Хронофаг

Анк-Морпорк. Не просто город - идея, обросшая грязью, булыжниками и крайне сомнительной системой канализации. Если бы города были болезнями, Анк-Морпорк был бы чем-то вроде затяжного насморка с осложнением на общественную мораль. Он был огромен, шумен и пах… ну, пах Анк-Морпорком. Особым ароматом, где пиво спорило с дымом, а река Анк добавляла финальные ноты - густые, незабываемые и, увы, невыветриваемые. Люди жили в нем своими жизнями, спешили куда-то, шумели, ругались и как-то умудрялись делать вид, что это - порядок. А над всем этим шумным, дымным и слегка липким муравейником, над улицами, где тени порой нарушали законы оптики из чистого упрямства, высилась она - башня Незримого Университета. Исполинская, остроконечная, она упиралась в небо с таким видом, будто собиралась его пробить. Это была гордость города, его визитная карточка, его… самая большая и бесполезная драгоценность. За ее стенами вот уже тысячелетия обучали магов. Горожане относились к этому с примерно тем же интересом, что и к астрономии: вроде бы полезно, но не необходимо. Однако если уж маги решили учиться - пусть учатся у нас. Гордиться чужим чудачеством - давняя традиция Анк-Морпорка. И ведь приятно знать, что самые громко бормочущие и занудные маги обучаются именно здесь, а не где-нибудь в Квази-Эфесе, где, по слухам, им попутно преподают макраме. Туристы приезжали главным образом поглазеть на этих самых магов. Они выстраивались у ворот, надеясь увидеть седобородого мудреца, превращающего воздух в золото или хотя бы в прохладный эль. Вместо этого они наблюдали студентов, слоняющихся без дела, и пытались выпросить пропуск внутрь Университета, предлагая за это деньги, еду и - в особенно безысходных случаях - незадачливых дочерей. А на верхних этажах этой каменной иглы, там, где воздух был тяжел, а законы гравитации носили рекомендательный характер, находилось нечто действительно великое. Не магия - та была громкой, пахла серой и часто кончалась резким взрывом и судорожными извинениями. Нет, это было нечто тише, но куда опаснее. Библиотека. Она была гордостью Университета, и не только потому, что книги там иногда пытались съесть читателей. Библиотека Незримого Университета не была просто хранилищем знаний - она была живым организмом. Она дышала, шептала, переваривала… и время от времени переваривала студентов. Верхние полки населяли книги древние и надменные, с иерархиями, родословными и, возможно, зачатками интеллекта, который глядел вниз на прочих с легким презрением. В нижних, затененных углах обитали примитивные формы библиотечной жизни - брошюры, каталоги и сборники заклинаний для начинающих, пахнущие не столько чернилами, сколько страхом и неуверенностью своих читателей. Воздух здесь был густ и сладковат, как портвейн, забытый после особенно бурного заседания ректората. В нем смешивались ароматы старинной кожи, пергамента с иронично сбывшимися пророчествами и пыли - особой, мудрой пыли, которая, казалось, знала куда больше иного выпускника факультета Непостижимых Наук. И в самом сердце этого пыльного царства властвовала Тишина. Не простая - коварная, как улыбка крокодила. Ее наполнял шепот страниц (иногда перелистывающихся самостоятельно), ворчание полок и едва слышное попискивание мыслей, которые, не сумев вырваться наружу, начинали грызть собственные хвосты. И среди этой тишины стоял Александр Романов. Александр Романов был магом. По крайней мере, Гильдия Волшебников - эта колоссальная бюрократическая гидра, пожиравшая чернила с аппетитом голодного кракена - числила его в своих рядах. Разумеется, при условии, что на ее счет регулярно капали деньги. Александр платил. Он всегда платил. Его спина была пряма, как клинок, и это было не позой, а наследием. Долгая череда предков веками смотрела на мир свысока - даже если мир заканчивался у дверей фамильного склепа. Они оставили ему осанку и привычку держать подбородок так, будто на нем балансирует родовое достоинство. Плащ его… ну, плащ все еще был. Не роскошный, не новый - но был. А очки на переносице - тонкая металлическая оправа, круглые линзы - придавали взгляду Александра холодное, спокойное выражение человека, который уже видел в этом мире абсолютно все. И, пожалуй, не особенно впечатлился. За прилавком, словно бездушный страж этого бумажного вала, восседал Рафаил, главный