Чужая цена

— Люблю тебя, — прошептал Минхо прямо в шею Джисона, и губы коснулись кожи, посылая по всему телу разряд чистейшего, ничем не омрачённого счастья. — Я так люблю тебя, Хани. Его губы скользили по плечам, а руки охватывали живот, гладили, нежно пробегая пальцами по рёбрам. — Мне щекотно, — усмехнулся Джи, чуть съёживаясь, но не пытаясь вырваться из объятий. — Я тоже тебя люблю. В окно пробивалось утро, и солнечные зайчики весело скакали по лицам парней, окрашивая комнату и тела в золотистые, тёплые тона. Хан чувствовал каждое прикосновение, каждый вдох за своей спиной. То, как по-хозяйски руки спустились к его талии и прижали, как промежность прижалась к его ягодицам. Послышалось мурлыканье под ухом — тихое, довольное, любимое… Ладони, нежные и тёплые, не спеша поплыли вверх по животу парня, едва касаясь кожи, лишь намечая путь кончиками пальцев. Джи бессознательно выгнулся, прижимаясь затылком к груди старшего. Тот усмехнулся, и его губы нашли основание шеи и принялись за любимую работу: нежно, почти лениво целовать, впитывая тепло его кожи, смешанное с запахом чистых простыней и сна. — Минхо… — имя сорвалось с губ младшего вздохом, когда одна из рук наконец скользнула ниже, ладонь легла на его внутреннюю поверхность бедра и осталась там, тяжёлая и успокаивающая. — Тихо, Хани, — прошептал Ли ему в ухо, и от его дыхания по спине пробежала мелкая дрожь. — Мы никуда не торопимся. Его пальцы начали движение по нежной коже бедра, поднимаясь всё выше, к самому чувствительному месту, но не спеша его достигать. Они очерчивали плавные круги, то приближаясь, то отдаляясь, заставляя всё тело Хана напрягаться в предвкушении. Он был полностью в его власти, мягкий, податливый, растворённый в этих ласках. Наконец, кончики пальцев коснулись его напряжённого члена. Прикосновение было таким лёгким, но Джи резко вдохнул, вдавливаясь спиной в Минхо. Тот лишь тихо заурчал от удовольствия и повторил движение, уже увереннее, обхватывая его всей ладонью. Ритм был медленным, почти ленивым, каждый взмах кисти растягивался, заставляя Хана терять связь с реальностью. Он закрыл глаза, и мир сузился до этого: до солнечного света за веками, до тепла тела сзади, до влажных, нежных поцелуев в шею и до этой руки, что уверенно ласкала его. — Прошу, — выдохнул он, не в силах больше терпеть эту сладкую, медленную пытку. Хо послушался. Он смазал свои пальцы, и они вернулись к нему, скользкие и нежные. Первый палец вошёл так легко, что Джисон даже не вздрогнул, лишь глубже провалился в его объятия. Мин растягивал его с бесконечным терпением, добавляя смазки, вводя второй палец, находя внутри него ту точку, что заставляла Джи стонать тихо и беспомощно, уткнувшись лицом в подушку. Когда пальцы отстранились, на их месте образовалась пустота, но лишь на мгновение. Старший приподнял его бедро, укладывая удобнее, и вошёл в него одним медленным, беспрерывным движением. Воздух вырвался из лёгких парня тихим, сдавленным стоном. В голове не осталось места ни для одной мысли, кроме одной: он любит. Его любят. Минхо замер, давая ему привыкнуть, прижимаясь губами к его позвоночнику. — Всё хорошо? — его голос был хриплым от желания. — Да... лучше не бывает, — смог выдавить из себя Джи. И Хо начал двигаться в неспешном, глубоком ритме, в неторопливом, идеальном темпе, от которого всё тело покрывалось мурашками, а стоны превращались в музыку. Солнечные зайчики плясали у них на спинах, комната наполнялась тихими, прерывистыми стонами и учащённым дыханием. Это не была страсть, это была нежность, которую невозможно представить без любви. Сон застонал, когда волна наконец накрыла его, выгибая спину и откидывая голову на плечо Минхо. Через мгновение, с тихим, срывающимся рыком, за ним последовал и Хо, и из последних сил прижал к себе парня. *** Джисон открыл глаза. Резкий, кислый запах пота и одиночества ударил в нос, сменив сладкий аромат кожи Минхо и чистых простыней. Рядом была пустота. Холодная, смятая простыня. С кухни донёсся запах жареных тостов и голос жены. — Джисон-а, завтрак готов! Он сел на кровати. Сердце бешено колотилось, тело всё ещё помнило каждый след тех ласк. Ладонь легла на холодную простынь рядом. Сон? Он провёл рукой по шее, ища следы поцелуев, но кожа была гладкой и сухой. Мужчина сглотнул ком в горле и опустил голову на колени. За окном был обычный пасмурный день. Всё как обычно, но в груди щемило так сильно, что перехватывало дыхание. Все эти объятия, шёпот, солнце, та всепоглощающая нежность — были только сном. Джисон вышел из спальни. Воздух на кухне был пропитан аппетитным запахом жареных тостов, омлета и свежесваренного кофе. — Доброе утро, Сони! — Соён, его жена, стояла у плиты в лучах утреннего солнца. Она повернулась к нему, и на её лице расцвела тёплая, искренняя улыбка. Она была прекрасна в своей обыденности — в домашнем халате, с чуть взъерошенными волосами. — Как спалось? «Мне снилось, что меня любит другой. Губы Минхо до сих пор горят на моей коже». — Нормально, — выдавил он, садясь за стол. Она поставила перед ним тарелку с идеальным омлетом, тостами и подала кружку кофе. Её забота была такой естественной, такой привычной. Женщина говорила о планах на день, о встрече с подругами, о новом рецепте, который хочет попробовать. Она была милой и любящей. Идеальной женой. И с каждым её словом, с каждой её улыбкой внутри Джисона что-то сжималось, превращаясь в острый, режущий сердце осколок. Он улыбался в ответ, кивал, делал вид, что ест, но еда была безвкусной. Его сердце разрывалось на части: здесь и сейчас — любящая жена, стабильность, безопасность. А там, в мире снов — пьянящее, запретное счастье, которое он потерял много лет назад. «Он мёртв, — сухо напоминал себе Джисон, глотая кусок тоста. — Его нет. Это был всего лишь сон». *** За рулём машины, в потоке машин, защита, выстроенная за годы, начала рушиться. Запах автомобильного диффузора смешался с призрачным ароматом кожи Минхо. Стук дворников о стекло стал похож на его сонное мурлыканье под ухом. Память, как лавина, накрыла его с головой. ...