Мой маленький Версаль

Первой трудностью стал поиск покоев леди. Нехватка времени и терпения привела к тому, что её разоблачающая карта так и осталась под матрасом, хотя левое полушарие настойчиво шептало, что путь в общежитие Гриффиндора и обратно, вероятно, занял бы меньше времени, чем её бесцельное блуждание. Оно не было бесцельным, но ощущалось именно так. Гермиона была готова применить «Сектумсемпра» к самой себе и дожидаться, пока великолепная директриса пойдёт по следу её крови. Она сглотнула. От этой мысли стало на удивление жарко. Что вообще происходило с её обострившимся обонянием? Почему она до сих пор не погрузилась в эту загадку глубже? Как ни больно было признавать, борьба за выживание перевесила жажду знаний. Может, она практиковала заботу о себе? В конце концов, она направлялась просить (или требовать) зелья в попытке обеспечить себе долголетие. С другой стороны, Всезнайка всё ещё отказывалась раскрывать детали своей болезни. Резкий усмешливый вздох вырвался у неё, пока она обдумывала формулировки. О какой именно болезни ей следует рассказать? Возможно, магическая гемофилия была более насущной? Но с равной вероятностью её могла убить и склонность попадать в опасные ситуации. Поиски заняли чуть больше получаса, прежде чем Гермиона принесла в жертву остатки своей тающей гордости и обратилась к ученице Шармбатона, которая, мягко говоря, смотрела на неё так, будто та была местной наркоманкой у бензоколонки. Будь она чуть более собранной, Грейнджер, возможно, обиделась бы, но усталость и медленная кровопотеря слились в ощущение парения в воздухе, при котором каждый шаг давался так, словно её завербовали в каторжную бригаду. Так что высокомерная (или же разумно осторожная) ученица просто повела её, надеясь, что директриса во всём разберётся. Гермиона не запоминала маршрут, лишь кивнула с благодарностью той девушке, что не завела её в тупик. Та не стала дожидаться развязки. Гриффиндорка подняла кулак, чтобы постучать, но тут же рухнула на дверь, когда в ноздри ударил металлический запах. Неужели это от неё? Дверь распахнулась, не дав ей опереться, и Гермиона полетела вниз на плюшевый ковёр. Однако сильная рука прервала её падение, и Грейнджер тихо рассмеялась про себя. Две красивые женщины подхватывают её на руки за один день? Это была настоящая удача. – Что за... Гермиона? – прозвучал низкий хриплый голос. Разбудила ли она её? Беглый взгляд на одежду женщины выявил кремовую шёлковую сорочку, частично прикрытую халатом того же оттенка. И то, и другое выглядело изысканно и… коротко. Грейнджер сглотнула. – Ого… – пробормотала девушка в полубреду. Леди Димитреску, к счастью, приняла это за признак головокружения, а не за то, что Гермиона и так слишком ошеломлена. Прижав ладонь к её спине, леди провела её в роскошную ванную комнату, отделанную безупречно гладким мрамором нефритового оттенка. Здесь было очень светло. Очень. Всезнайка щурилась, пока её усаживали на край массивной ванны, и она шипела от боли – твёрдый фарфор никак не смягчал ушибленный копчик. – Зелье… кончилось, – пробормотала девушка, прикрыв глаза ладонью. – Почему ты довела себя до такого, глупенькая? – с лёгким шипением ответила директриса, перебирая флаконы в шкафчиках вдоль стены. В ответ Гермиона лишь сонно промычала, достаточно тихо, чтобы звучать как согласие с упрёком, пока перед ней не оказался пузырёк. Она потянулась к нему, без помощи палочки вытащила пробку и залпом выпила содержимое. Ладонь легла на её затылок, когда голова откинулась назад, чтобы проглотить жидкость. – Умница, – прошептала леди, водя рукой по её спине круговыми движениями. Гермиона издала непонятный звук, затем рассмеялась, на что её сиделка тихо пробормотала: – Очаровательно. Это всё, что она помнила о прошлой ночи, когда проснулась, неподвижно лежа на кровати громадных размеров, укрытая шёлковым