Крестик

Когда Чан возвращается домой из зала, часы показывают пол третьего ночи. На самом деле, такие ночные вылазки в последнее время — огромная редкость, потому что слишком много дел и забот днём, а энергии на что-то большее просто не остаётся. У них подготовка к концертам, репетиции бесконечные, практики разные, и по приходу домой сил хватает только на то, чтобы сходить в душ и что-нибудь съесть, чтобы желудок наконец перестал издавать звуки. Но сегодня Бану почему-то не спалось. Не было каких-то особых причин для этого, не было тяжёлых мыслей или тревожности, не было чего-то, что заставляло бы крутиться с бока на бок добрых два часа, гоняя в голове раздражающую пустоту. Чонин сегодня остался ночевать у Феликса, слишком надолго зависнув за какой-то игрой, поэтому Чан даже не пытался быть тихим, когда ругался на родном английском, кидая вещи в спортивную сумку. Тренировка всегда помогала спать лучше. Вернувшись домой — уставший и потный, уже немного сонный — Чан не ожидал, что его припечатают к стене сразу, как закроется дверь. Он сначала даже пугается, потому что это явно не Ян, который наверняка дрыхнет давно в чужой квартире, не кто-то из мемберов, ведь у них с режимом всё более менее нормально, и они не шарахаются в два ночи, пытаясь побороть бессонницу. Всё происходит так неожиданно и быстро, что парень даже не успевает начать сопротивляться или пытаться оттолкнуть, когда чужие губы накрывают собственные, целуя слишком спешно, даже немного грубо. Чан понимает, кто перед ним, когда длинные пальцы нагло стягивают с волос резинку, сразу зарываясь в серебристые пряди, а губу ощутимо прикусывают, будто пытаясь обратить внимание. — Что ты здесь делаешь, Минни? — Это я тебя хочу спросить. Какого блять чёрта ты делаешь, хён? Бан немного морщится от мата, который младший обычно не использует, но не успевает даже возразить, потому что его снова затыкают поцелуем. Ладони сами устраиваются на чужой талии, ощутимо сжимая её, губы распахиваются, позволяя юркому языку проникнуть внутрь рта, и Чан выдыхает слишком шумно и рвано, когда младший сжимает его волосы на затылке, слегка оттягивая. Крис всё ещё чувствует себя слишком липким от пота и нуждающемся в душе, слишком уставшим, однако всё это слишком быстро отходит на второй план, когда Ким лезет ладонями под майку, царапая кожу несильно, до приятных мурашек, и жмётся ближе, потираясь возбуждением о бедро. — Ты… ты чёртов эгоист… — сбивчиво шепчет Сынмин прямо на ухо, кусая за мочку после — как можно быть настолько жестоким, а? — Не совсем понимаю, о чём ты — отзывается Чан, закусывая губу, лишь бы не сорваться на стон так быстро. Потому что, на самом деле, он прекрасно всё знает. Потому что фото, которые он сделал в зале, были не только для фанатов. Потому что с недавнего времени Сынмин подписан на его баббл. А ещё у них не было близости около трёх недель из-за слишком плотного графика. На самом деле, Чан ожидал увидеть его здесь. — Ты просто… Блять… — шипит Ким, впиваясь поцелуями в чужую солёную от пота шею — ненавижу тебя… — Возвращаясь, я ожидал услышать «трахни меня», если честно… — Тогда почему мы всё ещё здесь? А Чану больше повторять и не нужно. Сынмин так и не отлипает от его шеи, продолжая целовать слишком голодно, слишком нетерпеливо, оставляя за собой следы, которых на утро Бан будет смущаться, когда старший подхватывает его на руки, вынуждая обвить ногами торс, и несёт в сторону собственной комнаты. Во время этого короткого пути Ким успевает оставить минимум пять слабых, быстро исчезнувших после засосов на шее и плече парня, а потом снова находит его губы, целуя так, что Чан чуть не врезается в угол от секундной потери координации и собственного рассудка. Бан буквально бросает младшего на идеально заправленную