фатум

             

      ✦༺༻✧༺༻✦

                    — Тсс.              Бесцеремонно взывает к тишине: тот, кто прожил в ней достаточно, чтобы узнать ее вкус и цвет, ее повадки, — а тишина весьма многогранна, — излюбленные привычки и даже то, какая она на ощупь. Как ей нравится чесать спину о черепичные крыши, прохаживаясь по ним глубоко за полночь, и как она не против составить компанию в зябкой комнате: садится, впихнув себя в кресло, и свешивает перед собой тощие ноги.       Когда проводишь времени достаточно, чтобы врасти в нутро разнокалиберной тишины, начинаешь замечать такие вещи. Угадываешь их по сиюминутному молчанию, сковавшему языки, и по стрельнувшим туда-сюда взглядам.       Тишина может возникнуть внезапно, как пронзительный вой, а может двигаться наплывами и неторопливо, толкаясь локтями: до тех пор, пока не доберется в центр залы, не коснется губами мочки уха. Губы у нее всегда холодные, липкие — из-за них спекаются нервные окончания.       А пальцы, сомкнутые вокруг запястья, замораживают до костей.              Тишина любит вести игру, схожую с одной детской забавой: считаешь до трех — и замираешь в какой-нибудь позе. Флинс эту игру не любит, как не любит он безвкусную воду, наглых призраков, словоохотливых людей, чья назойливость — пытка в чистом виде, и истории.       Хобби Флинса — всего лишь коллекционировать их, но не рассказывать, пусть рассказчик из него искусный. Разного рода байки и сказки, предания и поверья; любая история — резервуар для времени, надежный и герметичный, и что иронично: Флинс оберегал его, как бесценную реликвию, но мысль о нем прокалывала сердце насквозь.       Она была ему в тягость, однако если его попросить — он расскажет.       Люди любят, когда с ними говорят.       И рассказы они любят. Любят сказки, небылицы, сплетни; любят приключенческие саги в разрезе краткого пересказа — и легенды, легенды, легенды. Любят драму и романтику, любят эпос и путешествие в фантастический мир, имеющий мало общего с миром реальным, из-за чего сбегать в него сродни экстатическому удовольствию.       Такие истории неизменно взывают к чему-то далекому и сокровенному в сердцах, прибитых бренной пылью, и влияют на сознание если не чарующе, то достаточно убедительно, чтобы подумать: «да, в самом деле прекрасно». Так совпало, что Кирилл овладел этой магией в совершенстве.       И так совпало, что его слова из раза в раз оказываются туго натянутой тетивой, а подвешенный язык — стрелой, отправленной по адресу очередной души. Красноречие Флинса быстро стало его оружием, а страсть к коллекционированию сказок и драгоценностей — драгоценностей материальных, в смысле: монет и самоцветов диковинной редкости — в конце концов привели его к тому, кого он бескомпромиссно взывал к тишине.              — Тише, я думаю.              Круг замыкается — и Кирилл прикрывает глаза.       Плавно ведет плечами и стаскивает с себя жабо; развязывает достаточно медленно, чтобы смотрящий успел проследить, прочувствовать, пропустить через себя безмолвную увертюру его пальцев, и стаскивает ажурный ансамбль с такой же ажурной шеи. Флинс вяло отпускает платок, расслабляет пальцы и высвобождает пышный кусок ткани: отороченный изысканным кружевом, созданный, чтобы подчеркивать неуловимую фарфоровость ее владельца, он стремительно ныряет к ногам; в чем-то обидчиво.       — Говорят, ты лучше всех во всем королевстве рассказываешь истории. Так расскажи мне что-нибудь.       — Я же сказал, что я думаю.       — О чем тут думать?       За руку его подтаскивают к себе. Ослабляют хват на запястье, соскальзывают холодной ладонью (в перчатке, зачем-то отмечает про себя Флинс) вдоль узких пальцев. Спускаются к тощим бедрам, пробираются по левому выше — к ягодицам — и с ощутимым нажимом надавливают, лаская тугие мышцы.       — Нечего тут думать, просто говори. Твое молчание раздражает.              Пытливая пятерня давит ему на пах. Флинс закусывает губу, капитулирует в трехсекундной нерешительности: отстраниться или присесть на чужие пальцы? Не размыкая век, он медленно притирается по ним туда-сюда — по широко разведенным большому и указательному, — и ухмыляется, двигает бедрами быстрее и слегка прогибается, ощущая, до чего быстро его член наливается кровью.       Тугая промежность трет по ребру длинной ладони — и смотрящего, кажется, это весьма забавляет. Однако историю он все равно ждет, хочет убедится: правда ли Флинс хорош, как о нем говорят — с чинным воздыханием, безустанно оглядываясь; вдруг подслушивает? — или же слухи во многом преувеличены. Хорошим словам он знает цену так же, как знает ее редчайшим драгоценностям — иначе Рери не был бы Рери, а его аукционы не переворачивали бы вверх дном помпезную аристократическую прослойку всякий раз, когда он выходит на торги.              — Что вы хотите услышать? Какую-нибудь придворную сплетню или сказку на ночь?       — На твой вкус.       — О, — Флинс ухмыляется, — сочту за честь, что вы доверяете моему вкусу.       — Не томи.       Рери цепляет проволочное запястье и подтаскивает Флинса, усаживая его у себя на коленях; тот опускается с присущим ему изяществом. Кирилл легкий, как перышко, а его птичьи косточки, его полупрозрачная инаковость вливается в Рери и заполняет полости бесчувственного тела тягучей негой. Непривычно.       