стёганым одеялом. Она изо всех сил надеялась, что это не кровать леди. Роскошный интерьер рушил её надежды, а пепельница на прикроватной тумбочке подтверждала худшие опасения. Шторы были раздвинуты совсем немного, словно кто-то хотел разбудить её мягко, и она дёрнулась, заметив на себе атласную пижаму, которую гриффиндорка точно бы на себя не надела. Кто-то её раздел. Кто-то видел бинты и переменил их. Гламуры скрывали далеко не всё. Резко выругавшись, Грейнджер попыталась встать, но быстро поняла, что свежие повязки не зачарованы. В панике обыскав комнату, она нашла свою палочку в верхнем ящике тумбочки и прошептала заклинания, обезболив два самых серьёзных ранения: рваные раны на плече, оставленные оборотнем в ту роковую ночь, и порез на торсе, нанесённый леди… когтями-ножами? Ох, ей нужно было обязательно расспросить об этом. Имелись и другие мелкие царапины и ссадины, но ни одна не была достаточно глубокой, чтобы вызвать кровотечение. К счастью, большинство повреждений, полученных прошлой ночью, были ушибами. Это объясняло скованность и ноющую боль. Значит, Грейнджер потеряла сознание от изнеможения, а не от потери крови. Однако последствия сделали её не менее безумной. После наложения чар двигаться стало гораздо легче, и Гермиона смогла немного осмотреть комнату. Отсутствие подходящей одежды делало побег практически невозможным, и, как бы ей ни хотелось сбежать, она должна была поблагодарить леди и убедиться, что та не станет рассказывать об их встрече или информации, которую узнала. Информации, которая могла бы отправить её в больницу и лишить права участвовать в Турнире. В тот момент, когда гриффиндорка касалась рамки с фотографией трёх фарфоровых девушек, дверь распахнулась, заставив её отпрянуть и столкнуться с комодом. К счастью, Всезнайка успела поймать фото, прежде чем оно разбилось. Леди была одета в тот же наряд, в котором Гермиона видела её впервые, – платье цвета слоновой кости и величественную шляпу, которая, несмотря на размер, казалась утончённой и неприкосновенной. Алые губы усмехнулись, заметив девушку, но затем взгляд задержался на фотографии, всё ещё зажатой в её руках. – Мои дочери, – пояснила женщина в качестве представления. – Они прекрасны. Они... мои ровесницы? – осторожно поинтересовалась Гермиона, рада возможности отсрочить неминуемый допрос. Леди откинула голову и рассмеялась от всей души, оставив девушку гадать, что же такого та сказала, чтобы вызвать подобную реакцию. – Полагаю, теоретически, да, – ответила старшая, когда смех утих. Гермиона не совсем поняла, что та имела в виду, но не успела расспросить подробнее, так как леди продолжила: – А теперь не объяснишь ли, как ты оказалась в таком состоянии, что была наполовину мёртвой? Гермиона взъерошилась, не в восторге от подобного обвинения: – Я не была наполовину мёртвой, – фыркнула она, – мне просто нужно было ещё немного кровезамещающего зелья. Теперь настала очередь женщины фыркнуть, наблюдая за упрямой девушкой, искренне верившей в свои слова. –Гермиона, ты умирала. Ты... умираешь. Я и представить не могла масштаба твоих прежних травм, пока не сменила повязки. Два глубоких ранения, каждое из которых способно обескровить тебя за минуты, если повязка сместится или ты перестанешь регулярно принимать зелье. Это прозвучало торжественно-скорбно, что вывело чемпионку из себя. Не то чтобы леди действительно беспокоилась – к чему тогда эти театральные жесты? – Что будет, когда ты выйдешь на арену? Когда новые потенциально смертельные раны усугубят уже имеющиеся? Ты обречена! – Мы все умрём, миледи. А со мной всё в порядке, – пробормотала Гермиона, стиснув зубы. – А теперь, могу я получить свою одежду? Не успела она закончить фразу, как на кровати появилась стопка её вчерашней одежды – выстиранная и аккуратно сложенная. Всезнайка коротко кивнула, схватила её и