библиотекарь. Его волосы были белы, как только что выпавший снег. Но если его шевелюра наводила на мысли о свежем снеге, то глаза - яркие, бирюзовые, как мелководье у кораллового рифа - выдавали в нем существо, в чьей душе этот снег подтаивал, образуя острые, как сосульки, мысли. Он не смотрел на своего визави с ненавистью. Ненависть - эмоция слишком расточительная и неупорядоченная. Рафаил Верфской сохранял ко всем без исключения - от Архиканцлера до полового мула, что возил книги из переплетной - одинаковую, выверенную до миллиграмма дозу язвительности, за которую предпочитал не выходить. - Романов, - произнес он, не поднимая глаз от каталожной карточки, которую изучал с видом следователя, нашедшего на месте преступления не просто улику, а окровавленный топор с выгравированными инициалами убийцы. - Какая редкость. Вы же обычно предпочитаете питаться крохами знаний с пола в лекционных залах. Что привело вас в святая святых? Не иначе, решили взять что-то по фундаментальным основам магии? Например, "Как не сжечь брови за первые пять минут: самоучитель для особо одаренных". Из глубин зала, от стола, который был не просто завален, а систематизированно захламлен чертежами механизмов, способных привести в ужас саму вселенную, донесся сдавленный звук, похожий на тихий смешок. Юрий Татищин, ученик третьего курса технической магии. Парень, чьи волосы и глаза были черны, как смоль, а кожа обладала той самой прозрачностью, которая обычно намекает на то, что ее владелец знаком с солнечным светом лишь по рассказам. Он беззвучно хихикал, тыкая локтем в бок своего соседа. - Слышишь? Верфской в ударе сегодня, - выдавил он сквозь смех, и в его голосе звучало не злорадство, а профессиональная оценка качества работы, как у одного повара, наблюдающего за мастерством другого. Его сосед отвлекся от чертежа, над которым склонился. Он был полной противоположностью Юре: спокойный, вдумчивый, его лицо выражало сосредоточенность исследователя. Его карие глаза, обычно погруженные в мир линий и расчетов, мягко скользнули к фигуре Александра, и в них на мгновение вспыхнула искорка чего-то, что у людей, не связанных с техникой, называлось бы сочувствием, а здесь было скорее расчетом коэффициента морального износа. - Он всегда в ударе, Юр, - тихо ответил Костя, и в его голосе звучала не критика, а почти что уважение к постоянству законов природы, одним из которых был сарказм Верфского. Когда-то, в эпоху, которую сейчас можно было назвать "геологическим прошлым" их студенчества, Костя и Саша неплохо общались. Их объединяло положение "не таких, как все" в этом заповеднике чванства и традиций: Костя - со своими механизмами, которые маги-снобы третировали, как порядочные люди третируют соседа, который ест суп вилкой; а Александр - со своим громким именем и огромным чувством долга, которые давили на него сильнее, чем томы "Энциклопедии Непознанного". Но потом их дороги разошлись, как расходятся в море два корабля, и теперь они были просто знакомыми, чьи жизненные орбиты пересекались слишком редко. Александр же, тем временем, не моргнув глазом, принял удар. Он давно понял, что лучший щит против сарказма Верфского - это его собственное, отточенное до блеска спокойствие. - Благодарю за заботу о моих бровях, магистр Верфской, - его голос был ровным и тихим, но идеально слышимым в библиотечной тишине. - Но я, следуя вашим же наставлениям о важности первоисточников, решил обратиться к труду Гарга Хохматра "Облака: классификация, морфология и основы грамотного составления каталога". Надеюсь, в вашем фонде найдется такой экземпляр, не использовавшийся как подпорка неустойчивой ножки шкафа. Уголки губ Рафаила дрогнули на миллиметр. Почти уважение. - Хохматр, - протянул он, словно пробуя на вкус имя. - Интересный выбор. Человек, который мог посвятить триста страниц классификации перистых облаков, но так и не научился правильно завязывать шнурки. Символично. - Он повернулся к бесконечным стеллажам, его белый халат (библиотекари Незримого Университета носили халаты, ибо мантия мешала бы доступу к верхним полкам) скрылся в полумраке. - Одну минуту. Если, конечно, вы уверены, что ваш кошелек потянет залог. Книги Хохматра имеют скверную привычку возвращаться с пометками на полях, сделанными не стирающимися чернилами. Юра фыркнул громче. - Ну и ну, Романов держится