Завораживающе.       Под пальцами будто вырастают магниты — ими Рери цепляется за это очаровательное создание. Гладит его неторопливо, с несвойственной ему осторожностью. Рери никогда и ни с кем не вел себя осторожно, никогда он не задерживал дыхание, разглядывая расцветшее перед глазами чудо, и нечто странное Флинс делает с ним: очаровывает, гипнотизирует и манит, утаскивая куда-то в топь. Ему такое под силу, Рери уверен: Кирилл — магической крови, он обучен колдовству и сильнейшим заклинаниям, и может это прозвучит забавно, — а может и наивно, — но Рери воспринимает такие штуки всерьез.       Сдавив пятерню на худом бедре, он приближается к кромке бледного уха:       — Не заставляй меня ждать.       — О вас всякое рассказывают, — шепотом отзывается Флинс, опустив ладонь на широкую упругую грудь; и как только на ней одежда не лопается? — О вас и вашем…       Кирилл облизывает губы. Кончиком языка касается верхней, ведет им по кругу и приоткрывает рот: пленительно влажный и жаркий. Чем дольше эта сладкая геометрия таранит сетчатку, тем быстрее вырастает желание подчинить себе ее обладателя. Между узких губ Рери хочет просунуть свои пальцы, язык, член — нахально и грубо — и посмотреть, как они заскользят по стволу. Как они налипнут к нему, сырые и теплые, и как растянутся под нажимом пульсирующей плоти.              Рери позволяет себе легкую усмешку.       А Кирилл, вздохнув, отворачивается. Возникшая пауза отмокает считанные мгновения, но Рери начинает казаться, будто он успел прожить тысячу жизней — тысячу раз родиться, состариться и умереть, — прежде чем Кирилл заговорил, обращаясь к собственной тени:       — Многое говорят о вашем Игорном доме. О том самом Игорном доме, про который не напишут ни в одной брошюре и не расскажут ни одному туристу, ведь он… для своих.       — Так и есть.       Многословием Рери не отличается, Флинс давно это понял. Пожевав кончик языка, он продолжает говорить с теневым Флинсом: размытая клякса пепельной окраски, брошенная к стене.       — Без преувеличения можно сказать, что каждый… как вы их называете? Отщепенец высшей пробы… — Улыбка; взгляд сверху вниз поверх тонкого носа. — Так вот каждый отщепенец высшей пробы мечтает попасть по ту сторону дверей. Вы и ваше маленькое укромное заведение для игры в покер, ставок и торгов стали притчей во языцех.       Кирилл приобнимает его локтем за шею:       — Вы ставите на колени весь высший свет.       И приближается, мазнув холодным носом по скуле Рери:       — Вы своего рода легенда.       Слова и голос он нанизывает на профиль изумительной выделки. Лицо Флинса прекрасно во всех ракурсах; Рери любуется им, не скрывая восторга, и обнимает крепче, обвив мускулистой рукой точеную талию.              — И откуда ты столько всего узнал?       — Как наш король любит балы, банкеты и драгоценности, которые он раздаривает направо и налево, так и я люблю коллекционировать истории.       — И не только их.       — И не только. В этом мы с вами похожи. И с королем.       Рери цокает языком:       — Не хотел бы я иметь что-либо общее с этим толстозадым пижонистым ублюдком.       — Тсс, — Флинс прижимает палец к его губам. — Мне бы не хотелось, чтобы ваша голова полетела с плеч уже на рассвете.       — Отчего же? Ты влюблен?       — Не дождетесь.              Его магия сводит с ума. Хватает Рери за шкирку, швыряет в гигантскую невидимую мельницу и перемалывает вместе с Кириллом, ночью и комнатой, подкрашенной медным светом. Рери дрейфует вне пространства и времени, бредет сквозь винное марево и вожделение, и все, чего ему хочется — овладеть Флинсом. Нестерпимо, остервенело.       Пусть это будет его эпитафией.       Пусть это станет его предсмертным желанием.       Овладеть им, полного тайн и предзнаменований, и подчинить себе.       Слушать его и трогать, целовать и трахать этого странствующего коллекционера; Рери хочет запереть его в собственном особняке, как самую изысканную жемчужину коллекции — не для торгов, естественно — и тотчас обнажить эгоистичное желание стать тем, кому Кирилл будет принадлежать от и до. От и до.              Он бегло ухмыляется собственным мыслям. Сердца у Рери давно нет — есть только мышца, выполняющая свое прямое назначение, но нет того, что тронуло бы давно огрубевший отросток. Амуровы стрелы не берут его уже тысячу лет; направленные то прямо, то вкось, ни одна не достанет даже по касательной: это уже аксиома, константа, факт. Эмоциональный пробел, из-за которого жизнь кажется не более чем поддельной драгоценностью с такой же поддельной легендой — мошенничество размером в двадцать карат, — и что странно: Флинс этот пробел заполняет.       Кажется.       Рери еще не решил — да и к черту, не о чем тут думать, нечего решать, когда его бедра продавливаются под птичьей массой одного обаятельного иноземца. Рери подтаскивает его ближе, надавливая пальцами между ягодиц. Губами касается под подбородком и, вероятно, ненароком находит одно из слабых мест Флинса: аккурат там, где бьется сонная артерия.       — Ох, лорд… — шепчет Кирилл, пока Рери влажно целует его под ухом, — вы слишком нетерпеливы.       — Отнюдь. Терпение у меня — одна из сильнейших сторон, мой дорогой коллекционер.              да, если бы не ты;       если бы не твое теплое хрупкое тело и твои волосы на моих губах;       если бы не твой изящный поклон двумя часами ранее;       и не твое сладенькое Лорд, сахаром сдирающее эмаль — ты где научился такой интонации? таким манерам? весь идеально отточенный, заставляющий поверить в существовании Господа даже самого отъявленного еретика…              — Вы лжете, — Кирилл приподнимает его лицо, слабо сдавив ладонь под подбородком. — Вы лгали мне с самого начала, с самой нашей первой встречи почти полгода назад…       — Так давно?       — Тсс. — Флинс прикладывает палец к губам. Кто угодно бы уже тысячу раз пожалел о том, что посмел прервать Рери, но нечто странное происходит с ним, стоит Флинсу смерить взглядом сверху вниз: вязко, сдержанно. Он очаровывает, дурит, туманит разум.       Он проклинает давно проклятого тем, что способен возродить в нем ворох кипящих чувств — и знает это, а знание этого делает Кирилла почти неуязвимым.       — Позвольте договорить, лорд.       Почти.       Чары у него сильные, но злоба Рери сильнее: скрипнув зубами, он звонко ударяет по худым ягодицам. Жгуче глядит на Кирилла единственным глазом — второй под черной повязкой; еще один предмет пересудов и неуемных фантазий при дворе, — и в нем, в его радужке, кровоточит новорожденная луна.       Раздвинув ноги шире, Флинс усаживается пахом на пах Рери.       — Тот камень, главный лот сегодняшнего аукциона, на деле ничего не стоит: вся его драгоценность живет в небылицах, они — его хрустальный кокон, милая вещица в довесок, чтобы набить цену. Не мне вам объяснять, что чем богаче легенда на подробности, чем она краше и помпезнее, тем бесценнее то, к чему она крепится. Верно говорю?       Рери молчит. Едва ухмыляется, поглаживая тощее бедро; капкан захлопнулся — но Флинс добровольно шагнул в него, позволив сцапать лодыжку. Его ловушка оторочена бриллиантами, а руки, взыгравшие на струнах души охотника за ценностями, воистину искусны.              Руки Рери, конечно же.       Он всем дирижирует.              Проскальзывая членом по члену Рери через ткань, Кирилл прикрывает глаза:       — Вы все спланировали, чтобы заманить меня, а я сделал вид, будто поддался на вашу уловку.       — Раскусил. Ты правда привлек мое внимание на том балу; пленила твоя манера держаться особняком и подавать себя с чувством меры. Есть в тебе что-то от аристократа, принца давно сгинувшей империи, — и что-то не из этого мира; колдовское, сакральное.       — Разве? — Кирилл улыбается, и улыбка его нагло ворует звезды с неба. — Я польщен, что вы вообще обратили на меня внимание.       Сознание из-за него маркое и топкое; потекшее, как растаявшее масло. Блуждая между развратом и сдержанностью, Рери расстегивает жилет Кирилла. Просовывает под него руку: нагло, рывком.       Прохлада гладкой ткани ласкает костяшки.       Магниты, вживленные под кожу, жалят каждый нерв.       А трение кожи с кожей, кожи с тканью сводит с ума того, кого не сведет с ума ничего; кроме скоропалительной мести, которую Рери вынашивает уже не один год. Еще немного — и Кирилл раскусит его секрет; по глазам видно, что догадывается, смакует запретный плод по краю, готовый раскрыть рот, но Рери не позволит вонзить в себя зубы.       Он вонзит их первым.       И первым же потащит его на дно.              — Разумеется, ты привлек мое внимание. Весьма трудно устоять перед тем, как ты ведешь беседу и подаешь себя: сдержанно, невесомо, галантно… твои манеры впечатляют.       Высунув кончик языка, Рери ведет им по кромке хрупкого уха; ведет и посасывает его, несильно сминая резцами.       — И даже то, как ты заводишь руку за спину, как улыбаешься… или как подаешься вперед, целуя руки всех этих графинь и фрейлин. Эталон джентльмена, все в тебе выверено до миллиметра — и чем загадочнее ты кажешься, тем…       — Тем что?       тем сильнее я хочу тобой обладать       Рери прикусывает кончик языка:       — Неважно.       — Снова лжете.       — Может быть.              Хмыкнув, Кирилл умолкает. Выдыхает, бережно препарируя собственное дыхание.       Прикрывает глаза.       Рери ощупывает чужую грудь через блузку, сжимает-разжимает ее, касаясь пальцами левого соска. Кирилл замирает, убрав длинную прядь за ухо.       Чарующий уд вперемешку с амброй, пачулями и вином дразнит обоняние Рери. Он приближается к его волосам, к его шее, улавливая пряные нотки, и вбирает в себя, продолжая массировать мышцы, сотканные из воска и кружев. Подушечкой пальца Рери давит на сосок, растирает его под полупрозрачной тканью и закусывает губу, наблюдая за подрумяненными щеками. Волосы Флинса заплетены в косу — тугую, длиной до копчика — и кое-какие волоски, выбившись из прически, липнут к горлу Рери.       Рери, чей взгляд — мятеж изголодавшегося стервятника.       А Флинс — волосы цвета сливы и радужки, окунутые в мед, — бросает из-за плеча плотоядный высверк. Рери это по вкусу: его приторные манеры, его хищный нрав и то потайное, что хочется взять да выдрать с корнем. Хочется надломить его — такого ажурного — и хочется услышать его стон. А лучше крик.       