направилась прямиком в ванную. Когда она вернулась, леди Димитреску сидела за письменным столом и просматривала документы. Гермиона тихо подкралась к двери, по-детски надеясь, что директриса слишком поглощена чтением, чтобы заметить её уход. – Я никому не расскажу, маленькая. Это твой выбор, твой шанс доказать, что тебе не всё равно. Но знай: они намерены сломать тебя... Леди не смотрела на неё, лишь продолжала изучать пергамент перед собой, за что Грейнджер была благодарна. Её собственное выражение лица стало откровенно мрачным, и потребовались все силы, чтобы прошептать напряжённое, но искреннее «Спасибо». Когда дверь закрылась за ней, раздражение сменилось болезненной усмешкой. Нельзя сломать то, что уже сломано. Если Гермиона хотела застать конец завтрака, возвращаться в крыло Гриффиндора было некогда. Вместо этого она поспешила, насколько позволяли скованные суставы, и молилась, чтобы никто не стал допытываться о её вчерашнем исчезновении и о том, почему на ней та же одежда. При всём её уме, это было довольно наивной надеждой. Едва она ступила в почти пустой Большой зал, как взгляд Джинни прилип к ней – цепкий и неумолимый. Чёрт. Она так и не встретила подругу в «Свиной голове». Шаги Гермионы дрогнули, прежде чем она глубоко вдохнула, готовясь к натиску со стороны вспыльчивой Уизли. Как и ожидалось: – Три часа. Три гребаных часа я ждала! – прошипела Джинни, почти перекрывая шепоток оставшихся студентов. – Я… — Три часа! Знаешь, сколько пьяных извращенцев ко мне приставали? Я тоже нет! Я сбилась со счёта, когда один из них попытался купить мне огненный виски! Мне шестнадцать! ШЕСТНАДЦАТЬ! Теперь она кричала, привлекая немало любопытных взглядов. Гермиона действительно была не готова к такому: – Джин… – ТЫ ИСЧЕЗЛА! ПУФ! НЕТУ! Я ИСКАЛА ВЕЗДЕ! Где ты была всю ночь?! Потому что в своей ты определённо не… Погоди, у тебя что, была интрижка на одну… – Джин, заткнись, чёртов Мерлин, – рыкнула Грейнджер, глядя в глаза своей персональной вопилке. – Ты не можешь мне указывать… – Могу, и ещё как, – жёстко парировала она. – На нас тут все пялятся, а я бы очень хотела объяснить всё, не становясь спектаклем для половины школы. Гермиона видела, как рыжеволосая буквально кусает язык, пытаясь сдержать поток вопросов и обвинений, и была благодарна за эту крупицу самообладания. – Мне очень жаль, что я не пришла на встречу, но на меня в книжном напали, и мне пришлось… э-э… кое-что срочно предпринять. Джинни прищурилась, давая понять, что это туманное объяснение ровным счётом ничего не прояснило. – Слушай, прости, что не могу говорить конкретнее. Просто поверь: это было важно, и мне правда жаль. Грейнджер отчаянно надеялась, что подруга увидит её искренность и не станет давить. – Так, значит, всю ночь ты занималась чем-то секретным и важным? – переспросила Уизли, пытаясь осмыслить эту недосказанность. – Э-э… ну, не совсем, – пробормотала Гермиона, слегка краснея. Она знала: стоит ей быть честной, и Джинни, попросту говоря, взбесится. Но подруга заслуживала хоть какой-то откровенности. И, возможно, если рассказать ей о леди, рыжая сосредоточится на этом, а не на предыдущих событиях? Шансы были невелики, но подруга смотрела на неё с таким жадным желанием понять, даже помочь. – Я была… – она замолчала, жестом подзывая рыжую ближе, – у Леди. – девушка замолчала, ожидая неминуемой реакции. Однако Джинни лишь выглядела озадаченной, её брови сдвинулись в искреннем недоумении. – У какой… леди? – пробормотала она, вглядываясь в ярко-карие глаза в поисках ответа. Гриффиндорка не отводила взгляда, зная, что пройдут считанные секунды, прежде чем подруга всё поймёт. – ТЫ ПРОВЕЛА НОЧЬ С ЛЕДИ… Всезнайка мгновенно прикрыла ладонью рот подруги, сурово хмурясь. Теперь внимание всего зала точно было приковано к ним. МакГонагалл была в шаге от того, чтобы попросить их удалиться. К