Зарисовка №1

Габриэль был ужасно зол, что достаточно непривычно, потому что дружелюбного бразильца было сложно довести до такого состояния кипения. Во время практик больше всего его взбесили две вещи: Оскар Пиастри — «Какого хуя он делает?!» и поведение Альпин — «Это было очень, блять, круто от „Альпин“! Замечательно! Как только стемнело, и они, нахуй, ослепли!». Если Оскара он быстро простил и успокоился после его выходки, то Альпин заставили его испытывать каждой частичкой тела ненависть к их команде. Он совершенно не стеснялся выражаться как можно громче по радио, пока его пытались успокоить. В Формуле-1 он еле собирал очки, хотя в прошлом постоянно был на вершине. Он злился на себя, на болид, иногда на команду, но точно знал, что долго злость его не продлится. — Габриэла, — в паддоке, когда Габи разбирал вещи на столе, он почувствовал, как кто-то обнял его. Привычный, слегка хриплый после тренировки голос раздался возле уха, горячее дыхание коснулось уха бразильца. Габриэль лишь фыркнул на это, потому что физически ощущал, как злость льется по его телу и заставляет колоть всех вокруг. Но единственный, кого он не хотел обижать или задеть, даже случайно, был Нико. Поэтому, выбрав тактику молчанки, он, игнорируя руки по бокам, продолжил раскладывать свои безделушки и читать какие-то документы, что ему дал менеджер. Нико не ожидал такого поведения от своего солнечного бразильца. Он привык видеть парня, похожего на дружелюбную собаку, у которого, казалось, бесконечная энергия, и который вечно прилипает ко всем, в особенности к Нико. А сейчас он даже не то чтобы голову повернул, не взглянул на него. Он чуть крепче стиснул его меж своих рук и опустил голову, чтобы дышать тому в шею. — Я думал, это поможет тебе успокоиться, — тихо сказал немец, нежно вырисовывая узоры носом на шее любовника. Разумеется, он знал, почему Габи так себя ведёт, ему всё рассказали, он послушал записи радио. И был достаточно удивлён, что Альпин смогли довести его Габи небольшими выходками на трассе до такого состояния. В ответ Габриэль тяжело выдохнул и откинулся назад, сначала просто уложив голову на плечо напарника, а затем буквально ложась на него. Он прикрыл глаза, чтобы лампы с потолка не так сильно светили ему. — Они такие придурки, — Габи повернул голову, чтобы поудобнее устроиться на Нико и ткнуться тому в шею. Выживать тут до ужаса тяжело, наблюдая за другими, хочется опустить руки, потому что кажется, что ничего никогда не получится. Он тяжело выдохнул. Николас прижимал ненаглядного к себе, чтобы ему стало легче. Он не раз говорил, что у него есть всё, что нужно для гонок. И видеть, как он иногда угасает, действительно больно. Нико придумал названия для разных состояний Габи. Поскольку Габриэль ассоциировался у него с солнцем, то в такие моменты грусти у него случалось «затмение», когда его тёплых и забавных лучей не было видно. Обычное состояние Габи он оценивал как «солнечную погоду», без туч. Если гонка заканчивалась не сильно удачно, но и не критично, то становилось облачно. Иногда мог лить дождь, но это было слишком редко, хотя с еще меньшей долей вероятности могла начаться гроза с громом и пойти ливень, тогда же Нико проводил эту непогоду вместе с Габи, успокаивая его в своих объятиях и передавая салфетки, чтобы вытереть солёные слёзы. Во время ветра к нему лучше не подходить, потому что в таком состоянии Габриэль может сдуть каждого, а когда начинался ураган, то пускал он к себе только Нико. Бывал и солнцепек, когда бразилец был готов расплавить Николоса своими жаркими лучами. Возможно, из-за таких мыслей он и понимал, как себя чувствует Габи и что ему нужно — лучше всех. И сейчас он тоже знал: всё, в чём нуждается Габи — это простая любовь, которую он без раздумий всегда ему отдавал. Нико провёл сухими губами по шее, задевая неровности пигментированной кожи. Приоткрыв рот, поцеловал бразильца в шею. — Я точно убью кого-нибудь, если кто-то выдаст что-то похожее. Мог же хорошо закончить круг... — Надеюсь, я смогу сменить твой гнев на милость, — Хюлькенберг прошептал на ухо возлюбленному, из-за чего Габи мог почувствовать, как у него сводит живот от бабочек внутри. — Даже не надейся, — несмотря на приятные чувства, разливающиеся внутри желудка, Бортолето выкарабкался из объятий немца. — Я так устал и так зол... — он сделал небольшую паузу. — Прости. Николас улыбнулся ему и лишь на пару секунд прильнул к губам напарника. — Дождемся ночи воскресенья, — он быстро поцеловал вспотевший висок Габи, не собираясь настаивать. Он приобнял бразильца за плечи, решив помочь с документами. Если бы отношения можно было описать одним словом, то это была бы осознанность. Оба понимали, когда нужно вовремя отстраниться или не задерживать взгляд. Они не считали это какой-то короткой интрижкой, определённо они влюблены, но страшно было представить, что разгорится вокруг них, если этот роман всплывет наружу, уж точно не так хотелось бы пиарить команду Заубер. Так что можно сказать, им оставалось лишь скрываться по углам и в подсобках. Поскольку полную свободу они обретали либо дома в Монако, либо поздно ночью в отельных номерах. Но в итоге прятать любовь было достаточно сложно. Факт того, что никто не замечал, какие взгляды они друг на друга кидают, — пугал. Всю свою страсть приходилось сдерживать, и только оставшись наедине, отгородившись от мира занавесками и всевозможными