Они бежали под летним ливнем, смеясь, сломя голову, промокшие до нитки. Минхо, сжимая его руку, тащил его под крышу какого-то старого павильона. С них струилась вода, они тяжело дышали, и Минхо, откинув мокрые волосы со лба, сказал: «Сегодня вечером. У того ресторана с гирляндами. У меня для тебя сюрприз». Джисон кивнул, не в силах вымолвить слова от переполнявшего его счастья... ...Он ждал. Прошёл час. Два. Гирлянды над входом в ресторан замигали, зажигая вечер. Телефон Минхо не отвечал. Сначала было раздражение, потом — тревога, холодная и липкая… ...Потом был звонок. Голос незнакомца. Слова «сбила машина», «мгновенно», «ничего не почувствовал»... ...Он стоял в морге под яркими, безжизненными лампами. Видел его. Своё солнце. Своего Минхо. Неподвижного, холодного, мертвого. И в тот миг что-то внутри Джисона умерло навсегда. В машине его начало трясти: сперва тихо, потом всё сильнее, дыхание перехватило, а слёзы хлынули из глаз ручьём, ослепляя его, он не мог дышать. Не мог думать. Мир сузился до всепоглощающей боли, до осознания, что та утренняя нежность была лишь жестокой насмешкой его подсознания. Что его настоящая жизнь, его настоящая любовь, осталась там, на мокром асфальте десять лет назад. Громкое, надрывное рыдание вырвалось из его груди. Дороги больше не существовало. Была только агония, жгучая и беззвучная. Он не видел ничего, не видел встречной полосы. Он видел только его лицо. Его руки сами повернули руль. Визг тормозов. Оглушительный, режущий уши грохот. Стекло рассыпалось на тысячи осколков, похожих на его разбитое сердце. Острая боль пронзила всё тело, а потом — резкий, ослепительный отблеск света. *** — Люблю тебя, — прошептал Минхо прямо в шею Джисона, и губы коснулись кожи, посылая по всему телу разряд чистейшего, ничем не омрачённого счастья. — Я так люблю тебя, Хани. Джисон лежал, не двигаясь, прислушиваясь к бешеному стуку собственного сердца. Он чувствовал тепло тела за спиной. Дыхание на своей коже. Он медленно, боясь снова всё разрушить, повернул голову. В окно пробивалось утро, и солнечные зайчики весело скакали по лицу Ли Минхо, который смотрел на него с бездонной нежностью. Это не сон. Мысль была твёрдой и ясной: "Это слишком ярко, слишком по-настоящему". Он помнил всё: свою взрослую жизнь, Соён, аварию, смерть. И самое главное — он помнил, чем закончится этот день. Его дыхание перехватило. Он резко сел на кровати, оглядывая комнату. Ту самую. Их общую комнату в студенческой общаге. На столе валялись его конспекты, на стуле висела толстовка Минхо. Всё было так, как было тогда. Десять лет назад. — Что с тобой? — Минхо приподнялся на локтях, его брови сдвинулись от беспокойства. — Приснилось что-то? Джисон смотрел на него, на живого, дышащего, настоящего Минхо, и ему хотелось закричать. Да, приснилось! Приснилось, что ты мёртв! Что я прожил без тебя десять лет! — Ты... — голос Джисона сорвался на хрип. — Ты сегодня... Ты очень аккуратно переходи дорогу, понял? Очень аккуратно! Он схватил Минхо за руку, сжимая её так, что кажется кости хрустнули. Мин поморщился, но не вырвался, а лишь удивлённо уставился на него. — Эй, Хани, с тобой всё в порядке? Что-то приснилось плохое? Объяснить было невозможно. Это звучало бы как бред сумасшедшего. За завтраком Джисон не сводил с Минхо глаз, вздрагивая от каждого его движения и дрожащей тревоги внутри. На лекциях он не слышал ни слова, всё его существо было напряжено в ожидании... Чего? Звонка? Звука будильника? Но день не закончился внезапно посреди лекции, не оборвался на полуслове, не растворился в привычной тьме. Он продолжался. Минута за минутой, секунда за секундой. Когда прозвенел звонок, они вышли из аудитории, и Джисон почувствовал, как что-то сжимается у него внутри — не страх, а невероятное, почти болезненное напряжение. Они шагнули за порог университета, и их накрыл тёплый летний ливень. Не тот, что был в его болезненных воспоминаниях, а живой, шумный, весело барабанящий по асфальту и листьям. И тогда Минхо, не говоря ни слова, схватил его за руку. Не за запястье, как в тот ужасный день, а просто за руку, переплетя их пальцы. — Бежим! — крикнул он, и его голос потонул в шуме дождя. И они побежали. Студенты просто бежали по лужам, поднимая брызги, мокрые до нитки, счастливые и безумные. И посреди этого бега, не останавливаясь, Минхо резко повернулся, притянул его к себе за воротник мокрой футболки и поцеловал. Губы были холодными от дождя, но само прикосновение — обжигающе тёплым. Он отстранился на секунду, сияя, затем снова притянул его