счастью, леди Димитреску и профессор Блэк отсутствовали. Гермиона предпочла не задумываться, почему присутствие последней имело для неё значение. Убедив Джинни, что ничего не произошло (она сочла благоразумным не упоминать, что спала в кровати леди или что та её раздевала... Никакими силами ей было не убедить рыжую, что это не имело сексуального подтекста), Гермиона объяснила, что хотела задать директрисе несколько вопросов, и они просто забыли о ходе времени. Это была полуправда, но в ней заключалось больше искренности, чем она готова была открыть кому-либо ещё. К раздражению гриффиндорки, рыжая продолжала настаивать, что между ними есть некая химия, и была уверена, что подруга что-то скрывает. На что Грейнджер резко покачала головой, вспоминая довод младшей Уизли: «Технически, ты можешь переспать с ней, потому что она не твой преподаватель». Гермиона напомнила ей, что если приходится использовать слово «технически», – ты уже в опасности. Тем временем она собирала книги на сдвоенный урок Защиты от Тёмных Искусств, пообещав младшей не проронить ни слова об их разговоре там. Уставшая девушка быстро переоделась, почти не обращая внимания на окружение, сгребла учебники с комода и вылетела из комнаты за несколько минут до начала занятия. Гермиона надеялась, что вчерашний напряжённый и довольно эмоциональный разговор с Беллатрикс не повлияет на профессора, хотя в глубине души понимала – это несбыточные мечты. Она снова отказалась от её помощи, а затем попросила об одолжении. Поэтому полагала, что женщина имела право быть по крайней мере немного мрачной с ней. С тяжёлым выдохом гриффиндорка вспомнила и о расследовании, которое Цисси курировала после нападения. Знает ли старшая мисс Блэк подробности? Если она хотела выяснить это, ей рано или поздно пришлось бы обратиться к могущественной ведьме. Проклиная свою ситуацию, она присоединилась к хвосту студентов, входящих в кабинет, и прицепилась к Драко, оказавшемуся последним, вероятно, поджидал её. Он обернулся с вопросительным взглядом –наверняка жаждал объяснений её отсутствия. Всезнайка едва заметно покачала головой и беззвучно произнесла: «позже», отчего его брови сдвинулись, но он всё же кивнул. Внутриа аудитории Гарри и Рон выражали схожие эмоции, но промолчали, за что она была благодарна. Устроившись рядом с Малфоем, Грейнджер опустилась на парту, уронив голову на сложенные руки. Эта, казалось бы, бесконечная эмоциональная война с профессором начинала всерьёз её изматывать. Гриффиндорка скривилась, вспомнив, однако, что именно её склонность лгать и отвергать помощь постоянно провоцировала конфликты. Возможно, если она станет откровеннее, между ними воцарится некое перемирие. Всё равно Блэк наверняка узнает то-другое, обучая её окклюменции. Размышления Грейнджер прервал тычок в бок, заставивший её поднять голову от парты. Она обнаружила профессора, пишущую на доске… в брюках. Она даже не услышала, как та вошла. Гермиона уставилась неотрывно, начав почтительно с пола, где фарфоровые ступни изящно покоились в тёмных шпильках. Чёрные брюки были облегающими, но не настолько, чтобы выглядеть непристойно. Она мысленно фыркнула на эту мысль, затем поправила себя: мисс Блэк могла надеть что угодно и сделать это непристойным – одно из следствий её врождённого сладострастия; следствие, которое гриффиндорка в данный момент благословляла. Брюки были с высокой посадкой и соблазнительно облегали бёдра, поверх была заправлена изумрудная шёлковая блуза. Рукава закатаны выше локтей, и это пренебрежение к, вероятно, безумно дорогой ткани (за что, как предположила Гермиона, Цисси наверняка бы отчитала) не должно было сводить с ума – но сводило. Открытый участок кожи обнажал играющие мускулы предплечья, напрягавшиеся в такт движениям, пока Беллатрикс писала на доске. Когда профессор развернулась на каблуках, стала очевидна