В глубоком сне

      Уэнсдей Аддамс шагала твёрдой, уверенной походкой по коридору Старшей школы имени Нэнси Рейган. Ученики-нормисы расступались перед ней, испытывая страх, ненависть, или просто не желая иметь дел с фриковатой девчонкой, которая каждый день носила похоронную одежду. Кто-то кидал на неё косые взгляды, кто-то показывал пальцем, посмеивался. Но никто не осмеливался сказать ей что-либо в лицо. Уэнсдей не волновало, что о ней думали и говорили за спиной все эти имбецилы. Они лишь лузеры, которые желали отыграться за свои никчёмные жизни на тех, кто был слабее. Уэнсдей слабее не была. Поэтому она просто предпочитала не тратить на них время.       Она не знала, в чью извращённую голову пришла идея отправить сотни подростков в недофинансированные школы на расправу неудачникам с кризисом среднего возраста, но она искренне восхищалась подобным садизмом.       Прозвенел звонок. Уэнсдей направилась к ряду ярко-красных шкафчиков, точнее, к одному конкретному, под номером 101. В отличии от всех остальных, этот шкафчик был изрисован различными оскорбительными надписями. «Пигсли», «хрю-хрю», огромное «ФРИК» и прочая наскальная живопись, оставленная местными питекантропами. Изнутри раздавался металлический стук. Несомненно, этот шкафчик принадлежал младшему брату Уэнсдей.       Она открыла его и обнаружила там самого Пагсли, связанного, с заткнутым яблоком ртом. Он бросил мимолётный взгляд на свою сестру, выражение его заплаканного лица сменилось с паники на узнавание и он тут же шлёпнулся спиной на пол. Холодный гнев взорвался в груди Уэнсдей и в то же мгновение растёкся по всему телу. Уроды, что заперли его тут, допустили большую ошибку.       Ибо только ей позволено издеваться над братом.       Уэнсдей наклонилась к Пагсли и вытащила яблоко из его рта.       — Мне нужны имена, — коротко и ясно сказала она тоном, не терпящим возражений.       — Я не знаю, кто они, честно, — прохныкал братец. — Всё случилось так быстро...       — Пагсли, эмоции — это слабость, — отрезала сестра, развязывая его. — Возьми себя в руки, — Пагсли продолжил хныкать, проигнорировал приказ Уэнсдей. — Сейчас же.       Он мигом успокоился и взглянул на неё в ожидании. Уэнсдей развязала его руки, дотронулась кисти и ощутила странное покалывание в собственной руке. По телу разлился холод, её голова резко задралась вверх.       С этого момента и начались все странности.       У неё было видение. По ощущениям это было что-то среднее между сном и тем чувством, когда вот-вот упадёшь в обморок. Видение было нечётким, но достаточным для того, чтобы опознать предполагаемых обидчиков. Когда это закончилось, она почувствовала резкую боль в затылке и ноющую в мышцах. Она взглянула на брата и ей показалось, что мир вокруг кажется каким-то нереальным, словно лишённым всех красок, которые всегда её раздражали... Но Уэнсдей не обратила на это внимания и отправилась на поиски ублюдков. Найти их не составило труда, все они зависали на занятиях по плаванию. В руках Уэнсдей неведомым образом материализовались наполненные водой пакеты с пираньями. Как она их достала, ей вспомнить не удавалось. Ну, раз они у неё есть, то нужно воспользоваться ими по назначению — выпустить прямиком в бассейн к задирам. Как удобно, что пираньи совершенно не отреагировали на избыток хлора в воде, не попытались найти укромное место, не стали нападать на других людей, понеслись к одному конкретному булли и вцепились ему прямо в мошонку, как дрессированные, хотя пираньям вообще не свойственно нападать на людей. Как удобно, что родители «пострадавшего» почему-то не стали писать заявление, хоть это и было буквально покушением на убийство. Но поступок Уэнсдей не прошёл бесследно — подразумевалось, что её исключили из школы для нормисов. Это была восьмая школа за пять лет. Родители сбагрили свою дочь в Невермор — место, где когда-то учились они сами. Уэнсдей отчаянно не хотела оказываться там, не хотела становиться тенью своей матери, но та не стала её слушать, решив, что она сама знает, как будет лучше для её дочери. Удивительно несвойственное поведение для матери, которая всегда старалась потакать (практически) любым хотелкам своих детей. Несмотря на то, что это была середина семестра, Уэнсдей была принята сразу же. Тоже очень удобно. В любой другой ситуации Уэнсдей бы сразу обратила внимание на все эти странности, как только они накопились бы в неприлично большом количестве, но её внимание отвлёк один фактор.       