Та, которая смеётся

      Она была мифом. Легендой. Никто не верил в её существование... До одного злополучного дня.       Она была сказкой. Сказкой, которую рассказывают непослушным детям перед сном.       Она была тенью. Частью самой тьмы, приходящей с закатом и уходящей с рассветом.       Она была байкой. Многие травили истории, сидя у костра, шёпотом, оглядываясь, прислушиваясь к тишине... Ожидая её смеха.       Её образ менялся от истории к истории. Кто-то говорил, что она сошедшая с ума богиня, кто-то рассказывал, что она существует с самых незапамятных времён, а кто-то представлял её демоном, который перерождается.       Неизменным было лишь три факта, фигурировавших в каждой истории, в каждом мифе и легенде, в каждой сказке и байке:       Это всегда была женщина.       Она всегда смеялась.       И смех её был предвестником смерти.       Смех, что заставлял кровь похолодеть, а сердце пропускать удары.       Смех был меткой. Если путник, затерявшийся в ночи, услышит смех, даже самый отдалённый — бежать бесполезно.       Куда бы путник ни побежал, куда бы ни спрятался, она всегда находила. Её смех был хриплым и тихим, но временами был ярким и звонким.       Трупы находили редко. Ей приписывали многие убийства, кровавые и нет, жестокие и мучительные, быстрые и тихие. Она обросла невообразимой аурой страха.       Никто не знал её имени. Откуда она родом. Что ей движет. Всё лишь слухи и легенды, не более. Никто не знал, существует ли она, но люди верили.       И эта вера давала ей силу.       Жила-была девушка с густыми каштановыми волосами и карими глазами. Она была умна не по годам. Ей едва исполнилось восемнадцать, но она уже могла соперничать со многими философами своего времени. Хоть ей многое не позволялось, она пробивала себе пути и возможности.       Не силой. Не хитростью. Не телом.       Умом. Она обыгрывала, просчитывала ходы, прорабатывала мысли. Никто не мог с ней соперничать на должном уровне.       Гермиона, так звали эту девушку, пробила себе путь в само Министерство. Туда, куда просто так никого не пускали. Она стала единственной женщиной констеблем, управляющей правопорядком.       Ни одна женщина до неё не добиралась так высоко.       Она работала исправно, находила дыры в системе и тут же исправляла их, улучшала, меняла саму суть. И однажды, когда на её стол попало новое дело, она наткнулась на странности.       Гермиона не верила в легенды и мифы. Она не верила ни в Бога, ни в Дьявола.       В тот день ей пришлось поверить.       Особенно кровавое и жестокое убийство, похожее на жуткое жертвоприношение. Жертва была подвешена за собственные внутренности, торчащие из распоротого живота.       Смерть наступила не от этого.       Жертва была задушена.       Собственными кишками.       Её глаза были найдены глубоко в глотке.       Язык в глазнице.       При первом взгляде многих вывернуло, но не Гермиону. Она едва вздрогнула.       Но даже это было реакцией.       Опросы ничего не дали. Никто ничего не знал. Жертва была неизвестной. Опознать не вышло. Убийца следов не оставил. Дело зашло в тупик.       Кто-то приписал это убийство Джеку-Потрошителю. Гермиона сразу отмела эту идею. Джек убивал совсем не так. Это кто-то новый, кто-то жестокий.       Вечером этого же дня, когда с работой было покончено, Гермиона возвращалась домой. Она шла по тихой, одинокой улице, закутавшись в плащ.       Когда она подходила к своему дому — она услышала.       И то, что она услышала — заставило её замереть от ужаса.       Смех. Совсем близко. На другом конце улицы. Силуэт в тумане.       Конечно, она знала о легендах и мифах, о женщине, о смехе. О той, которая смеётся.       Но никогда не верила в них.       Они увидели друг друга. Гермиона физически ощущала чужой взгляд на своём теле.       Силуэт растворился глубоко в том же тумане. И с тех пор Гермиона не могла спать.       Этот смех преследовал её. Когда кто-то смеялся от чьей-нибудь шутки, она вздрагивала. Когда она оставалась одна или закрывала глаза, смех тут же звучал в её ушах, а перед глазами вставал силуэт из тумана.       Шли дни. После этого недели. Убийства продолжались. Одно кровавее другого, будто убийца соревновался сам с собой в собственной креативности.       