и, смеясь, принялся целовать его мокрые щёки, сжимая их в своих ладонях. — Дурак! — хохотал Джисон, пытаясь вырваться, но его пальцы впивались в мокрую ткань куртки старшего, притягивая его ближе. Они добежали, спотыкаясь и толкаясь, до ближайшего павильона с кофе и укрылись под его маленьким козырьком, тяжело дыша, с них струилась вода, образуя лужицы на полу. Парни стояли, прислонившись спиной к стене, плечом к плечу, и Сон чувствовал, как дрожит тело его Минхо от смеха и быстрого бега. И тут Ли, как и тогда, улыбнулся ему своей самой озорной, самой беззаботной улыбкой, от которой всегда щемило сердце. Той самой, что он носил с собой в памяти десять долгих лет. — Слушай, а вечером… Может свидание? — сказал он, и в его глазах плясали те самые чёртики, что сводили Джисона с ума с первого взгляда. — Я уже забронировал столик в том ресторане с гирляндами, о котором ты говорил. У меня для тебя сюрприз. Слова, которые когда-то наполняли его предвкушением счастья, теперь прозвучали как смертный приговор. То свидания, которое так и не состоялось, Минхо пошёл в университет за забытой флешкой перед ним и... Джисон почувствовал, как земля уходит из-под ног. Но вместе с паникой, в нём родилось другое чувство - жгучее, невероятное. Шанс. Это был не сон. Это был шанс. Возможность переписать историю. Спасти Минхо. Он посмотрел на парня — живого, сияющего, полного планов — и его сердце сжалось уже от другого чувства. От всепоглощающей, дикой решимости. Хан больше не был пассивной жертвой воспоминаний, теперь у него была цель и миссия — спасти Ли Минхо. — Да, — твёрдо сказал Джисон, всё ещё не отпуская его руку. — Конечно, свидание. Только... Только ты никуда не уходишь один сегодня, ладно? Никуда. Я буду с тобой. Ли рассмеялся, но в его глазах мелькнула лёгкая тень беспокойства. — Ты сегодня какой-то странный, Хани. Что со мной случится? Боишься, украдут такого красавчика? — Нет… Да! — почти выкрикнул Хан, тут же спохватившись и понизив голос. — Просто... пожалуйста. Минхо покачал головой, но улыбка не сошла с его лица. — Ладно, ладно, мой личный телохранитель. Я только твой! Оставшиеся до вечера часы стали для парня изощрённой пыткой. Каждый шаг Минхо отзывался в нём внутренней дрожью. Когда тот пошёл в библиотеку за книгой, Джисон пошёл с ним, когда Хо забыл ту злосчастную флэшку — Хан про нее напомнил. Когда Минхо захотел в столовую, Джисон устроил настоящий допрос по поводу маршрута, предлагая обходные пути, подальше от дорог. — Ты точно в порядке? — наконец спросил Минхо, когда они вышли на улицу. Солнце уже клонилось к закату. — У тебя лицо как у параноика. Случилось что-то? «Да, ты умрёшь через несколько часов, если я хоть на секунду тебя отпущу». — Всё хорошо, — солгал Джисон, чувствуя, как влажнеют его ладони. — Просто... важный день. Ресторан с гирляндами оказался таким же, каким он запомнился из того, другого прошлого — уютным, светящимся, полным счастливых людей. Минхо был невероятно оживлён, шутил, рассказывал забавные истории из жизни общежития. Он достал подарок. — Держи, сюрприз! Джисон дрожащими пальцами развернул бумагу. Внутри лежал старый виниловая пластинка — редкий альбом их любимой группы. — Ты же говорил, что его нигде не найти... — прошептал парень, и в горле снова встал ком. Этот подарок он так и не получил в той жизни. Он остался лежать в сумке Минхо, которую позже отдали его родителям. — Для тебя я сделаю даже невозможное, — легко сказал Ли, сияя от счастья. И в этот миг Джисон понял, что не может так просто сидеть и ждать. Он не может просто «быть рядом». Он помнил, что должен предотвратить смерть, и что-то подсказывало, что рано расслабляться. — Мин, — тихо начал он, откладывая винил. — А давай... давай не будем сегодня возвращаться в общагу? Давай поедем куда-нибудь? Может в Пуссан? Просто возьмём и уедем. Прямо сейчас. Минхо смотрел на него с растущим недоумением. — Ты серьёзно? У меня завтра утром семинар, да и у тебя... Мы что, сбегаем? — Да! — в голосе Джисона слышалась отчаянная мольба. — Да, сбежим! Пожалуйста. Давай просто встанем и уедем. Но Минхо, конечно, не мог понять. Для него это была всего лишь романтичная, но безрассудная идея. — Хани, солнышко, мы не можем вот так всё бросить. Давай в выходные, договорились? — Он потянулся через стол и погладил его по руке. — Всё хорошо. Я же никуда не денусь. Но ты уйдёшь, — стояло в голове у Джисона. Ты уйдёшь, и я останусь один. Снова. Ужин продолжался, но радость из него ушла, вытесненная нарастающей паникой. Джисон почти не прикасался к еде, его взгляд постоянно блуждал по окну, выискивая во тьме несуществующие ещё угрозы. Когда они вышли из ресторана, Джисон схватил Минхо за руку. — Пошли другой дорогой. — Другой дорогой? До общаги всего пять минут пешком. Какая разница? — Прошу тебя! Они пошли. Не той прямой дорогой вдоль оживлённой улицы, а через тихие переулки, петляя между домами. Джисон шёл так быстро, что Минхо едва поспевал. — Эй, притормози! Куда ты мчишься? За нами никто не гонится. Но Джисон не слушал. Он тащил его за собой, как одержимый, его сердце колотилось, в ушах стоял звон. Он почти поверил, что им удалось. Что они обошли судьбу. У меня получилось. Они вышли на пустынную улицу, которая вела прямо к их общежитию. Всего сто метров. И тут из-за угла соседнего дома, срываясь