Крик наслаждения и боли.       Любви и ненависти — а Кирилл быстро его возненавидит; от любви до ненависти расстояние в два рывка дыхания, и Рери как никогда желает овладеть его чувствами, подчинить не только тело, но и разум. Сделать его своим, связать по рукам и ногам, обвешать капканами, как ожерельями, — вот только Кирилл один из немногих, кто с ним на равных, и оттого Рери еще интереснее узнать, куда приведет эта их странноватая партия в шахматы.              — Признаться, я умираю от желания узнать, что у вас под глазной повязкой.              Это Кирилл: опускает ладони на скулы Рери. Прижимает, протягивая пальцы выше, и невесомо поглаживает кусок черной ткани. Ничего под ней нет, лишь пустота и боль; гнев в самой высокой концентрации и чистейшая ненависть ко всему живому и бренному, которую лорд вынужден схоронить в тайнике до лучших времен. Он не врал, говоря, что терпение — одна из сильнейших его сторон, но Флинс заходит слишком далеко, черные воды ему давно не по щиколотку, — а по грудь — и вряд ли он сможет вернуться так просто. Вряд ли он сможет вернуться прежним.       Или же?              Ощущение, будто Рери обводят вокруг пальца. Кирилл милый, когда заигрывает, но Рери порядком поднадоело хождение вокруг да около. Флинс подбирается слишком быстро, забирается туда, куда забираться никто не должен — опасно для жизни, — а он забирается, тянет теплокровные пальчики к леденящей пустоши вместо глазницы, а оттуда — к ороговевшему куску мяса, которому поэты испокон веков делают слишком много чести.       Рери отстраняется.       Флинс закусывает губу, впервые выражая досаду, и перебрасывает косу через плечо. Будь Рери верующим — уверовал бы в Господа, что благословил его глаза, (глаз, вернее) но Рери давно ни во что не верит и ни на что не уповает. Лишь замирает, пряча крохи восторга между ресниц.       Воровато и жадно: так прячут то, что хотят сохранить до скончания веков, даже если не до конца понимают, зачем оно нужно.              — Ты говорил, что я своего рода легенда… — Отзывается Рери, нашаривая рукой его талию. — И что же, ты коллекционируешь истории обо мне?       — В какой-то степени.       — Я слушаю.       Кирилл морщит нос:       — Терпеть не могу рассказывать истории.       — Но ты делаешь это лучше всех.       — Тогда угостите меня вином?       Рери ухмыляется:       — Каков наглец. — И хлопает его по бедру. — Никто в здравом уме не стал бы спрашивать меня о чем-то вроде…       Прямо напротив расцветает улыбка: учтивая, милая. Даже слишком — до фальшивой приторности. Наклонив голову, Кирилл сползает и садится рядом, а Рери поднимается, разминает давно затекшую шею. Щеку ему жжет фантомный нажим чужой пятерни, пустой глаз саднит, а внутри становится как-то зябко. Рери чем-то раздражен.              В дрогнувшем пламени свеч вырастают причудливые тени: вытанцовывают на истлевших стенах. Пепельный размах вырастает от пола до потолка; геометрии эти искаженные, брошенные под разным углом — в зависимости от направления света, — и Кирилл недолго рассматривает, как теневой Рери копошится вслед за своим создателем.       Преломившись в двух местах, вытягивается куда-то вкось. Странно это: то, что чувствует Кирилл наедине с ним — нечто крамольное, необъяснимое, — и то, какой Рери подозрительно сговорчивый; даже как-то слишком. Странно это все.              С Рери он держит ухо востро. Кирилл долго собирал истории и сплетни, узнав лорда достаточно хорошо — насколько вообще можно узнать человека, ни разу не поговорив с ним, — но даже с ними оставалось слишком много пробелов, слишком много недомолвок. Кирилл и сам — сплошь тайна, спрятанное в сейфе сердце да ворох туманной загадочности, в которой он предпочитал пребывать, не подпуская никого слишком близко, и в этом они были похожи, в этом Кирилл ощущал с ним какое-то немыслимое родство — и в чем-то даже понимал его, — но все равно от Рери ему было не по себе.       Немного.       Отчасти.              — Говорят, в вашем Игорном доме ставкой может быть что угодно: брошь, цепочка, деньги, любовница… — тихо произносит Флинс, стаскивая с себя жилет. — Это может быть семейная реликвия, партия в покер и даже жизнь.       Рери молча разливает вино. Откупоривает изящный графин, наклоняет его над одним бокалом, затем над другим.       — И что удивительно: самые азартные, самые титулованные отчего-то ценят свою жизнь не больше выкуренной сигареты.       Рядом с Рери, слева, висит зеркало: оно немного наклонено, и в изумительном овале Флинс видит подбородок и грудь Рери. Но не видит лица.       Не видит рук и пальцев.       — Кто проигрывает трижды, тот исчезает навсегда: в месте, не обозначенном ни на одной карте.       Кирилл расстегивает блузку. Пышные манжеты из сатина и кружев цепляются друг за друга и шуршат, придушенные, пока он вытаскивает плечи из тканевого плена.       — А кто уходит ни с чем с ваших торгов, тот лишается собственной жизни… спустя время. Все выглядит как несчастный случай.              Рери усмехается; осколок его губ, вздернутых кверху, Флинс замечает в зеркале. Медитируя над вычурными бокалами, — ода самому утонченному эстетическому переживанию, сплошь золото да хрусталь — он разворачивается, а Кирилл усаживается, подперев голову ладонью.       