постель, которая тут же превращается в беспорядок, когда Ким чуть отползает от края, подминая под себя покрывало. Он раздевается слишком быстро, трясущимися от предвкушения руками не глядя кидая вещи куда-то на пол, хотя обычно позволяет Чану самому раздеть его, делая из этого часть прелюдии. Крис тоже спешно снимает одежду, просто потому что не хочет тратить на неё больше, чем пару секунд, чтобы быстрее прижать к матрасу любимое обнаженное тело, руками оперевшись по обе стороны от его головы. — Ты бы хоть крестик снимал… — задыхаясь от эмоций, усмехается Сынмин, пальцами касаясь холодного металла украшения — в тебе нет ничего святого, хён. И настойчиво тянет за этот же крестик, чтобы столкнуться губами. Их поцелуи слишком резкие, слишком глубокие и хаотичные — голодные — абсолютно не похожие на то, что происходит обычно. Потому что обычно Чан не спешит: изучает чужое тело медленно и любовно, целует каждую клеточку, гладит и любуется, ведь Сынмин действительно очень красивый и по-другому просто не получается. Обычно Ким тоже не любит спешить, потому что чужие ласки настолько приятны, настолько желанны, что невозможно от них отказаться только ради того, чтобы побыстрее начать. Но сегодня всё совсем иначе: сегодня Чан не любовно целует, а кусает, словно дикий зверь. Сегодня он сжимает бока до красных следов от пальцев, целует до саднящих губ, оставляет метки на бледной коже. Сегодня Сынмин задыхается не от нежных ласк, а от лёгкой боли, когда чужие зубы кусают за сосок, слегка оттягивая. Сегодня он сильнее, чем обычно, обнимает старшего, потому что очень скучал по теплу его обнажённого тела, скучал по его силе и властности, по красивому изгибу накаченных плеч, которые в свете уличного фонаря выглядят ещё горячее. Сегодня Чан оставляет очень много собственных меток там, где их не смогут увидеть фанаты, а мемберы если увидят — будут косо смотреть. Он покрывает ими живот и грудь младшего, после переходит на его бёдра, закинув ноги себе на плечи. Он долго, будто издеваясь, водит по внутренней стороне бедра носом, оставляя за собой след из лёгких укусов, которые сразу зализывает языком, пока Ким извивается и стонет уже слишком хрипло, слишком жалостливо, но ничего сделать не может, прижатый чужим телом. — Красивый… — шепчет Бан, рассматривая всё то, что может видеть только он — блять, какой же ты красивый… — Просто трахни меня уже… — шепчет Сынмин, и Чан усмехается, услышав в его голосе что-то, похожее на указ. — Сделай это сам, раз так не терпится. Сынмина едва сдерживается, чтобы не кончить просто от того, как легко Бан меняет их местами так, что он оказывается на чужих бёдрах. — Давай, детка — Чан сжимает чужие ягодицы, двигая младшего чуть ближе, из-за чего их члены трутся друг о друга и они оба стонут — физические тренировки очень полезны, знаешь? — Из тебя ужасный тренер, знаешь? — морщится Ким, наклоняясь так, близко, что их носы соприкасается — что насчёт моего психического здоровья, которое ты разрушил своими бесстыдным фотками, хён? — Я постараюсь помочь тебе с этим чуть позже, обещаю. — Манипулятор. Чан лишь смеётся тихо, когда младший целует его. Его ладони шарят по телу бесстыдно, изучая каждую мышцу, каждый изгиб, царапают слегка короткими ногтями, из-за чего Бан едва слышно стонет. Старший тоже очень скучал. Правда, очень сильно, поэтому просто не может заставить себя оторваться от любимых губ, которые всё ещё отдают вкусом малинового бальзама. Сынмин под его ладонями такой поддатливый, такой тёплый и родной, что хочется просто прижать его крепче к груди и никогда не отпускать. Стоит младшему оторваться от чужих губ, как он тут же спускается поцелуями на шею и плечи, не жалея оставляя укусы. Это больше приятно и возбуждающе, чем действительно больно, и Чан просто