с места, вылетела машина. Она неслась с бешеной скоростью, явно нарушая все правила. И она мчалась прямо на них. Время замедлилось. Хан увидел яркие фары, услышал визг тормозов, который уже слышал однажды — в своей другой жизни. Джисон не думал, сработал инстинкт. Инстинкт, отточенный годами тоски и вины. Он резко, изо всех сил, оттолкнул Минхо от себя. Тот, не ожидая, отлетел на тротуар и рухнул на землю. А Джи… Хан остался стоять на дороге. Прямо на пути у несущего смерть железа. Он успел увидеть, как загораются от ужаса глаза Минхо. Последнее, что он услышал — сдавленный, разрывающий крик: «Хани!» Потом оглушительный удар, крики, режущая, всепоглощающая боль. И тишина. *** — Люблю тебя, — прошептал Минхо прямо в шею. — Я так люблю тебя, Хани. Джисон лежал, не двигаясь, прислушиваясь к бешеному стуку собственного сердца. Он чувствовал тепло тела за спиной. Дыхание на своей коже. Он медленно, боясь снова всё разрушить, повернул голову. В окно пробивалось утро, и солнечные зайчики весело скакали по лицу Ли Минхо, который смотрел на него с бездонной нежностью. Но на этот раз в глазах Минхо, помимо нежности, была едва заметная, глубокая тень. Как отзвук крика, который он так и не успел издать. «Я люблю тебя, Хани». Шёпот сорвался с его губ сам собой, продиктованный десятилетиями тоски. Минхо прижимался к тёплой спине Джисона, вдыхая его запах — тот самый, что застрял в памяти навсегда. В этом сне всё было идеально: солнечные зайчики на простынях, тихие стоны, и он — живой, счастливый, настоящий. Джисон вздрогнул и резко перевернулся. Его глаза, широко раскрытые, были полны не сонной неги, а чистого, нефильтрованного ужаса. — Ты... — голос его сорвался. — Ты сегодня... Очень аккуратно переходи дорогу, понял? Очень! Он впился пальцами в запястье Минхо, и боль была настолько реальной… *** Минхо открыл глаза. Рядом, уткнувшись носом в его плечо, спала Соён. Его жена. Тихое сопение, знакомый запах её шампуня. Реальность, тяжёлая и безрадостная, навалилась грузом. За завтраком она улыбалась, рассказывая о планах ремонта кухни. Соён, как всегда, была милой, доброй, очаровательной и такой правильной. Их подруга детства, которая прошла с ними всё — дворовые игры, первые провалы, школа. Именно она, вся в слезах, но не теряющая самообладания, держала его за руку на похоронах Джисона. Она помогала выбирать гроб, разбирать его вещи, отвечала на соболезнования. Эта девушка стала его опорой, его якорем в том аду. А потом... потом они просто остались вдвоём в огромной пустоте, и тихая привязанность превратилась в брак. Он смотрел на неё, кивал, улыбался в ответ. И ненавидел себя за каждую свою фальшивую улыбку, которую дарил ей в ответ на ее заботу. *** За рулём привычная дорога на работу для Минхо превратилась в дорогу на верную смерть. Весь путь в ушах стоял тот самый, невыносимый хруст и отчаянное "Хани!". Он сжимал руль так, что кости трещали. Десять лет он носил в себе эту картинку, этот груз вины. Он построил жизнь, которую ненавидел. Минхо каждый день засыпал и просыпался рядом с женщиной, которую не мог полюбить так, как того, кто умер ради него. А больше, чем сейчас Соён, он точно никого не смог бы полюбить. Из живых. Злость подступала комом к горлу. Такая горячая, яростная, слепая. Злость на судьбу. На себя. На эту бесконечную, серую полосу асфальта, ведущую в никуда. Истерика накатила внезапно. Сдавленный рык, потом — оглушительный рёв, от которого задрожало стекло. Слёзы лились ручьями, ослепляя его. Он больше не мог. Не мог прожить ещё один такой день. Его нога вжала педаль газа в пол, двигатель взревел, а дорога перед ним поплыла. «Люблю тебя, Хани» Это была его последняя связная мысль. Он резко, с тем же отчаянием, что когда-то было в глазах Джисона, вывернул руль. Машина вильнула, сорвалась с трассы, кувыркаясь в кювет. *** — Люблю тебя, — прошептал Минхо, и тут же отстранился, глядя в широко раскрытые глаза Джисона. Хо помнил все, он знал, что будет дальше. Значит, это не сон. Это шанс. Весь день Минхо действовал с железной решимостью. Он отменил свидание. Ли буквально приковал Джисона к себе в общаге, не выпуская его ни на шаг, игнорируя его недоумение и протесты. Когда стемнело, и Сони, наконец, уснул, Минхо сидел у окна, глядя на пустынную улицу, и чувствовал горькое торжество. Он обманул судьбу. Но что-то случилось ночь, ведь на следующее утро он проснулся без Хана. В своей постели. Рядом спала Соён. Цикл повторялся раз за разом, забирая последнюю надежду выбраться из этого круга. *** — Ты сегодня... очень аккуратно... — начал Джисон, но Минхо перебил его, схватив за плечи. — Слушай меня, — его голос дрожал. — Ты был прав. Мы никуда не идём. Ни на пары, ни на свидание. Мы остаёмся здесь. Джисон смотрел на него, и в его глазах читалось не просто удивление, а растущее понимание. Они провели день в четырёх стенах, как в осаде. Вечером, когда казалось, что опасность миновала, Джисон, доведённый до предела, попытался выйти в магазин за водой. Минхо пошёл с ним. Парни пошли самой длинной, самой безопасной дорогой. И всё равно из-за поворота, словно призрак, вынырнул мчащийся автомобиль. На этот раз Минхо увидел его первым. Он оттолкнул Джисона и принял удар на себя. Следующие циклы слились в кошмарный калейдоскоп. Парни действовали наобум, в панике, пытаясь