Гермиона знала, она просто знала, ниоткуда, чувствовала душой и сердцем, все эти убийства — для неё.       Это было послание. Смысл которого был неясен.       Каждый вечер Гермиона шла домой той же дорогой, сжимая в кармане револьвер. В ужасе ожидая новой встречи и молясь, чтобы она не случилась.       Гермиона прочитала всё, до чего могла добраться, что касалось этой легенды. Этой женщины. Той, которая смеётся.       Она знала о ней всё, но в то же время совершенно ничего.       Внезапно, спустя два месяца после первой встречи, убийства прекратились. Однако вместе с этим случилась новая встреча.       Гермиона проснулась резко. Она схватила револьвер, что лежал на тумбочке рядом с кроватью. Направив на тень в углу, она замерла. Сердце норовило выпрыгнуть из груди.       В тени была она.       Наконец, спустя всё это время, Гермиона смогла разглядеть её силуэт. Длинные кудрявые волосы, высокий стан, болезненная худоба, бледная кожа. И смех. Тихий, хриплый, врезающийся под кожу.       Она улыбалась. И в её улыбке можно было увидеть отражение самого ада, в её скрюченных зубах. В глазах, чёрном ониксе тьмы, саму вечность. Нет, эта женщина и была самой вечностью.       Гермиона не могла спустить курок. Она должна была выстрелить, спасти свою жизнь. Пальцы не слушались. Её трясло, сжимало в тиски. Она понимала, конец уже настал. Конец всему. Она это чувствовала.       Женщина не двигалась. Лишь хихикала. Гермиона не опускала револьвер.       Они смотрели друг на друга, словно знакомые, словно старые друзья.       Гермиона сглотнула. И тогда женщина шевельнулась. Гермиона не успела даже моргнуть, всё случилось так быстро. Лицо этой женщины оказалось непозволительно близко. Дуло револьвера утыкалось ей в рёбра.       Она не дышала. Никто из них. Гермиона похолодела от ужаса.       Глаза женщины были холодными. Но в то же время они были живыми, увлечёнными.       И тогда женщина заговорила. Шёпотом. Едва слышимым.       Она рассказала историю. Историю первого смеха.       Это было в давние времена, когда Лондон был старым, грустным и серым местом. Люди просто работали и жили, возвращаясь в свои старые, грязные дома. Боссы переживали за работников, ситуация становилась всё хуже и хуже. Денег было мало. Недовольства постепенно росли.       И тогда кто-то услышал смех. Шестьдесят человек умерло той ночью. Её нашли и попытались поджечь. В ответ люди услышали визг и хихиканье. Она вышла поприветствовать их, объятая пламенем. Она горела, но не останавливалась. Смеялась, пока не обратилась в пепел.       Женщина закончила рассказ. Отошла обратно в тень. Медленно. И исчезла.       Исчезла туда, куда исчезала всегда. В тот уголок сознания, где прячется всё плохое.       На следующее утро Гермиона уволилась. Она в спешке покинула Лондон, никому ничего не сказав. Исчезла, растворилась.       Прошло пять спокойных лет. Гермиона больше не слышала смеха. Не озиралась по сторонам. Не жила оглядываясь. Она думала, что та женщина оставила её.       Гермиона строила новую жизнь. Даже попыталась завести отношения.       В одну ночь всё повторилось. Она проснулась от ощущения чужого присутствия. И не ошиблась. Снова она. Снова в тёмном углу. Гермиона должна была испугаться... Знала, что должна, но что-то её привлекло. И ей нужно было понять, что именно.       Гермиона встала, она подошла ближе, останавливаясь на грани. Их разделяла слабая полоска света, исходящего от луны. Она не забыла. Ни этот взгляд тёмных глаз, ни бледную кожу и острые скулы, ни волосы, ни кроваво-красные губы. Ни смех. Только не его.       Вот тогда она всё поняла. Вот, когда она взглянула на эту женщину с другой стороны, с которой ещё никто не смотрел. В этот момент она узнала, что она такое.       — Беллатрикс.       Живая легенда, ожившая сказка, быль ставшая реальностью. Беллатрикс выбрала Гермиону. Выбрала её своей вечностью, своим сердцем, своей вечной душой.       Она выжидала пять лет. Готовилась. И вот час настал.       Гермиона не знала, откуда взялось это имя, оно просто появилось, будто всегда было в ней. Жило в подкорке её мозга, ожидая своего часа.       И будь она проклята, если это имя не заставило её улыбнуться.