кажется, погиб человек. Ракета, или может слишком сильное желание, неясно. – Как ты? – когда-то пантера с все ещё черными глазами вдруг улыбнулась, глаза ещё сильнее начали напоминать кошачьи, что все также смотрели на лебединую нежность напротив. – Кажется, ещё стою, – она усмехнулась как-то горько, неправильно, но улыбка всё ещё была на губах. Лебедь протянула руку к своей шее и, отведя руку увидела яркий отпечаток крови на ладони, видимо, собственной, – Как-то странно. Будто бы этого никогда не должно было случиться. – Ага, – слабая лебединая улыбка придала сил измождённому существу. Раздался ещё один взрыв. Ещё ближе. Осколок чего-то чёрного отлетел к девушкам и почти задел, но они продолжили также стоять. Неподвижно, лишь в шаге друг от друга, немые, бессильные, но отчего-то теперь с улыбками. – Я никогда даже думать не могла, что так получится. Неправильно всё это, – взрыв ещё одного удара раздался прямо за спиной и спину пантеры накрыло волной поднявшейся пыли. До ушей вновь донёсся чей-то крик. Жаль. – И всё же, – лебедь встрепенулся, будто раскрыл крылья в последний раз, из белоснежных глаз, покрытых пылью и грязью времени, покатилась кристально чистая слеза, – Спасибо, что ты была. Ее улыбка покрылась чем-то необъяснимым, необъяснимо неправильным, тем, чего не должно быть на улыбке. Видимо, отражением слезы. – Спасибо, что ты есть. Чёрные глаза покрылись тонкой пылью несуществующего счастья. Она шагнула вперёд и заключила в объятья тонкое изящное тело, которое тут же прильнуло к ней в ответ. Над головой что-то засвистело. Опять. Что-то уже так сильно и неправильно знакомое. Оно становилось все громче и ближе, пока два тонких прижатых друг к другу тела не растворились в разрухе окружающего мира.