найти лазейку. Шли на обычную прогулку — авария, падение кондиционера, нападение. Оставались в общаге — пожар, удушье, нелепая случайность. Уезжали из города — их автобус съезжал в кювет. Смерть находила их везде. Они умирали по очереди, в самых нелепых и страшных обстоятельствах. Они все меньше стали разговаривать, погрузившись в молчаливый ужас и отчаяние. Каждое новое пробуждение в объятиях друг друга становилось не радостью, а приговором любимому. *** — Я не могу больше, — тихо сказал Джисон. Они сидели на крыше университета, куда приползли, спасаясь от новой угрозы. Солнце садилось, окрашивая город в багровые тона. — Я не могу... я помню всё. Каждый раз. Я помню, как ты умираешь. Я помню, как умираю сам. Минхо смотрел на него. Он видел ту же усталость, тот же страх в его глазах, что грыз и его самого. — Я тоже, — хрипло ответил Минхо. — Я... я жил без тебя. Десять лет. Я женился на Соён. Я... — его голос сломался. — Я умер в машине, чтобы вернуться сюда. Джисон замер, его глаза наполнились слезами, но не от страха, а от облегчения. — Значит... это не галлюцинация? Мы здесь... мы здесь застряли? — Да, — Минхо кивнул, и в его груди что-то болезненно сжалось. — Мы застряли. В этом дне. Джисон и Минхо молча смотрели друг на друга, и впервые за множество циклов между ними не было паники. Было понимание, и огромная, неизмеримая усталость. Они не пошли на пары, взяли одеяло, еду и ушли в самый дальний, заброшенный уголок парка. Они сидели под огромным старым дубом, и Хо рассказывал: о своей жизни после, о похоронах, о Соён, о пустоте, о вине, которая съедала его заживо. Джисон слушал, не перебивая, сжимая его руку в своей. — А я... — начал он, когда Минхо замолчал. — Я прожил другую жизнь, но каждое утро я просыпался и первым делом вспоминал тебя. Это был не сон, Мин. Это была пытка. — Прости меня, — прошептал Минхо, опуская голову ему на плечо. — Прости, что не смог... что не спас тебя тогда. — Это я должен просить прощения, — Джисон обнял его. — Я видел эту машину... я мог просто одернуть тебя, но я встал на пути. Я подумал... я подумал, что это единственный способ. — Не смей, — Минхо поднял на него влажные глаза. — Не смей так говорить. Никто из нас не виноват. Виновата эта чёртова петля. Они лежали на одеяле, смотрели на проплывающие облака и просто разговаривали. О мелочах. О том, какой смешной был преподаватель по философии. О том, как они впервые поцеловались за углом этого же парка, смеялись, плакали, и впервые за долгое время чувствовали не боль и страх, а странное, горькое утешение в том, что они вместе в этом аду. Вечером, вернувшись в комнату, они не стали торопиться, раздевались медленно, смотря в глаза друг другу. Их соединение в этот раз не было ни страстным, ни отчаянным. Оно было невыразимо нежным, парни шептали друг другу слова любви, которые были выстраданы за две жизни, и плакали, прижимаясь друг к другу так сильно, как будто могли слиться в одно целое и навсегда избежать расставания. Они заснули в объятиях, зная, что вечером кто-то из них снова умрет, это было их проклятьем. *** В очередной раз Джисон оказался в холодной постеле, он не чувствовал веса на спине, не слышал шёпота в ухо. Вместо этого он ощущал пустоту. Холодную, всепоглащающую пустоту его собственной спальни. И почему-то в этот день утро было другим, отчаяние наконец-то догнало его. Хан лежал на спине, уставившись в знакомый потолок, и по щекам его текли слёзы. Они текли тихо, без рыданий, будто из какой-то неиссякаемой, глубокой бездонной скважины горя внутри него. Это была уже не острая боль потери, а тяжёлое, давящее бессилие. Депрессия, в которой он тихо тонул долгие годы, после той одной-единственной ночи сновидений и петель времени стала уже кричащей. Он сражался, он пытался, он держал его в своих объятиях десятки раз. И всё равно проигрывал. Рядом пошевелилась Соён. Её тёплая рука легла ему на грудь. — Джисон-а? — её голос был нежным, но хриплым от сна. — Ты плачешь? Он не ответил, просто лежал и смотрел в потолок, чувствуя, как каждая клетка его тела наполняется отчаянием. Он был так устал. Устал притворяться. Устал носить в себе эту тайну. Соён приподнялась на локтях. В тусклом свете, пробивавшемся сквозь жалюзи, он видел очертания её лица, полного беспокойства. — Милый, что случилось? Плохой сон? Сон. Да, это всегда можно было списать на сон. Но он не мог больше. — Это не сон, — его голос прозвучал чужим, разбитым. — Вернее, не только сон. Он повернулся к ней. В полумраке его мокрое от слёз лицо должно было выглядеть жалко и пугающе. — Я должен тебе кое-что рассказать…. И он начал говорить. Медленно, сбивчиво, путаясь в деталях. Он рассказал ей о первом сне — том, что казался таким реальным. О том, как это чувство не проходило. А потом... потом он рассказал о петле. О том, как он просыпался снова и снова в тот самый день. О том, как пытался спасти Минхо. Как они умирали снова и снова. Как нашли друг друга в этом кошмаре. Как Минхо... жил без него. Женился на ней. Он говорил, и слова выходили тихим, монотонным потоком исповеди, полной безумия и боли. Джисон ждал, что она отстранится. Испугается. Позовёт врача. Но Соён слушала, молча, её рука не убиралась с его груди. Когда он закончил, в комнате повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Хана. Он