незастёгнутая часть пуговиц блузы, и Гермиона вцепилась в край парты до побеления костяшек. Обсидиановые кудри рассыпались по стройным плечам, с изысканной тщательностью обрамляя слишком знакомое лицо, и, заметив очки в чёрной оправе на её переносице, Всезнайка смирилась со своей судьбой. Судьбой отвлечённости и грёз. Пусть и несколько вульгарно, но профессор Блэк выглядела буквально воплощением студенческой влажной фантазии. Вычеркните это... фантазии вообще любого. И тут всё полетело к чёрту. Всё началось с того, что Гарри и Рон принялись не слишком-то тихо шуршать всякий раз, когда профессор Блэк поворачивалась к ним спиной. Мальчики были глупцами, полагая, что раз женщина отвернулась, то не обращает на них внимания, и Гермиона решила, что женщина просто забавляется с данной парой, чтобы обрушить на них пиковое унижение. Немного социопатично, но ведьма не могла отрицать: то, что поначалу казалось забавным, теперь становилось раздражающим. А потом... потом у Поттера хватило наглости щёлкнуть пальцами в её сторону и изобразить, будто он бросает ей смятый клочок бумаги. Он повернулся лицом к доске, прежде чем девушка успела показать, что это ужасная идея и Блэк определённо заметит. Гермиона рыкнула и сжала кулаки, готовясь к неминуемому позору. Как и следовало ожидать, мгновением позже смятый пергамент ударил её по плечу и свалился с парты на пол. С того момента, как преподаватель заметила бумажку, началась гонка. Гонка, чтобы обратить послание в пепел до того, как Беллатрикс применит «Акцио». Но преподавательница ЗОТИ оказалась быстрее, и Грейнджер с тоской наблюдала, как её «Инсендио» опалило половицы. Она не была до конца уверена, насколько компрометирующей окажется записка, но, учитывая, что Джинни казалась большой болтушкой, там наверняка где-то фигурировало имя леди Димитреску. Гермиона бросила яростный взгляд на Гарри, который, в целях безопасности, избегал зрительного контакта с подругой, а затем перевела его на Блэк. Та с любопытством наблюдала за этой сценой, разворачивая бумажку. Выражение лица профессора изменилось мгновенно, стоило ей пробежать глазами единственный вопрос. Та малость мягкости, что была в ней в начале урока, сменилась чистейшей яростью: губы сжались, рот искривился. В классе стояла гробовая тишина целую минуту, прежде чем женщина вновь подняла взгляд на класс и холодно произнесла: – Останешься после урока, Грейнджер. Она не смотрела на Гермиону, не давала ей ни малейшего признака, что обращается именно к гриффиндорке, кроме упоминания её фамилии. Чёрт. Она придушит этих... мальчишек. Последние десять минут урока тянулись мучительно медленно. Когда Драко пробормотал, всё ли с ней в порядке, гриффиндорка напряжённо улыбнулась и кивнула. Оба знали, что она лжёт. Дело было не в единичном случае: она избегала осмотра, несмотря на многочисленные просьбы и требования, а затем сбежала к (неподтверждённому, но крайне вероятному) врагу, вместо того чтобы принять помощь того, кому, как она знала, могла доверять. Девушка снова задумалась об этом, осознавая глубину мысли. Она и вправду доверяла профессору Блэк, по крайней мере, верила, что та будет действовать в её интересах. Гермиона внезапно почувствовала себя ужасно. Беллатрикс пыталась защитить её, пыталась помочь, а она отталкивала её... потому что не желала себе добра? Потому что её эгоистичное желание избежать внимания заставляло утаивать правду от тех, кого она любила, до такой степени, что они думали о ней худшее? Потому что она была одержима идеей причинить себе боль? Где проходила грань между самопожертвованием ради общего блага и селфхармом? Грейнджер не могла отрицать, что её поступки были смесью того и другого. Грань давно стёрлась. Её резко вырвало из размышлений, когда учебники с грохотом захлопнулись, а табуреты завизжали по паркету. Настало время очистить совесть.