Локоть он кладет поверх резной спинки. Пристраивает бархатистое тело на узком диванчике, поджав под себя ноги.       И смотрит прямо на Рери:       — Получается, я должен исчезнуть дважды: за проигранную партию в покер, — Кирилл оттопыривает большой палец, — и за то, что вышел в ничью на минувших торгах.       Оттопыривает указательный. Рери присаживается рядом, протягивает бокал Флинсу и закидывает ногу на ногу, рассматривая расцветшее перед ним нагое чудо. В медном сумраке кожа Флинса кажется на три тона светлее, хотя куда уж; Флинс и без того как крошево мела, как алебастр, как мраморная фигура редчайшей красоты.              — И что же, таково было твое первое впечатление обо мне? Как о маньяке-сборщике душ, в чьем заведении царит мракобесие и еженощно открывается портал в ад, откуда вылезают голодные гончие и сжирают всех заживо?       Кирилл улыбается. Ведет бокалом перед носом, но не отпивает; лишь смотрит поверх, лизнув верхнюю губу:       — Нет, моей первой мыслью было: «И как вот это может помещаться между ног?» — Взглядом указывает на пах Рери, чуть задрав подбородок. — «Неудобно ведь».       Рери прыскает, не в силах сдержать смех: шершавый и пористый, как пемза. Он делает пару обширных глотков, ставит бокал на столик и придвигается к Кириллу.       — Хочешь увидеть?       Флинс не отвечает, хотя ему и отвечать не нужно: все видно по глазам. Опустив руку, он сминает твердый ствол, что едва помещается в крошечной ладони, и протаскивает по нему складки брючной ткани.       — Это и было моим первым впечатлением о вас.       — Ты увидел меня и подумал о моем члене?       — Сначала о лице. Потом о члене.       Очередной смешок — рывок в широкой груди — и дыхание на ухо; Флинс удовлетворенно закатывает глаза. У него чувствительные уши, их он прячет под длинными волосами, которые заплетает в косу, чтобы закрывала нежнейший орган, однако от него не спрячешься. Рери тут же протягивает руку, большую и прочную, и касается кромки уха. Флинс замирает; напоминает котенка, которого резко схватили за шкирку.       Даже голову опускает, словно в чем-то провинился.       — Не сочтите за грубость, лорд, но ваше… — Облизывается, подбирая слова; такой милый, когда лоснится своей чертовой вежливостью. — Ваше достоинство в самом деле бросается в глаза.       Рери оглаживает тонкую раковину, несильно сжимает мочку, наблюдая, как алеют бескровные щеки:       — Особенно сейчас, полагаю, когда ты изрядно его измял.       — Весьма льстит, что причина может быть во мне.       — Всего лишь естественная реакция.       Приблизившись, Флинс наклоняется к Рери. Берет его лицо в ладони и целует приоткрытые губы; на пробу.       — Я польщен.       И целует еще раз, когда Рери сжимает волосы на растрепанном затылке. Сунув руку под пояс, Кирилл соскальзывает большим пальцем по влажной головке — куда крупнее его собственной, — давит им на уретру и толкается языком в чужой рот. Рери вздрагивает, а Кирилл лихо отрывается от сырых губ, отпивает из своего бокала и, нависнув над Рери, целует вновь: ртом, полным отравленного вина.              Для надежности Флинс держит Рери за горло.       И сидит на нем, придавив своим скудным весом к пышной обивке.              — На меня ваш яд не подействует, — шепчет, — поэтому вы зря старались, колдуя там, под зеркалом.       — Тебя не обманешь, а?       — Скажем так: у меня чуткий слух. Достаточно чуткий, чтобы услышать, как перешептываются призраки и как кое-какой порошок сыпется в один из бокалов… что за гнусные методы.       Удивительно, но Рери сглатывает. Ухмыляясь, облизывается и кладет ладонь позади хрупкой шеи; без нажима, но достаточно сильно, чтобы можно было вздрогнуть. Кирилл не вздрагивает; наоборот распрямляет плечи, запрокидывает голову и давит основанием черепа на пальцы в перчатке.       — Вызываешь во мне желание оберегать тебя и переломать тебе хребет.       — Одно другому не мешает.       Рери давит на теплый загривок; округлые косточки перекатываются под тяжелыми пальцами. Так и манит раздавить их, а это проще простого: взять да скрутить ему горло.       — Это не яд, — отзывается Рери; его голос, его взгляд исподлобья достигают Флинса откуда-то из клокочущих глубин, — а всего-то невинный афродизиак.       — Зачем?       — Затем, что мне надоела твоя болтовня.       — Но вы хотели историю?       — Перехотел.       — Как жаль. А я только настроился.              Улыбается: сама невинность. Он бы с радостью придушил Рери, да только сил не хватит, не та весовая категория. Кирилл покорно отпускает широкую шею, отстраняется от Рери. Под кадыком у него белеет отпечаток щуплой пятерни; Рери тоже отпускает Флинса и касается двумя пальцами приоткрытого рта.       Из-за перчатки они кажутся холодными.       Кирилл кладет их на язык — указательный и средний — и утаскивает в свой рот, неторопливо посасывая. Химия между ним и Рери дикая, двоякая; нечто мистическое прорастает сквозь гниль и мрамор, сквозь винные капли на безупречно-белой блузке и то мрачное неизвестное, что Рери лелеет в себе, — причем лелеет очень давно. Любой его взгляд, щелчок пальцев, пара-тройка слов в одночасье могут стать послесловием на могиле Флинса, но не становятся; Рери он нужен живым, Рери он зачем-то нужен, а ведь он с такой легкостью может заставить его закричать…              От экстаза ли.       