рискнул посмотреть на неё. И увидел в её глазах не страх, не недоверие. А... понимание. Глубокую, бездонную печаль и понимание. — Я знала, — прошептала она наконец. Её пальцы сжали ткань его пижамы. — Не это... не про петли. Но я всегда знала, что ты... что ты не со мной. Не полностью. Что какая-то самая важная часть тебя осталась там, с ним. Она глубоко вздохнула, и её голос дрогнул. — После его похорон... ты был пустым, я думала, что нужно время, что наша жизнь... что я смогу вернуть тебя. Оказалось, нет. — Соён... — его голос сорвался. — Прости меня. Я никогда не хотел... — Я знаю, — она перебила его, и в её глазах блеснули слёзы. — Я знаю, что ты не хотел. Так же, как и он не хотел умирать. Так же, как я не хотела быть всего лишь утешением. Она прижалась лбом к его плечу, и её тело содрогнулось от тихих, сдержанных рыданий. — Это так больно. Знать, что всё это время... что наша любовь была построена на его смерти. Джисон обнял её, и это было не объятие любовников. Это было объятие двух людей, связанных общей, страшной утратой и годами взаимного обмана. Он держал её, и они плакали вместе — он о своей потерянной, невозможной любви, она о любви, которая никогда по-настоящему не принадлежала ей. — Что нам делать? — спросил он, когда слёзы немного утихли. Его голос был полон безнадёжности. Соён отстранилась, вытерла лицо. — Я не знаю, — честно сказала она. — Но ты не должен замыкаться и нести это в одиночку. Внутри Соён появилось чувство, что она знала, где искать ответ, ведь были слова, которые она не могла вычеркнуть из своей памяти. *** — Выпей это, — тихо сказала Соён, подавая Джисону стакан воды и маленькую таблетку. Её руки чуть дрожали. — Тебе нужно поспать. Хотя бы немного. Он послушно проглотил снотворное, даже не спросив, что это. Его глаза были пустыми, устремлёнными в одну точку. Он был сломлен, теперь уже полностью. — Я... у меня сегодня обед с мамой, — соврала она, поправляя на нём одеяло. Голос её звучал неестественно ровно. — Я ненадолго... Он лишь кивнул, уже отключаясь. Его последней мыслью перед тем, как провалиться в искусственный сон, было лицо Минхо, залитое утренним солнцем. Ресторан был тихим, но пафосным, не подходящим для такого разговора. Мать Соён, элегантная женщина с печальными глазами, уже ждала её. — Соен, что-то случилось?, — сразу же заметила она, едва Соён опустилась на стул. — Мама, — Соён сглотнула ком в горле, не в силах притронуться к меню. — Мне нужно спросить. О том дне. О дне, когда... когда погиб Минхо. Лицо матери стало замерло, как маска. — Зачем ворошить прошлое? — Потому что прошлое преследует нас! — голос Соён дрогнул, и она понизила его до шёпота, полного отчаяния. — Джисон... он сходит с ума. Ему снятся сны. Он говорит о каком-то... дне сурка. О том, что они с Минхо снова и снова проживают тот день. И умирают. Соен посмотрела на маму и на ее лице не было ни следа удивления, лишь сожаление. Словно она что-то знала. — Мама, что ты сделала? — прошептала Соён, наклоняясь через стол. — Я знаю, что ты что-то сделала. Я помню тот день, когда ты сказала: "Не обманула. Лучше он, чем ты". Скажи мне, пожалуйста. Мать закрыла глаза, и по её щеке скатилась единственная слеза. Когда она снова посмотрела на дочь, в её взгляде была вся тяжесть многолетней тайны. — Ты должна была умереть в тот день, — тихо, но отчётливо сказала она. — Ты пошла в университет не той дорогой... и та машина... Она была для тебя. Я не могла потерять тебя. Она сделала паузу, собираясь с силами. — Я пошла к одной... женщине. Она могла такое, она сказала, что судьбу нельзя обмануть, можно лишь... перенаправить удар. Вернуть время на день назад. Шаманка дала мне амулет, провела ритуал. И в тот день... ты не пошла в университет. У тебя было отравление, но ты выжила. Соён слушала, не дыша, рука потянулась к кулону, который подарила мама в тот день. — Но... — продолжила мать, и её голос стал беззвучным шёпотом. — Но она предупредила. За всё нужно платить. Жизнь за жизнь. Если умираешь не тот, кому суждено, судьба найдёт другого. Кто-то, чья жизнь тесно переплетена с твоей. Кто-то молодой, полный сил... Должен был умереть кто-то из них. Ли Минхо или Хан Джисон. Их судьбы были так связаны с твоей... детством, дружбой... Это был... баланс. Соён откинулась на спинку стула, словно от удара. В ушах зазвенело. Всё встало на свои места с ужасающей, чудовищной ясностью. Её жизнь, её брак, её существование... всё это было куплено ценой жизни Минхо. А потом, когда Джисон попытался всё изменить, он лишь вступил в эту проклятую игру с судьбой, подставляя себя вместо любимого. — Нет... — выдохнула она. — Нет, этого не может быть... — Каждый раз, когда они пытаются изменить ход событий, — голос матери был полон бесконечной усталости и вины, — судьба просто... меняет их местами. Судьба требует свою жертву. Всегда. Соён вскочила с места, она смотрела на мать, на её красивое, измученное лицо, и не могла найти в себе ни злости, ни обиды. Только леденящий душу ужас и всепоглощающую жалость. К матери. К Джисону. К Минхо. И особенно к себе. Все заплатили за её жизнь десятилетием страданий, и продолжают платить. Самые любимые и близкие ей люди. — Я... Мне нужно идти, — пробормотала она, хватая сумку. Она не могла больше здесь сидеть. Она не знала, как идти домой. Как