Она.       Уэнсдей отправилась осматривать свою новую комнату и заодно знакомиться со своей новой соседкой. Возражения брюнетки, что она совершенно не может терпеть посторонних людей в своей жизни (она и родную семью с трудом-то терпит) были проигнорированы. «Тебе нужно социализироваться, бла-бла», — сказала директриса, — «Дух товарищества, бла-бла-бла». Уэнсдей не нуждалась в социальных связях, она искренне считала, что люди заводят их, чтобы заглушить чувство никчёмности своего бытия. Брюнетке не нужны были эти опиоиды, не нужны были балласты. Так она думала, пока не встретила её.       — Привет, соседка!       Шок от ненормально яркого вида комнаты прошёл, глаза приспособились к этому обилию цветов, рябь в глазах исчезла. Уэнсдей увидела свою новую соседку.        Нет, это не была любовь с первого взгляда. Первоначальной реакцией на чересчур жизнерадостную, выкрашенную во все цвета радуги волчицу, которая то и дело пыталась ненамеренно нарушить личное пространство Уэнсдей, было отторжение, но в следующую секунду возник... интерес. Когда новая соседка попыталась обнять впавшую в ступор Уэнсдей, сопровождая это словами «Добро пожаловать в Офелия-холл!», та рефлекторно сделала шаг назад. Уэнсдей не терпела ненужного физического контакта и поэтому, подумала она, ей пришлось отойти. Но почему она вообще об этом подумала?       — О, не обнимаешься. Ясно, — неловко сказала блондинка с раскрашенными кончиками волос.       Её мать ответила что-то про аллергию на цвета, а Уэнсдей развила тему, добавив про симптомы — кожа покрывается волдырями, плоть отслаивается от костей... Никакой аллергии у неё, конечно, никогда не было, Уэнсдей просто попыталась сменить тему и, судя по шокированному виду блондинки, ей это удалось. Один-один. Чёрт, они знакомы несколько секунд, а Уэнсдей уже с ней соревнуется, кто кого больше повергнет в шок.       Брюнетка не могла не задуматься, что заставляло эту радужную волчицу себя так вести? Хотя за свою жизнь Уэнсдей столкнулась не с таким уж и большим количеством людей, подобный тип она всё равно видела впервые. Но хоть у неё и закралась мысль о том, чтобы попробовать изучить эту блондинку, она не могла остаться в Неверморе. У них случился откровенный диалог на балконе в полнолуние и на этом всё. Уэнсдей выбралась на праздник урожая и собиралась бежать, с этим ей согласился помочь один бариста из местной кофейни. Но в лесу на неё напал одноклассник-телекинетик, потом прибежало какое-то пучеглазое чудовище, растерзало одноклассника и сбежало. Похоже, Уэнсдей всё-таки придётся остаться. Чтобы выяснить, что это за монстр. Только за этим.       В ходе своего нового расследования она не переставала налаживать контакт со своей новой соседкой. Хотя, «налаживать контакт» — это громко сказано. Инициатива в основном исходила от блондинки, Уэнсдей же упорно пыталась убедить её (или себя), что друзья ей не нужны. Но ответные шаги делала. Неловкие, неуклюжие, непонятные, но шаги. Наверное, она вела себя так, потому что не представляла, как можно вести себя иначе. У неё перед глазами не было примера адекватного поведения при построении отношений. Нет, её родители, которые круглый год походили на гипервозбуждённых шакалов, не помогали, а вызывали отвращение и заставляли Уэнсдей ненавидеть слово «чувства» и все смежные понятия.       Сначала Уэнсдей помогла своей соседке одержать победу на Кубке По. Разумеется, только за тем, чтобы утереть нос здешней «королеве улья». И хоть у неё случилась перегрузка из-за слишком большого числа без причины улыбающихся ей людей, от которых она бы так и пряталась весь день, если бы соседка не подхватила её за руку... Вид радующейся с кубком в руках волчицы не мог оставить её равнодушной. Потом Уэнсдей узнала, что волчица хочет познакомиться с неким мальчиком-горгоном. Уэнсдей не понимала, чем он мог её заинтересовать, но всё равно обменялась с ней заданиями. Наградой стали слова «ты лучшая!», лёгкое касание за плечи и радостный вид блондинки. Ну, если такие незначительные вещи так сильно воодушевляли её соседку, то Уэнсдей была готова заниматься этим хоть каждый день.       