Или от боли.              Все те слухи — они правдивы; поэтому Флинс здесь. Тот, кто проиграл Рери трижды, живым не возвращается: в его Доме люди проигрывают не только свои состояния и титулы, но и судьбы, жизни. Не сразу.       Со временем.       Разрушение не вваливается с ноги в дом, сметая все подчистую, а вышаркивает на пороге, отнимая у бедолаги всего понемногу — чтобы продлить мучения. Так несчастные платят за промах, отдают больше, чем было, прежде чем сгинуть без следа. Это правда; Рери коллекционирует не только антиквариат и чужие богатства, но и души, живые кроветворные души, еще теплые и трепыхающиеся о чем-то своем, пока он тащит их к алтарю в качестве разменной монеты.       Кирилл знает: Рери мстит за кого-то, кого давно потерял.       За кого-то, кого любил, пока был способен любить, и чья потеря обратила его преданность в ненависть. Чье исчезновение сделало его адептом мстительности, сочлененным из пламенного желания уничтожить все живое, бренное, настоящее. Его упрямство возведено в крайнюю степень — и с ним же Рери ненавидит каждого, ненавидит весь этот мир неповторимым, праведным гневом, и Кирилл это знает. Рери и его должен был ненавидеть, но почему-то с Флинсом у него не получается, сигнал глохнет; либо же трансформируется во что-то иное, чего Рери пока сам не способен понять.              И странное происходит с Кириллом, ведь он не может его презирать.       Почему-то.       — Вы хорошо прячете свою тайну и тщательно ее стережете, — шепчет он, вытаскивая пальцы изо рта; перчатка в слюнях. — Не подобраться.       — Я поступаю как любой другой, у кого есть секреты.       — Она губительна, ваша тайна. Разрушительна в прямом смысле.       Рери поджимает губы. Швыряет в него молнию — раз, второй, — сурово глядя исподлобья, и нечто странное происходит с Кириллом: он тянется к этому губительному свету. Гладит холодные скулы, смотрит в уцелевший глаз, и изнутри его пережимает каким-то неуместным сладостным сантиментом. Он распаляет и без того вскипяченную кровь, ускоряет сердцебиение; Кирилл взволнован его аурой, он пленен и взбудоражен, страшно возбужден из-за мужчины, который может убить его через час, и никогда Флинс не испытывал ничего подобного.       Даже близко.       Рери, кажется, тоже.       Такая дурная, дурная, дурная химия…              Околдованный Рери, Кирилл целует его: теперь чувственно и глубоко. Просовывает язык подальше, неторопливо вылизывая чужой рот, и целует, вбирает, посасывает его, отравленного неуемными гневом и похотью.       Беспорядочно гладит по шее и плечам, по груди — и обратно, — и исчезает посреди вычурной мебели, посреди роскоши убранства и капсульного изящества, перенесенного с основной сцены сюда, на задворки. Все эти балы и расшитые шелком костюмы, все эти чудесные украшения, из-за которых задыхаешься, и припудренные носы; все это торжество плоти, одетое в самое лучшее, в самое расписное и экстравагантное — и все эти разговоры, шепотки, пересуды.       Все эти истории. Сплетни.       Смешки.       Перестуки монет — у кого звонче? — и игральных фишек. Шебуршание дамских платьев, под которыми можно спрятаться, и люди, люди, люди; бесконечная кутерьма лиц и телодвижений, которых так много, что Кириллу невыносимо находиться в любом обществе дольше двух часов. С людьми ему интересно, но он существо тишины и покоя, к ним Флинс относится с почтением и трепетом, — чего не скажешь об остальных. Потому он так одинок.       Потому он видит родственное ему одиночество, запелёнутое в массивную грудь. Не отрываясь от влажных припухлых губ, Кирилл давит на нее рукой. Расстегивает изгвазданную вином рубашку и просовывает пальцы ближе к голой коже.              Он хочет шепнуть «я понимаю», но не шепчет.       Хочет рассказать сказку на ночь, но ничего не говорит.              Лишь отстраняется, убирает прядку за ухо и приоткрывает его, позволяя дотронуться. Рери не нужно повторять дважды — ему и говорить-то ничего не нужно, он понимает Флинса без слов.       Выдохнув, лорд приближается, обхватывает губами заалевшую мочку и неторопливо покусывает, сминая то клыками, то ртом. Кирилл закатывает глаза.       Трогательная румяная уязвимость ползет дальше. У Флинса алеют шея и щеки, лоб и плечи. Каждый его нерв окунается в вязкую похоть, его моментально простреливает с ног до головы, и, распятый во все стороны, Флинс ощущает себя проклятым и благословленным.       Снова проклятым и снова благословленным, закованным в бренное тело, вмиг ставшее не по размеру его потустороннему естеству.              — Я соврал, — хрипит Рери, вязко поцеловав Кирилла в плечо, — я хочу твою историю.       Согнув указательный палец, Флинс приподнимает им крупный подбородок:       — Вы постоянно мне лжете, — говорит, — так почему я должен поверить сейчас?       Играется с ним.       