смотреть в глаза Джисону, зная, что она — причина всех его мучений. Как жить с этой правдой. Она выбежала из ресторана на улицу, и яркий солнечный свет ударил ей в глаза. Люди спешили по своим делам, смеялись, жили. А её мир только что рухнул, обнажив чудовищную, несправедливую участь для них. Соен любила их обоих, и даже не как мужчин, а как самых дорогих людей. И именно её спасение обрекло их на эту бесконечную агонию. *** Девушка вышла на улицу, и городской шум обрушился на неё — гул машин, смех, чьи-то голоса. Но всё это доносилось будто сквозь толстое стекло. Внутри царила оглушительная тишина, нарушаемая лишь одним вопросом, который бился в висках, как навязчивый ритм: "Была ли я счастлива?" Соён медленно пошла, не видя дороги, и память, как предатель, принялась листать альбом воспоминаний её жизни с Джисоном. ...Их первая совместная поездка на море. Он стоял на берегу, глядя на волны, и улыбка не сходила с его лица. Но сейчас, оглядываясь назад, она понимала — это была не улыбка человека, разделяющего радость с любимой. Это была улыбка человека, на мгновение сумевшего забыться. Он смотрел не на неё, а на горизонт, словно ища там что-то. Или кого-то. ...Вечер их помолвки. Он был трогательно нервным, произносил заученные слова. И когда надевал кольцо на её палец, его взгляд на секунду задержался на её глазах. Она тогда подумала — от смущения. Теперь же она понимала: он искал. Искал в её чертах хоть искру того безумного, всепоглощающего огня, что когда-то горел в глазах Минхо, когда тот смотрел на него. Но найти не мог. Потому что этого огня не было. И никогда не будет. ...Их будни. Милые, спокойные. Завтраки, ужины, совместный просмотр сериалов. Он был внимательным мужем. Спрашивал, как день, помнил о важных датах, носил её сумки. Иногда, совсем редко, он смеялся её шуткам так заразительно, что на секунду ей казалось — вот оно, счастье. Но смех быстро стихал, и в его глазах снова повисала та самая лёгкая, почти невидимая пелена отстранённости. Как будто самая важная часть его всегда была где-то далеко. Она украла их жизнь. Их любовь. Их судьбу. Материнское сердце, не желавшее терять дочь, совершило чудовищный, эгоистичный поступок. И в награду она получила... что? Красивую картинку? Уютный дом? Мужчину, который играл роль мужа? Она имела лишь тень. Бледную, холодную тень того пылкого, яркого чувства, что было предназначено Минхо. Она спала рядом с человеком, чьё сердце навсегда осталось в том дне, под колёсами машины. Она целовала губы, которые шептали имя другого во сне. Она строила жизнь на костях самой большой любви, которую только знала. И самое ужасное было в том, что она понимала. Понимала его боль. Его тоску. Она видела, как он медленно угасал год за годом, и думала, что сможет его исцелить своей любовью. А оказалось, лишь продлевала его агонию. И свою собственную. «Хоть раз? — снова занозой вонзился в мозг вопрос. — Хоть раз он смотрел на меня как на него?» И память, беспощадная, выдала единственный эпизод. Год назад. Хан сильно выпил на корпоративе, она забрала его, мужчина был почти без сознания. В машине он вдруг открыл глаза, мутные, невидящие, и прошептал, глядя прямо на неё: «Минхо-я... прости... я так виноват...» Она тогда сжала руль так, что пальцы побелели, и до самого дома делала вид, что не расслышала. Нет. Ни разу. Он никогда не смотрел на неё как на Минхо. Он смотрел на неё как на напоминание о нём. Как на вечное, живое свидетельство своей потери. Она остановилась посреди тротуара, и слёзы наконец хлынули из её глаз — тихие, горькие, полные осознания всей тщетности прожитых лет. Она не была счастлива. Она существовала в призрачном мире, построенном на лжи, жертвенности и невыносимой тяжести невыплаченного долга. И теперь она знала цену этому миру. Жизнь Минхо. Свобода Джисона. Их любовь. Она подняла голову и посмотрела на небо. Оно было ясным, безоблачным. Таким же, как в тот день. Что ей теперь делать? Смириться? Или... нашёптывал какой-то внутренний голос... Долг нужно возвращать. Даже такой страшный. Мысль оформилась не как порыв отчаяния, а как холодное, неотвратимое решение. Оно пришло вместе с тишиной, что воцарилась внутри после долгих часов метаний. Всё было так чудовищно просто. Её мать купила для неё жизнь, взяв в долг у судьбы. И долг этот был выдан под страшные проценты — вечными муками двух людей, которых она любила. Она не могла жить с этим знанием. Не могла смотреть в пустые глаза Джисона, зная, что является причиной его страданий. Не могла мириться с тем, что где-то в ловушке времени Минхо и Джисон бесконечно умирают друг за друга. Баланс должен быть восстановлен. Она зашла домой на цыпочках. Джисон всё ещё спал, снотворное делало своё дело. Она постояла в дверях спальни, глядя на его спокойное, отрешённое лицо. Впервые за долгие годы в её сердце не было обиды или горечи. Лишь бесконечная жалость и пронзительная, щемящая нежность. Она наклонилась и легонько, чтобы не разбудить, поцеловала его в лоб. «Прости меня, — прошептала она беззвучно. — И будь свободен.» Соён вышла из дома, села в свою машину и завела мотор. Руки не дрожали. Внутри была лишь ледяная, выверенная решимость. Она знала, куда ехать. То самое шоссе. Место, где всё началось, как рассказал Джисон. Она ехала не спеша, будто на последнюю