Сама же Уэнсдей тогда направилась в неудачную пародию на место жительства первых колонистов и проникла в библиотеку, где намеревалась найти книгу своей давней предки, но обнаружила, что её подменили. Она была, мягко говоря, в недоумении — кто в здравом уме хранит столь ценные артефакты у всех на виду? Будь это сюжетом книги, Уэнсдей бы сказала, что это абсолютно нелепейшая сюжетная дыра, но ей было не до размышлений об иронии судьбы — все её мысли были заняты волчицей.       Которая, как оказалось, шла на свидание с горгоном. «Перебор?» — спросила она, демонстрируя какой-то разноцветный, аляпистый предмет гардероба с открытым животом. Глаза Уэнсдей как будто атаковали напалмом. Но в этот момент она поймала себя на мысли, что все эти яркие цвета больше не вызывают столь сильного отвращения. Она была готова их терпеть. Может, не всегда, но если дело касалось её соседки... Та попросила пожелать ей удачи и Уэнсдей вдруг ощутила жгучий укол ревности. У Уэнсдей были проблемы с определением чувств других людей, но не своих, поэтому она сразу поняла, что это. Но с чего бы ей ревновать? Были ли у неё для этого причины? Ну, вообще-то были, чёрт возьми! Она довольно сильно привязалась к этой волчице и не была готова к тому, что какой-то посторонний горгон станет тем, кому будет дарить своё время её... подруга. Удивительно, это слово больше не вызывало чувства тошноты, пока Уэнсдей пробовала его на языке.       — Если разобьёт тебе сердце, я распну его, — только и сказала брюнетка. Если уж волчица обратила внимания на этого горгона, так пусть он сделает всё, чтобы осчастливить её.       Он не пришёл на свидание. И нет, Уэнсдей не убила его, хотя очень хотела. Соседка попросила её не делать этого, а кто она такая, чтобы отказывать? Дальше планировалось проведение Вороньего бала. Уэнсдей, возможно, хотела бы, чтобы блондинка позвала её туда (только как подругу, разумеется), раз уж мальчик-горгон отпал. Но она подумала и поняла, что и так слишком сильно увлеклась этой волчицей и забросила расследование. Враг был на несколько шагов впереди, нужно было наверстать упущенное. Этим она бы и занялась, если бы её верный компаньон и правая рука не предал её, пригласив от имени Уэнсдей на Вороний бал того баристу, имя которого она не потрудилась запомнить. Этот поступок был настолько не в духе правой руки, что Уэнсдей отказалась от того, чтобы освежевать его, решив, что он просто чем-то болен. Удивительно, но Уэнсдей не послала баристу прочь, а почему-то пошла вместе с ним на бал. Тоже крайне странный для неё поступок. На балу брюнетка встретила свою соседку вместе с сыном мэра. Та пояснила, что хочет вызвать ревность мальчика-горгона. Интересно, она притворяется или и вправду не понимает, что вызывает ревность вовсе не горгона?       Вороний бал окончился полным крахом. Увы, но Уэнсдей в этот момент не оказалось рядом с соседкой, она была слишком занята тем, что пыталась спасти своего нового маленького друга. Поэтому волчицу утешил в своих объятиях этот проклятый мальчик-горгон. К счастью, ему всё равно не удалось встать между брюнеткой и блондинкой. Они с Уэнсдей праздно общались во дворе школы перед тем, как отправиться к своих предкам на Родительский день. Волчица попыталась успокоить Уэнсдей, сказав, что это не она виновата в том, что её маленький друг пострадал той ночью. И хоть Уэнсдей не сказала этого вслух, но по ней было видно, что она благодарна за эти слова.       