молодцом, - шепнул он Косте. - Думал, он рассыпется после первой же колкости. - Он не из тех, кто рассыпается, - задумчиво ответил Костя, снова глядя на Александра. Александр в этот момент думал о том, что "Облака" Хохматра были ему настолько же нужны, как кентавру - уроки верховой езды. Но это была легальная, уважительная причина прийти в библиотеку и провести разведку. Его настоящая цель скрывалась глубже, в Запретном отделе, куда не ступала нога студента вот уже сто лет. Нога, возможно, и не ступала, но слухи все-таки ползали. И один из слухов, тихий, как шелест страниц, гласил, что там есть кое-что о хрономантии. О времени. А время - это единственное, чего ему так не хватает. Его амбициозная цель заключалась в том, чтобы стать великим магом и прославить свой род, вернув ему былое величие. Умных и амбициозных в университете много. Но как много из них готовы пробраться в запретную часть библиотеки? Рафаил вернулся, неся внушительных размеров фолиант, с которого он сдул пыль с таким выражением лица, будто проводил санацию исторического артефакта. - Вот. "Облака". - Он положил книгу на прилавок с глухим стуком. - Залог - одна золотая, либо поручительство мага не ниже седьмого уровня. - Он посмотрел на Александра своими бирюзовыми глазами, в которых плескалась не злоба, а скорее утомленное знание людской природы. - Или ваша мантия. Александр сохранил ледяное спокойствие, хотя мысленно уже представил, как он выходит из библиотеки в одном камзоле, под одобрительные хихиканья таких сомнительных личностей, как Юра Татищин. - У меня, к счастью, найдется монета, - он медленно достал из кошелька золотую монету. Она была одна-единственная и уходила с таким щемящим чувством потери, будто это было не золото, а вырванный кусок надежды. - Прекрасно, - Рафаил взял монету, и она исчезла в недрах ящика. - Правила пользования вам известны: не есть на книгах, не использовать как подставку под чашки для гадания на кофейной гуще, не пытаться приручить летающие экземпляры. Срок возврата - две недели. Опоздание - штраф, равный размеру вашего будущего наследства. Приятного чтения. Александр взял тяжелый том. Он кивнул, развернулся и пошел к выходу, его прямая спина была вызовом всему миру и Рафаилу лично. Юра, наблюдая за ним, отхлебнул чая из своей чашки и покачал головой. - Ну и зачем он это терпит? Лучше бы как мы с тобой, Костя, - занялся чем-то полезным. Смотри! - Он ткнул пальцем в свой чертеж, где причудливые шестеренки соседствовали с руническими кругами. - Наш "Экстрактор Лени" почти готов. Представляешь, придешь в общежитие, нажмешь кнопку - и вся лень из комнаты уходит! Можно будет сдавать ее Гильдии Торговцев. - Теоретически, да, - Костя вздохнул, глядя на свою схему. - Если только он не станет экстрагировать всю лень из самого оператора, превращая его в подобие гиперактивной белки. Но это уже детали. Он снова бросил взгляд на удаляющуюся фигуру Александра. - А Романов… он не такой. Он не может просто взять и заняться чем-то другим. У него на плечах целый склеп с привидениями былого величия. - Фу, мрачно, - поморщился Юра. - Давай лучше про белок. Думаешь, если собрать достаточно их энергии, можно завести часы без подзавода? Александр же вышел из библиотеки в коридор, где гуляли сквозняки, пахло жареным сыром с кафедры Незримых Наук и слышались отголоски очередного магического взрыва. Он прислонился к прохладной каменной стене, закрыл глаза и сделал глубокий вдох. Первая часть плана выполнена. Он разведал обстановку. Он изучил расписание дежурств призрачных библиотекарей. Он стерпел колкости Верфского. Осталось самое сложное - проникнуть в Запретный Отдел и найти ту самую книгу. Ту, о которой говорилось в слухах в общежитии и полуистлевших семейных записях. Книгу, что могла дать силу управлять временем и знания, недоступные другим. Он открыл глаза. Серые, как пепел, за стеклами очков, они горели холодным, решительным огнем. Гордость - это было все, что у него осталось. И он был готов поставить ее на кон, чтобы вернуть все остальное. А в библиотеке Рафаил Верфской, записывая выдачу в огромную книгу, мысленно поставил Александру небольшую, едва заметную галочку. "Упрямый.". И в этом наблюдении не было ни капли одобрения, лишь констатация факта, подобная отметке о появлении нового вида плотоядной плесени на стеллаже №42.