В ловушке

Гулкие шаги громко отдавались по слегка влажному, промокшему от дождя асфальту. 1х следовал, нет, он бежал за своей жертвой, насколько ему позволяла выносливость. Они остались один на один, лицом к лицу, - создатель и его жалкое творение, которое было в разы сильнее, чем он задумывал. — От меня не скроешься, Шед. Ты можешь бежать, но не спрячешься, — в его привычно грубом голосе прозвучала необычная нотка стали, которая могла означать только одно: он зол, чертовски зол. И Шедлетский понимал, что будет расплачиваться за все грехи перед ним в грубой форме. Он слышал, как учащенно бьется его собственное сердце, и этот стук отдавался в висках. Вдруг ему показалось, что его выдает каждый выдох, и он инстинктивно прижал ладонь ко рту, согнувшись пополам в тщетной попытке заглушить свое хриплое дыхание. Шаги прекратились, звуки тоже. Голос, который секунду назад лепетал о мести, внезапно притих, и Джону показалось, что тот скрылся, сбежал. Прислонившись к стене, он медленно опустился на колени, все еще не веря произошедшему. Почему это вообще происходит? Почему именно с ним? Эти вопросы крутились в его голове двадцать четыре часа в сутки. Если бы ему сказали, что когда-то он будет драться против своего же творения, он покрутил бы пальцем у виска. Но, тем не менее, это всё взаправду, и нужно двигаться вперед, потому что шансы у него есть. Он не может проиграть, не Джон Джеймс Шедлетский. Погрузившись в свои мысли, он поздно заметил, как холодная тень накрыла его. Сердце, только что успокоившееся, замерло на долю секунды, а затем выдало один оглушительный удар, от которого содрогнулось всё тело. — Недолго ты прятался, кудряш, — оскалившись в улыбке, произнёс 1х, впиваясь пальцами в его отросшие волосы цвета молочного шоколада. — По-моему, я уже предупреждал, что скрываться от меня бесполезно. Но ты всегда будешь проёбываться, как и всю жизнь. Он тут же почувствовал ответное движение: ладонь уперлась ему в грудь, пытаясь оттолкнуть, а вторая рука потянулась к мечу, прикрепленному на поясе. Черноволосый, уловив это движение, прижался ближе, уничтожая последние сантиметры между ними. Его свободная рука схватила Шедлетского за запястье, сжимая с такой силой, что на ней тут же остались покраснения. Но это было лишь началом. Звериный рык вырвался из глотки 1х, когда он всей тяжестью своего тела обрушился на Джона, прижимая его к холодной, мокрой стене. Мелкая крошка асфальта острой болью пронзила его колени, но боль была ничто по сравнению с леденящим ужасом, напоминавшим, что все это - не сон, а явь. — Что, никогда не предполагал такого исхода? — его голос, обжигающим шепотом, пронесся прямо в ухо, пока другая рука с неумолимой силой впивалась в бедро. — Я твое лучшее творение, Шедлетский, — нарочито растянул он, и от этого тона по всему телу Джона пробежали мурашки. — И сейчас я докажу, что каждая частичка этой дрожащей плоти принадлежит мне. И только мне. Грубая, шершавая ладонь дернула с силой за язычок молнии брюк, и Шед почувствовал, как холодный воздух, смешавшийся с моросью, обжег жар его собственного тела. Вслед за застежкой отлетел и ремень, которым 1х намертво скрутил его покрасневшие - то ли от холода, то ли от стальной хватки - запястья. — Смотри, — он с силой вцепился в подбородок Джона, задирая его и сжимая челюсть до хруста. Его красные глаза в полумраке светились ярче обычного. — Смотри, блядь, как твое же творение ломает и переделывает тебя. И к своему огромному сожалению, Шедлетский понимал - вернее, какая то часть его понимала, что ломается. Ломается от этого взгляда, от этого полнейшего контроля, от того, что когда то сам был таким. Но себя не обманешь. Ведь так? Боль была резкой, обжигающей, без намека на смазку. Шед вскрикнул - коротко, сдавленно, закусив губу до крови, чтобы не доставить тому удовольствия. Его тело напряглось, он попытался оказать сопротивление, но сильная ладонь уперлась ему в грудь, прижимая к жесткой, холодной поверхности. — Ты… ты всегда боялся, что я возьму вверх над тобой, — надавив на кольцо мышц, он вошел вторым пальцем. Короткие, слегка острые ногти неприятно скользили внутри, двигаясь грубо, царапая, но не настолько, чтобы заставить Шедлетского сдаться. Он заметил, что ремень ослабил хватку, и воспользовался этим. С удивительной для себя силой Джон скинул с себя чужую руку и потянулся к рукояти меча. Схватив клинок, он приставил его острие к горлу хакера. — Не забывай, чьей пешкой ты был однажды. И должен был ею оставаться! — с