зарывает пальцы в его волосы, тихо постанывая от прикосновения мягких губ к собственной груди. Чужие губы стекают всё ниже, ниже, оставляя влажные следы от языка на груди, сосках, прессе, солнечном сплетении, и это правда начинает походить на пытку, потому что болезненное возбуждение слишком затмевает давно поплывший мозг. — Эй, куда без подготовки?.. — шепчет Чан взволнованно, когда Ким сжимает его член у основания, проведя по нему пару раз вверх-вниз, и явно собирается насадиться — и без защиты… — Я ждал тебя, хён — лишь говорит младший, улыбаясь хитро уголком губ — а на защиту плевать. Хочу тебя почувствовать. Бан серьёзно сходит с ума от него. Сынмин опускается одним рывком, испуская такой громкий стон, что Чан чуть сознание не теряет. Кажется, становится немного дурно от ощущения чужой узости, от горячей влажности задницы младшего, и парень на мгновение закрывает глаза, потому что вид, который открывается с его ракурса, действительно слишком, чтобы его можно было вытерпеть так просто. Это так красиво — Сынмин такой красивый: такой изящный, будто статуя или фигурка из стекла — тонкая и хрупкая, до жути дорогая, которая, по какой-то счастливой случайности, досталась именно Чану. Всё это кажется настоящим безумием. Когда Ким лезет целоваться, Крису кажется, что он задыхается. Однако он всё равно отвечает, когда чужие мягкие губы накрывают собственные, и целует, целует, целует до изнеможения, до горящих лёгких и головокружения, сжимая чужие ягодицы так сильно, что младший в поцелуй стонет несдержанно и пытается обнять за шею, лишь бы быть ещё ближе. Чан правда думает, что ближе уже некуда, потому что он и так уже внутри парня — в его сердце, в мыслях, в теле, в конце концов. Но Сынмин хватается за него ладонями, сжимает ногами и руками как может в своём положении, и языком ещё глубже толкается в рот, делая поцелуй слишком грязным и мокрым. Чану правда кажется, что младший хочет его сожрать. Бан делает первый толчок сам, как намёк или призыв к действию, чуть приподняв бёдра и выбив из лёгких парня весь воздух. Ким отстраняется наконец, смотрит на него помутневшим взглядом, а после принимает прежнее положение, чуть приподнимаясь и опускаясь на член снова, отчего они оба стонут. Чан не может перестать смотреть на него: такой стройный, немного хрупкий даже, с идеальной молочной кожей, усыпанной неяркими метками, раскрасневшимися щеками и приоткрытыми влажными губами. По его виску скатывается маленькая капелька пота, ресницы трепещут, а с губ срывается очередной стон, когда он повторяет движения вверх-вниз. Его член — возбуждённый и мокрый от естественной смазки, с красной головкой и венками, что видны слишком отчётливо — качается при каждом движении, привлекая внимание, однако Чан не трогает его, лишь наблюдая, как младший закатывает глаза каждый раз, когда попадает по чувствительной точке внутри. — Хён… Так хорошо, Чан-и… — будто забывшись стонет Ким, начиная двигаться чуть быстрее. Бан ведёт ладонями по его бёдрам, чувствуя, как сокращаются мышцы при каждом движении: он сжимает их, гладит и шлёпает ощутимо и звонко, оставляя после красные следы от собственных ладоней, что на бледной коже сейчас выглядят слишком правильно. Младший скулит после каждого такого шлепка, запрокинув голову, и двигается снова и снова — вверх-вниз, вверх-вниз — шумно сглатывая вязкую слюну, пока Чан гладит место очередного удара мягко и следит за движением его кадыка, борясь с сильным желаем впиться в него губами. То, что происходит, почему-то тоже кажется правильным: Бан вдруг думает о том, что не может даже представить на месте Сынмина кого-то другого — ни мембера, ни знакомого, ни незнакомца. Он просто не может представить, чтобы кто-нибудь так же скакал на его члене, целовал его, даже делил одну