Потом как-то неожиданно наступил день рождения Уэнсдей. Она совсем забыла, что такой день в году вообще существует. Яркая соседка обманом вытащила Уэнсдей в склеп древнего маньяка-пилигрима, где её ждала засада из одноклассников, поздравивших её с днём рождения. Там собрались немногие люди, которых Уэнсдей с натяжкой могла бы назвать знакомыми... может, друзьями... не считая парочки посторонних, которые пришли сюда за тортом, видимо. И хоть Уэнсдей была не слишком довольна таким обманом, она не могла не отметить хитрость и смекалку своей соседки, с которой та подошла к вопросу. Уэнсдей определённо влияет на неё самым положительным образом. Но брюнетку вовсе не интересовало столь скучное времяпрепровождение, особенно на свой день рождения. Ей, увы, было запрещено покидать школу из-за всех проступков, которые она совершила во время своего расследования, но на помощь пришла блондинка, которая снова воспользовалась хитростью и вывела их обоих из школы, где девушек ждала машина, в которой сидел тот самый бариста. Уэнсдей немного удивилась, что он вот так согласился ей помочь — ещё немного и она начала бы подозревать, что этот... парень (сама мысль об особях противоположного пола вызывала у неё не самые приятные чувства) что-то к ней испытывает. Ну, в любом случае, он сам виноват, что таскается за ней хвостиком.       Девушки приехали в дом подозреваемого, где вновь себя явил тот самый монстр, что напал ранее. Им удалось спастись, Уэнсдей едва не исключили из школы и, самое страшное, её соседка съехала от неё. Перед этим она наговорила ей кучу ужасных, но правдивых слов — Уэнсдей использовала её для своего дурацкого расследования, рискуя жизнью блондинки. Только сейчас брюнетка взглянула на своё поведение со стороны и искренне ужаснулась тому, каким отвратительным оно было. Она думала, что отвечала на шаги блондинки взаимностью, но у той, очевидно, не всегда удавалось расшифровать слишком мудрёные сигналы Уэнсдей, вместо этого она зачастую видела лишь холод, отстранённость и ядовитый сарказм. Неудивительно, что всё привело к этому.       — Хочешь быть одной, Уэнсдей? Будь одна! — бросила блондинка перед тем, как уйти, напоследок толкнув брюнетку плечом.       Уэнсдей ещё долго смотрела на разноцветную половину комнаты, теперь ставшую непривычно пустой. Смотрела на грозу за разделённым надвое окном, потом села возле него, обняв себя за колени. Если бы кто-то раньше сказал ей, что она так сильно привяжется к человеку (да ещё и к такому, во всех смыслах, радужному), она бы просто пропустила его слова мимо ушей, справедливо рассудив, что её собеседник спятил. Теперь же брюнетку изнутри раздирала буря самых отвратительных (в плохом смысле) чувств. Уэнсдей любила говорить, что мрак и тоска — её извечные спутники на протяжении жизни, но только сейчас она на самом деле почувствовала их. Она одновременно ощущала себя такой мёртвой и такой живой... Ей, наверное, суждено всю жизнь быть одной.       На следующий день выяснилось, что мэр был убит. Похоронами Уэнсдей не могла насладиться в полной мере, ведь ей пришлось видеть, как этот дурацкий мальчик-горгон обнимает и утешает волчицу. На его месте должна была быть она, ведь они подруги! Удивительно, конечно, что блондинка оказалась так расстроена этим событием. Она знать не знала мэра, но ведь она — самый добрый человек, которых только доводилось видеть Уэнсдей, поэтому любая смерть, даже не самого приятного человека могла оказать на неё такое влияние. Она была солнцем. И сейчас Уэнсдей ужасно злило, что это солнце светило не ей.       После похорон волчица заглянула в их комнату, сказав, что забыла какой-то лак. Третья вещь, за которой она возвращается в течении суток. Уэнсдей не была глупой и быстро догадалась, что блондинка таким образом делает первые шаги к примирению (хоть ссора случилась и не по её вине). Но брюнетка в этот момент как будто забыла всё, что испытывала до этого, принести извинения ей помешала гордость. Чёртова гордость, от которой её уже порядком тошнило.       Блондинка робко спросила, как у неё дела, и Уэнсдей соврала, что одиночество ей по душе. Никто её не отвлекает.       — Значит, я — раздражающая помеха? — грустно спросила волчица.       Такой вопрос поставил брюнетку в тупик. То есть, да? Она постоянно отвлекала Уэнсдей, занимала собой все её мысли. Она постоянно хихикала, печатая СМС, а это происходило круглые сутки. Она скрежетала клыками и рычала во сне. Она перегружала себя кружками, а потом жаловалась, как ей тяжело. Она опрыскивала себя таким количеством духов, что могла задохнуться целая деревня.       