Флиртует со смертью, но и Флинс не человек — от него так просто не избавишься, так запросто не переломаешь хребет. Он вмиг может стать невидимым и исчезнуть тогда, когда пожелает; может обратиться в кого угодно, принять чей угодно облик и раствориться в толпе. Он может стать ночным кошмаром, пришедшим за час до рассвета, или быть благодетелем; может проходить через стены и пробираться в какие угодно щели, и может быть вредным злым духом, пособником дьявола, — а может быть благодарным и чинным, воспитанным… как все эти аристократы с их тягой к коллекционированию, чьи истории Флинс любил больше всего.              Он хочет сказать ему, но ничего не говорит.       Утешит ли Рери то, что единственный, кто резонирует с его болью, оказался не из этого мира?              — Ты знаешь кое-что обо мне, но я о тебе ничего не знаю… немного неравноценный обмен, не находишь? — Рери берет кончик его косы, подносит к лицу. Вдыхает пряничный запах.       Кирилл молчит. И по-прежнему держит его за подбородок; только теперь обхватив двумя пальцами.       — Напоминаешь мне сказочное существо, — продолжает Рери, вяло поигрывая с его волосами. — Хрупкое, таинственное и недосягаемое. Как эльф.       Ах.       Всю жизнь Кирилл это слышит; слышит на разных языках и в разных формулировках: про свою миловидность, как портрет из медальона-сердечка, про свою галантность и даже про якобы эльфийские уши. Они у него правда слегка заострены, но только слегка — такой сдвиг заметит лишь самый пытливый глаз.       А Рери такой пытливостью как раз обладает. Как и у Флинса, у него нюх на разного рода ценности, на редкости, что взывают к самым потайным переживаниям, проводят по лабиринтам чарующей неизвестности, сокрытым от большинства. Своим очарованием, своей сакральной магией Кирилл пленил его, спрятал Рери в клетку из собственных ребер — как и Рери его схватил, защелкнув капкан на тонкой лодыжке. Мысль об обоюдном заточении отчего-то забавляет Кирилла.              Он широко улыбается — и ничего не говорит.       Ничего не отрицает, но и не соглашается.              Лишь неторопливо стекает вниз, усаживаясь между широченных ног: таких массивных и плотных, что на одной ляжке уместится полтора Флинса.       Перекинув косу через плечо, он смотрит: неожиданно серьезно. Настолько серьезно, насколько может, насколько вообще способна костенеть эта серьезность в его туманных золотистых глазах. Рери хмыкает.       Флинс стаскивает с него белье, приближается и касается губами липкой головки. Приоткрыв рот, осторожно вбирает ее и прикрывает глаза. Насколько это возможно, проталкивает ствол за щеку, легонько посасывая, и его сырые губы, прилипнув к коже и вздутым венам, опускаются по стволу. Рери выдыхает.              Стискивает кулаки; руки чешутся накрыть этот теплый затылок и насадить узкую глотку как следует, но он не станет — подавится. Усмехнувшись, Рери невесомо поглаживает растрепавшуюся косу; Флинс старательно вылизывает его член — слишком старательно для того, кто только что глядел с колкой досадой; доля секунды, но Рери заметил — и вбирает его глубже. Гладкие стенки горла сжимаются.       Напрягаются и расслабляются.       Кирилл задерживается ненадолго, пряча зубы, и отстраняется; с приоткрытых губ обильно тянутся смазка и слюни. Какие-то из них он сглатывает, но бóльшая часть похабно вытягивается, изогнувшись дугой между его плотью и плотью Рери.              — Ты меня с ума сводишь, — отзывается он с придыханием. — Ты и твое… твое… да к черту. Я даже не помню, чтобы испытывал такую…       — Настолько возбуждены, что стали забывать слова?       Кирилл ухмыляется, но ухмылка у него какая-то рваная. Подогнув пальцы на ногах, он разворачивается, встает на четвереньки и опускается ниже, прижимаясь щекой к ковру.       Жесткий ворс сдирает розовые колени.       Вообще-то больно. Немного.       — Быть может, если я покажу кое-что еще, вы растеряете способность говорить? Хотя бы до утра, а то я устал… устал от слов. От шума. От всего.        Флинс задирает бедра, расставив колени шире: так, чтобы Рери увидел все. Правый чулок — белый, как кость — у него съехал до щиколотки; Флинс наблюдает за Рери похабно, глядит сквозь съехавшую на лицо челку — и в нее же ухмыляется, медленно пробираясь пальцами к заднице.       — Вам видно?       Раздвигает ягодицы, оглаживает тугую дырку по кругу. Смачивает ее, растирает.       Проникает в нее одним, вторым пальцем. Шумно вдыхает, чуть менее шумно выдыхает и плавно двигает бедрами, насаживаясь на фаланги. Не исключено: он в чем-то переигрывает, изображая удовлетворение, но спектакль этот для Рери — для одной-единственной персоны, — и к тому моменту, когда пах у него вот-вот лопнет, а щеки сварятся от жаркой крови, Кириллу уже неважно, как и что.              Неважно, кто из них лорд, кто из них эльф, кто из них властвует, а кто подчиняется; Кирилл не в первый раз кого-то дурит, хотя легенда о нем благородная и со счастливым концом. Кириллу нравится помогать людям; нравится вести их к свету и сострадать им, утешать, узнавая бесчисленные оттенки одной и той же скорби. Ему нравится веселиться с ними, играть в карты и поддаваться, делая вид, будто бы проиграл.       Ему нравится молчать в их компании, наблюдая издалека, и нравится, когда они его слушают, принимая за своего.       