постель или обнимал так, как это делает Ким. Чан уверен, что то, что происходит сейчас — идеально. Кажется, Сынмин немного теряется и устаёт, потому что его движения становятся рваными и какими-то беспорядочными, теряется единый ритм, а ладони шарят по телу старшего, будто стараясь ухватиться за что-то, что поможет заземлиться. Чан сам перехватывает его ладонь, крепко переплетая пальцы со своим, и внезапно подаётся бедрами вверх, входя по самое основание и срывая с чужих губ высокий вскрик. — Разве ты не устал слишком быстро, детка? — шепчет на ухо парня Чан, когда тот, после очередного толчка старшего, падает ему на грудь, тихо скуля — тренировка не закончена. — Пожалуйста, просто… просто возьми меня, Чан-и… — шепчет жалобно Ким, не в силах даже пошевелиться. — Тогда придётся кончить не прикасаясь к себе — Бан целует его в макушку, поглаживая мягко по влажной спине — ты сам попросил. Сынмин задыхается от того, насколько легко Чан снова меняет их местами, вжимая его тело в матрас. Старший больше не медлит: ловит чужие губы своими, сразу проталкиваясь языком в рот, и входит до основания, чувствуя чужой стон. Сынмин всё ещё узкий и от этого так хорошо, так приятно, что срывает крышу почти сразу. Младший просто хватается за него руками и ногами, сжимая так крепко, будто кто-то может отобрать, и стонет, стонет, стонет от каждого толчка, каждого поцелуя, что пускает по коже мурашки, от каждого нового засоса, расцветающего на нежной коже. Чан сегодня даже не пытается быть нежным. Нет, он хотел сначала: целовал мягче, стараясь не набирать слишком быстрый темп, гладил любовно чужое тело, чтобы продлить это подольше, но когда Сынмин где-то между стонами и всхлипами выдавил тихое: «Я не стеклянный, не сдерживайся, прошу…», то все попытки мигом провалились к чёрту. Пальцы сжимают чужие бока до красных следов и, наверное, синяков, что расцветут чуть позже. Чан так рад, что Ким не любит открытую одежду, не любит оголять пресс, потому что большей части того, что он сотворил с его телом сейчас, в ином случае пришлось бы избежать. И это было бы очень обидно, потому что видеть младшего, разукрашенного его метками — искусство. По мнению Чана, Сынмин вообще весь — искусство. Ким задыхается, смотря на венистые руки Чана. Он правда почти давится слюной, наблюдая, как перекатываются мышцы под его кожей при каждом движении, как крепко, до сексуального передоза от одного этого вида сжата его челюсть, как чуть нахмуренны брови и поджаты губы. Это похоже на безумие, на что-то совершенно нереальное, потому что как вообще человек может быть таким? Сынмин правда не знает ответа, однако продолжает пожирать старшего взглядом, замечая всё: от капельки пота на его шее до новой венки, что проступила на запястье. Осознание того, что Чан почти не двигается сам — он двигает Сынмина туда-сюда, вперёд-назад, крепко схватив за ягодицы и методично насаживая на свой член — заставляет заскулить, закрыв ладонями лицо, лишь бы не кончить прямо сейчас. — Что такое, детка? Я слишком красивый, чтобы смотреть? — шепчет хрипло Чан на самое ухо, ощутимо покусывая мочку — или ты слишком возбуждён, чтобы видеть, как я трахаю тебя? — Я… я скоро… — скулит Ким, позволяя чужим ладоням убрать его руки от лица, крепко прижав их к кровати над его головой — близко… — Я помогу тебе. Вместо того, чтобы накрыть ладонью его ноющий от болезненного возбуждения член, Чан сжимает горло. Это не настолько сильно, чтобы сделать больно или серьёзно навредить, но достаточно, чтобы Ким на секунду задохнулся. Они уже делали подобное раньше, поэтому это не вызывает волнения или страха — Сынмину временами действительно нравится чувствовать полный контроль Бана над его телом, отдаваться в его сильные руки, наблюдая, что они могут творить с ним, именно