дверьми, можно было целовать любимого сколько душе угодно. Оба понимали, что это единственный вариант, у них не было такого влияния, как у Макса или Льюиса, чтобы пытаться прогнуть мир под себя. И каждый раз было радостно запереться в тёмных апартаментах после слишком долгого дня. Так Габриэль вешался на шее у Нико, запускал загорелые руки в короткие блондинистые волосы и целовал бесконечное количество раз, пока не кончится терпение немца. Ему до безумия нравилось таким образом дразнить Нико, не давать ему страстно поцеловать себя, а просто по миллиону раз чмокать в губы, иногда промахиваясь и попадая то по носу, то по подбородку. Слегка раздраженный Николас, который припечатывал его к стене, брал аккуратно, но достаточно требовательно за мягкую щеку и горячо целовал до потери пульса — это был Нико, которого Габриэль так любил. В их отношениях никогда не было жестокости или власти. В силу своего возраста Николас не видел в этом смысла, а Габриэль просто слишком свободолюбив и даже в сексе не даст кому-то управлять собой. Ему всегда казалось, что это такая глупость — быть покорным, умолять партнёра, а не наслаждаться друг другом. Габи, пожалуй, обожал характер Хюлькенберга: он мог быть задорным и активным, но никогда не переступал черту, всегда знал когда и где нужно остановиться. Зачастую вообще не хотелось отрываться от чужих губ, хотелось продолжать лежать на фарфоровых простынях, зарываясь руками в волосы, только притягивать ближе. Габриэль стискивал светлые блондинистые волосы Нико в своих ладонях, пытаясь притянуть того ещё ближе, даже несмотря на то, что они и так были слишком близко в поцелуе. И Габи ни с кем не чувствовал то, что может чувствовать с Хюлькенбергом, он совсем не понимал почему; казалось, всё воспринималось слишком эмоционально только из-за того, что это был Нико. Любое прикосновение ощущалось так, будто его пронзали мелкие иглы и заставляли покрываться мурашками. Габи в обычной жизни никогда не акцентировал внимания на руках или теле Нико, но сейчас он просто не мог не думать о больших ладонях, что крепко сжимали его бёдра и неспешно раздевали. Было трудно вообще задумываться о чем-то другом, кроме Нико, мельтешавшего перед его глазами. Габи понимал лишь то, что он крепко обнимает немца за плечи и шею. В памяти останутся только мокрые, долгие поцелуи, что будут преследовать его по всему телу, и то тепло, что медленно, почти воздушно, разливалось по конечностям. В эти моменты Габи чувствовал себя особенным, слишком глубоко любимым. Медлительные размеренные движения Нико заставляли чувствовать ураган в животе. Габриэль хотел бы, чтобы так заканчивался каждый их день. Нежиться в тёплой кровати вместе с возлюбленным было его любимым занятием. Габи решился устроиться чуть выше, заставляя Хюлькенберга утыкаться ему в шею, и медленно распутывал светлые волосы. Перед глазами у него внезапно возникли фотографии десятых годов, на которых был Нико, ещё совсем молодой, считай, ровесник бразильца. Когда Габи увидел эти фотографии, в первую очередь он обратил внимание на волосы. Такой же блондин, только причёска другая. Раньше по бокам у него было побольше волос, сейчас же виски почти выбриты, да и волосы сами по себе были чуть короче. Задумавшись, Габи спросил сам себя в мыслях: а хотел бы он видеть Николаса с этой причёской? Она делает его более молодым на тех фотографиях. Но с другой стороны, зачем Габриэлю тот совсем зеленый и молодой немец, если сейчас это зрелый и мудрый мужчина? За этими раздумьями он совсем не заметил, как слишком сильно начал тянуть волосы. Нико сначала просто нахмурился, но потом не выдержал. — Габриэла, — голос немца вывел Бортолето из раздумий и заставил расслабить хватку. Почувствовав облегчение, он выдохнул младшему в шею, из-за чего по спине бразильца пронесся табун мурашек. — А ты не хотел бы подстричься? — внезапно даже для самого себя спросил Габи. Николас поднял голову с места и заинтересованно посмотрел на возлюбленного. — Ну, может, чуть-чуть уберешь длину и отрастишь волосы на висках, — он нежно провёл рукой по голове, распушая прическу блондина. — Ты намекаешь на причёску, что была у меня лет двадцать назад? — Нико усмехнулся, глядя на Бортолето, с которого еще не сошел румянец, намекающий на их страстное времяпрепровождение. — Вау, ты ещё можешь помнить такое? — Габи хихикал ровно до того момента, как его ущипнули за ещё голую спину. Он вскрикнул и легонько, с небольшой обидой, пнул ногу Нико. — Хочешь сделать меня молодым? — Нет, просто подумал, что та причёска очень тебе шла, — Габи посмотрел в небесно-голубые глаза возлюбленного. — Я подумаю над твоим предложением, — Нико хмыкнул, закатив глаза, делая вид, что эта идея задела его. — Пф, — Бортолето, увидев это, только раззадорился. — Я-то знаю, как тебя уговорить, — с этими словами он дернулся вниз, залезая под одеяло. — Габи! — вскрикнул немец от неожиданности. Николас поймал его за плечи и вернул на место, пока Габи в то время заливался смехом. Бразилец широко улыбнулся, щурясь от радости, стараясь убрать кудряшки, что падали ему на глаза. Глядя на эту картину, Хюлькенберг сам невольно улыбнулся. — Ты меня похоронишь такими шутками. — Прости, — сквозь смех проговорил Габи и наклонился, чтобы нежно поцеловать Нико. — Я тебя прощаю, — ответил Нико, притягивая парня к себе в объятия.—Когда вернемся домой я запишусь к парикмахеру.