Ему нравится их живость, их многогранность и то, как они оживляют его: потомка сказочного рода, замоноличенного в теле вечно юного охотника за ценностями. Ему даже нравится их противоречивость. И даже их шум, от которого он то и дело раздражается, все равно ему нравится; Флинс любит жизнь со всеми ее радостями и недоразумениями, печалями и приобретениями.       Нравится, ведь она — как и он — вечно находится между ложью и правдой, между приземистым и недосягаемым, между всем и ничем; между очевидным, как доказанная теорема, и иррациональным, как его чувства к Рери.       И чувства Рери к нему.       Материя тончайшей настройки — и Кирилл знает, как с ней обращаться; сам такой же.              — Флинс…              Кирилл прогибается, усевшись на пальцы до костяшек. Растягивает себя изнутри, собирается добавить третий палец, но Рери не позволяет; подбирается к нему сзади, отстраняет влажную руку.       Садится, усаживает Кирилла перед собой и рассматривает его спину: прекрасная тонкая выточка, самые изящные лекала; позвонки и реберные косточки идеально вплотную, подогнанные аккурат друг под друга. Ни складочки, ни родинки, ничего; он совершенен, как ангел, вот только этому ангелу оборвали крылья, либо обошлись очень жестоко, оставив два кривых шрама под лопатками. Непростительное уродство.       Бескомпромиссный акт вандализма.       Рери не помнит себя, когда задает следующий вопрос:       — Кто же подрезал тебе крылья?       Он шепчет ему на ухо, снимает перчатку и проскальзывает ладонью по пухлой розовой борозде. Рука у него сухая и теплая, кончики пальцев черные, словно испачканные в туши, что ближе к костяшкам теряет контраст, становится серой. Запястья белые, как у Флинса — и такой же бескровной ладонью Кирилл накрывает его руку. Накрывает длинные ногти, острые, как у птицы — и той же похоронной масти, что богато разукрашенный жилет Рери и одежда Кирилла, сгинувшая в румяной полутьме.              Во многом они были похожи.       Но больше в чем отличались.              Кирилл запрокидывает голову, опустив ее на скалистое плечо:       — У меня никогда их не было.       — Ложь.       — И да, и нет.       Рери целует позади шеи: отчасти нетерпеливо, отчасти чувственно. Раздвигает кончиком носа волоски, выпавшие из прически, придерживает Флинса за плечи и целует его от основания шеи до лопаток.       Кирилл видит Рери в зеркало.       То, что висит наискосок.       В зеркалах — как и в жизни, как в нем и Рери — есть что-то правдивое, а что-то лживое; есть нечто мимикрирующее, без конца меняющее облик — и нечто невинно-трепещущее, настоящее, не меняющееся никогда. Грань эта едва уловимая, Флинсу потребовалось не одно столетие, чтобы привыкнуть, чтобы держаться по верному курсу, который приведет его к свету, а не обратно во тьму, но что иронично: как бы то ни было, он бы в любом случае оказался здесь.       В объятиях Рери.       Под натиском его поцелуев и между его бедер, которыми и придушить можно, если захотеть.              Живая легенда. Кирилл рассматривает двухметровую фигуру, склоненную к нему, и необъятные когтистые лапы, соскальзывающие по блеклым бедрам. Он видит их там, ощущает их здесь, и чувства у него вперемешку. Рери явно озадачен его шрамами; он на что-то зол и при этом возбужден, в ускоренном пульсе на шее угадываются прежний аффект и возросшее вожделение. Рери чувствует все сразу: любовь и ненависть, отвращение к бренности бытия и наслаждение ею, собой, Флинсом.       Одежда на нем слишком узкая и быстро обнажает такие детали.       Флинс усмехается. Ни к чему было подмечать эти шрамы, и спрашивать про них тоже не надо; Флинс не ответит, как и Рери не сознается по поводу тех исчезновений. Но и без всего чистосердечного, без откровения Флинса и исповеди Рери понятно, что все это правдиво.       Что это реально.       Существует здесь и сейчас, пока они тянутся друг к другу, пьяные от вина, гормонов и самого обыкновенного плотоядного желания отдаться другому без остатка.              В вальсе догорающих свеч они падают на пол. Тьма выедает тела, стоит кому-нибудь пропасть из спасительного ореола, а свет радушно принимает обратно, когда они приближаются друг к другу. Еще и еще.       Еще быстрее, еще нетерпеливее.       Движения какие-то смазанные, все поцелуи наспех, укусы болят, а одежда душит. Рери нервно стаскивает с себя то, что на нем еще оставалось, и усадив Флинса на своих бедрах, берет его со спины. Хватает под коленями и, зафиксировав, набирает темп.       Проникает в худой зад быстро и грубо, но без дерзкой похоти — а скорее методично, как метроном. Кирилл грызет губы; дыхание его ускоряется, он запрокидывает голову и принимает в себя все больше пульсирующей плоти.       Рери глубже в нем — и Флинс, не сдержавшись, вскрикивает. До судорог поджимает пальцы на ногах, закатывает глаза и улыбается. Зеркальный Флинс повторяет за ним: вдвоем они переглядываются, наблюдают за тем и этим Рери, царапающими бедра в кровь, и ухмыляются друг другу. Бесстыдно разводят ноги шире.       Цепляются за своих Рери, словно не желая отдавать другому Флинсу, и на миг Кирилл перестает понимать, в каком вихре безумия он все-таки настоящий: здесь или же в том, что заперт в осколке зеркала.              Есть ли все-таки стопроцентная правда, а если и есть — так ли важно ее узнавать?