поэтому он когда-то захотел попробовать. Бан точно знает, с какой силой нужно сжимать, чтобы сделать приятно и не оставить синяков. Сынмин под его ладонью хрипит и скулит, с его глаз начинают течь слёзы, впитываясь в постель и оставляя на щеках мокрые блестящие дорожки, а его лицо выглядит немного болезненно даже, жалко и очень нуждающе, отчего сердце немного болит. Чан держит его запястья, всё так же прижимая к кровати над растрёпанной макушкой, и продолжает двигаться до громких шлепков тел друг о друга, до звёздочек перед глазами и скрипа кровати, что бьётся о стену при каждом толчке. Сынмина накрывает неожиданно, когда Бан сжимает горло чуть сильнее, резким толчком попадая прямо по простате. Он скулит громче, вздрагивает крупно и плачет сильнее, кончая с внезапным хриплым вскриком, и Чан тут же отпускает его, давая спокойно пережить оргазм, сам делая последние глубокие толчки, чтобы после выйти, кончив на чужое бедро. Старший дышит тяжело и прерывисто, сквозь пелену и раздражающие блики рассматривая худое тело, что всё ещё дрожит немного, роняя на постель слёзы. Ким вдруг кажется таким крохотным, таким беззащитным и уставшим, что последние силы Бан тратит на то, чтобы подползти к нему ближе, завалившись под бок, и буквально притянуть ослабевшее тело к себе в объятия. — Всё хорошо? — Крис всегда спрашивает, не взирая на то, какой была их близость. Сынмин на это лишь кивает не слишком активно, пока не в силах вымолвить ни слова. Бан гладит его спину мягко, уткнувшись носом в лохматую макушку, и прикрывает глаза ненадолго, успокаивая слишком быстрое сердцебиение. Он чувствует, как младший немного шевелится, двигаясь ещё ближе и устраиваясь поудобнее, но больше не слышит его всхлипов и не чувствует слёз, что до этого делали влажной кожу на груди. Им обоим определённо нужно в душ, особенно старшему, который теперь чувствует себя грязным вдвойне, однако никто даже не пытается что-либо об этом сказать. — Я скучал… — шепчет Чан, имея ввиду совсем не то, что они видят друг друга каждый день — очень сильно, правда. — Ты всё ещё ужасный тренер — отзывается хрипло Сынмин, обнимая старшего крепче, обвив его ноги своей и вцепившись в плечи — когда следующая тренировка? — Как на счёт завтра? Я мог бы помочь тебе развить горловые мышцы, что думаешь? — Только если ты потом поработаешь языковыми. — Звучит как отличная тренировка. Ким смеётся тихо, немного хрипло, и Чан мягко целует его в волосы, позволяя отстраниться после, чтобы посмотреть в глаза. Младший действительно выглядит до трепещущего милым: растрёпанный, заплаканный немного и улыбающийся привычно с нежностью и искорками веселья, будто задумал очередную пакость. Бан правда так сильно любит его. Любого любит — уставшего, затраханного, смеющегося, плачущего, домашнего и рабочего, потому что серьёзное выражение лица и сосредоточенность делают Сынмина очень сексуальным. — Нам нужно в душ — Чан касается чужих губ своими слишком быстро и невесомо, заставляя младшего обиженно надуть их. — Просто отнеси меня, я не собираюсь самостоятельно вылезать из постели — недовольно фыркает Ким, рассматривая улыбку на лице напротив. — Просто признай, что любишь это — закатывает глаза Бан, чмокая в надутые губы ещё раз— ты слишком помешан на разнице наших тел, детка. — Даже не отрицаю — шкафы явно в моём вкусе. — Чем же не угодил Чанбин? — Слишком болтливый. Его рот можно занять только едой, а твой — ещё и моим членом. — Продолжишь — и я не буду ждать до завтра — шепчет Чан, носом ведя по чужой шее, усыпанной неяркими метками и осторожно кусая под челюстью — так что поосторожнее. — Да ради бога — усмехается Сынмин, пальцами зарываясь в длинные волосы старшего на затылке и почти нежно сжимая — только крестик сними. Все же, в тебе нет ничего святого.