встречу. Вспоминала их втроём — себя, Минхо и Джисона. Беззаботных, смеющихся, верящих в бесконечность. Она любила их обоих. И сейчас, возвращая долг, она, в каком-то извращённом смысле, возвращала им их общую, украденную историю. Она выехала на тот самый участок шоссе. Дорога была пустынна. Солнце слепило глаза. Она прибавила скорость. Сердце стучало ровно и громко. В этом не было страха. Было осознание правоты. «Я должна была быть там», — подумала она. Она закрыла глаза на секунду, представив их лица — озорное Минхо и улыбчивое Джисона. Такими, какими они были до того дня. А потом она резко, с тем же отчаянием, что когда-то было в сердце Джисона, вывернула руль. Машина вильнула, сорвалась с трассы и полетела в кювет. Удар был стремительным и окончательным. Последним, что она успела почувствовать, было не боль, а странное, всеобъемлющее чувство освобождения. Как будто наконец-то с её плеч свалилась невидимая, но невыносимо тяжёлая ноша. *** Парни лежали в комнате, прислушиваясь к тишине. Она была другой. Не зловещей предгрозовой, а... обычной, наполненной уличными шумами, отдалённым гудком машины. Минхо первым нарушил молчание. — Что-то... не так, — прошептал он. Джисон медленно поднялся на локте. Его сердце колотилось, но уже не от страха, а от зарождающейся, безумной надежды. Парни молча оделись, движения их были осторожными, будто они боялись разбить хрупкое стекло этой новой реальности. Они вышли из общаги. День был таким же, как и всегда в этой петле — солнечным, немного ветреным, предвещающим дождь. Но сегодня он не казался им тюремным коридором, ведущим к одному и тому же обрыву. — Что будем делать? — спросил Джисон, глядя на Минхо. В его глазах была та же неуверенность и надежда. — Мы... проживём этот день, — тихо сказал Минхо. Он взял его руку и сжал в своей. — Как и планировали. Даже если это... конец. Вместе. Ли и Хан больше не пытались прятаться, не искали обходных путей. Они пошли по своему обычному маршруту: на пары, в столовую, за кофе, и вечером, как и было договорено, Джисон отправился к ресторану с гирляндами. И там, у входа, с огромным букетом алых роз в руках, стоял Минхо. Он не был размазанным воспоминанием или порождением кошмара. Он был живым, и он ждал его. Джисон остановился в нескольких шагах, не в силах двинуться с места. Слёзы, которые он копил десять лет, две жизни и бесчисленное количество смертей, хлынули разом. Он видел, как глаза Минхо тоже наполняются влагой. Они не сказали ни слова, просто шагнули навстречу и впились друг в друга в объятии, которое было крепче любых оков. Парни дрожали, прижимаясь так сильно, будто хотели навсегда впитать друг друга в свою плоть и кровь. Потом Джисон отстранился, взял его лицо в свои ладони и поцеловал. Это был не нежный поцелуй из их утренних снов. Это был жадный, солёный от слёз, отчаянный поцелуй прощания и приветствия одновременно. Поцелуй человека, который вернулся из ада. — Я так боялся, — прошептал Минхо, прижимаясь лбом к его лбу. — Я думал, это снова начало. — Я знаю, — Джисон провёл пальцами по его щеке. — Я тоже. Они простояли так, может, минуту, может, вечность, пока прохожие обходили их стороной, улыбаясь. Потом, всё ещё не отпуская руки друг друга, они зашли в ресторан. Впервые за бесчисленные повторения этот день вёл их вперёд. Они сидели за столиком, их колени соприкасались под скатертью, и они просто смотрели друг на друга, боясь отвести взгляд, боясь, что всё исчезнет. И тогда телефон Джисона, лежавший на столе, тихо завибрировал. Он вздрогнул, словно от удара током. Сообщение. В их прежних циклах ничего подобного не случалось. Всё всегда обрывалось до этого момента. Он медленно, с замиранием сердца, взял телефон. Экран светился. Имя отправителя заставило его кровь похолодеть. Мама Соён. Он показал экран Минхо, а тот побледнел. Дрожащим пальцем Джисон открыл сообщение. «Джисон-а, ты с Минхо? Простите меня. Простите нас. Соён... её сбила машина. Там, на шоссе... Врачи ничего не могут сделать. Можете приехать?» Воздух вырвался из его лёгких, и Хан уставился на эти слова, не в силах осознать их смысл. Соён. Машина. Шоссе. Те же слова, что когда-то описывали смерть Минхо. Минхо прочитал сообщение через его плечо. Его рука сжала плечо Джисона. — Как? Почему она там? И тут до Джисона дошло. Всё. Её странное поведение утром. Её разговор с матерью. Её решение «восстановить баланс». Она что-то знала. Она узнала правду и… заплатила по счетам. Вернула долг. Джисон поднял глаза на Ли. В них не было радости от освобождения. Лишь тяжёлое, гнетущее понимание и бесконечная, щемящая благодарность, смешанная с горем. — Она... она освободила нас, — тихо сказал он. — Ценой себя. Они сидели в уютном, светлом ресторане, держась за руки, а их свобода, их долгожданное «завтра», пахло бензином, асфальтом и горькой жертвой близкого человека, которую они никогда не смогут забыть. День продолжался. Но цена его оказалась куда выше, чем они могли представить. ______________ Эту историю мне подарили сны о прошлом, которое долго не отпускало, о людях, которых уже не вернуть, и о ветках, в которых могло бы быть все иначе. В этой работе я позволила себе роскошь второго шанса, хоть и высокой ценой. Надеюсь, теперь я буду спать спокойно) Буду рада вашим отзывам и узнать, что чувствовали вы, читая работу ❤️