неожиданной смелостью прошипел шатен. В ответ раздался лишь заливистый, издевательский смех, от которого хватка на рукояти стала неувереннее, а взгляд метнулся по сторонам в поисках спасения. Его смех оборвался так же резко, как и начался. Вместо него на лице застыла маска холодного презрения. Прежде чем Джон успел среагировать, 1х молниеносно двинулся - не назад, от клинка, а вперед, прямо на лезвие. На его коже проступила не кровь, а тончайшая трещина, напоминая, что он далеко не человек. — Ошибка, создатель, — его голос низкий, без единой нотки прежней насмешки. — Ты никогда не учился на своих. Твоя тонкая ладонь даже неспособна держать в руках оружие. О какой пешке ты говоришь? Его рука снова сомкнулась на его запястье, где уже были покраснения. Острая боль, словно лезвием, пронзила руку до локтя, пальцы сами разжались, и меч с глухим лязгом упал на асфальт. — Будешь смотреть, — приказал он, его свободная рука снова раздвинула ноги Шеда. — Кто тут настоящая пешка. Вход был резким, разрывающим движением. Джеймс задохнулся, его крик застрял в горле, превратившись в беззвучный, судорожный выдох. Боль, острая и жгучая, разлилась по всему низу живота, заставив глаза распахнуться. Он попытался зажмурить их, но 1х тут же грубо дернул его за волосы, заламывая шею. — Я сказал — смотри. Толчки были не просто грубыми, каждое движение было рассчитано на то, чтобы причинить максимальное давление, максимальный дискомфорт. Он входил глубоко, до упора, будто пытался проткнуть его насквозь. Джон действительно смотрел, как ему приказали. В отражении чужих глаз он видел свое бледное, искаженное гримасой боли лицо, с мокрыми от слез и дождя ресницами - и видел этот предательский румянец, проступивший на его щеках так не вовремя. Он пытался держаться, но тело не слушалось. От волны судорожного, противного удовольствия начал пробиваться стон, но на этот раз не от боли, а от стыда и предательства собственного тела. Он молился всем богам, чтобы это не было прокомментировано, но видел эту довольную физиономию над ним, которая говорила сама за себя. Тот сменил угол, одно из его движений, намеренно или нет, прошлось прямо по тому чувствительному месту внутри, от которого все тело Шедлетского дернулось в судорожной волне. Проклятие. Ноги предательски задрожали, выдавая его с потрохами. Он больше не мог смотреть на это, закрыл глаза, пытаясь уткнуться в холодную стену насколько это возможно. Но 1х не позволил. Одной рукой он обхватил чужое горло, не перекрывая дыхание, а просто фиксируя, заставляя чувствовать каждое движение, каждое проникновение. Его ритм участился, стал ещё жестче, безжалостнее. Он вдалбливался в бедное тело под собой без сожалений, каждый толчок отдавался грязным, липким шлепком, неприятно отзываясь в ушах Шедлетского, который так отчаянно пытался сдержать стоны наслаждения и боли. Сдерживать дыхания было все сложнее - оно рвалось наружу прерывистыми всхлипами. — Ну же, дай мне это услышать. Докажи, что хоть в чем-то хорош, — его голос был густым и влажным от возбуждения. Пальцы впились в бедра Джона так, что синяки были гарантированы. Ритм стал совсем животным, это уже не было проникновением, а настоящим уничтожением всего живого, что осталось. И Шед не выдержал. Тихий, надломленный стон сорвался с его губ, и за ним хлынули другие - высокие, беспомощные, полные отчаяния и того самого удовольствия, которое он так тщетно пытался скрыть. Его тело напряглось, ногти бессильно царапнули мокрый асфальт, и наконец волна наслаждения накрыла его с головой, вымывая всю боль, ярость и само сознание. Тело перестало напрягаться, и он безвольно обмяк в сильных, сжимающих его руках, дрожа мелкими конвульсиями. Это, казалось, и стало последним сигналом для хакера. Его движения стали резче, глубже, и с низким, победным стоном, который больше походил на рык, он достиг конца, намертво вдавив Шедлетского в стену. Наступила тишина, нарушаемая только тяжелым, хриплым дыханием черноволосого и едва слышными всхлипываниями Джона. Он медленно, почти нежно, вышел из него. Шед, не сдерживаемый больше, безжизненно сполз по стене ещё ниже, в лужу, не в силах поднять лицо, полное шока и смущения. Он не верил, что эти пытки довели его до оргазма. И чувствовал, как по внутренней стороне бедра медленно, мерзко стекает теплая жидкость, смешиваясь с дождевой водой и его собственным стыдом. — Запомни это чувство, создатель, — его голос снова стал безразличным. — Теперь ты глина, и я буду лепить из тебя то, что захочу.