Соседка назвала не меньше упрёков в сторону Уэнсдей. Они определённо знали друг о друге слишком много. Уэнсдей решила ненадолго отстраниться от всей это ситуации и проникла в библиотеку, спрятанную в катакомбах под школой. Там же оказался и её любимый дядя и они, на пару с правой рукой, взломали сейф, где находился один дневник. Какой-то там дневник охранялся строже, чем книга её предки. Уэнсдей была слишком расстроена ссорой, чтобы задумываться об этом.       В конце концов блондинка вернулась обратно в их комнату, поняв, что без неё Уэнсдей не справиться. В её отсутствие комната была разгромлена, а рука-компаньон едва не погиб, так что она была права. Волчица хотела поклеить клейкую ленту на пол, вновь разделяя их комнату попалам, но Уэнсдей робко сказала, что не нужно этого делать. Её соседка обрадовалась и уже хотела поддеть её, сказав, что брюнетка смягчается, но тут же отбросила эту идею, не желая, чтоб Уэнсдей обратно спряталась в кокон.       Это был один из самых приятных моментов в жизни Уэнсдей. Она уже спокойно выдохнула, но её соседка (видимо, сама испугавшись чересчур сильного сближения) вдруг решила всё испортить — пошла целоваться с тем чёртовым мальчиком-горгоном, а брюнетке сказала, чтоб та шла к баристе (про которого она напрочь успела забыть). Переполняемая злостью, ревностью, обидой, она и направилась прямо к нему. И зачем-то поцеловала — то-ли от любопытства, то-ли в отместку соседке, то-ли потому что надеялась, что сможет забыть про неё и похоронить все свои чувства.       И в тот момент у неё случилось очередное видение, в котором бариста в облике монстра раздирал в клочья их психологиню. Ну просто класс.       А может, её соседка откуда-то знала, кем на самом деле был этот заурядный и ничем не выдающийся мальчик, и потому направила брюнетку к нему? В любом случае, это был хороший сюжетный ход. Дальше было раскрытие антиизгойского заговора с участием их учительницы ботаники, которое привело к тому, что воскресший труп сумасшедшего пилигрима всадил ей кинжал в живот. Её бросили умирать прямо в склепе, так что она могла в спокойной обстановке подумать о своей жизни, до конца которой оставалось всего ничего. Её мысли то и дело возвращались к волчице. Она жалела, что вела себя по отношению к ней так холодно, так отстранённо. Вернись она в прошлое — определённо поступила бы иначе. Не позволила бы себе упустить её.       Уэнсдей морально уже была готова покинуть этот мир. От обильной потери крови она чувствовала лёгкость и приятное головокружение, умирающий мозг выбрасывал в кровь дофамин и серотонин, чтобы сделать процесс смерти более терпимым. Она слышала плач матери, мольбы отца, слышала громкие переговоры врачей над ней, слышала мерзкий писк мониторов прямо возле уха. Предсмертные галлюцинации — эхом отозвалась мысль в её сознании. А потом она увидела свою дальнюю предку, чьи белые одеяния напоминали врачебный халат. Светловолосая девушка, пообещав, что Уэнсдей больше не увидит ту, вошла в неё, исцелив все её раны.       В лесу на Уэнсдей напал тот самый бариста, превратившийся в чудовище. На этот раз она бы точно погибла, если бы её не спасла волчица. Буквально волчица — покрытая шерстью, ростом выше человека, с разноцветным загривком. Уэнсдей узнала в ней свою соседку. Подумать только, она обратилась. Впервые.       Ради неё.       Когда Уэнсдей быстро расправилась с пилигримом и вернулась к выходу с территории Невермора, она увидела блондинку посреди толпы. Всю израненную, в крови и грязи, в одном лишь розовом пальто. Та бросилась к брюнетке и заключила в свои объятия, позабыв о том, что Уэнсдей «не любит» касаний. Уэнсдей отодвинула её от себя, взглянула в заплаканные глаза и только потом ответила на объятия. Если первое объятие было эмоциональным порывом блондинки, то второе — уже обдуманным, хотя и не менее эмоциональным, выбором брюнетки. Она прижимала волчицу к себе, вдыхая её запах, и едва не сходила с ума от мысли, что той ночью могла потерять её.       Именно тогда она поняла, что любит её.       Чем Уэнсдей занималась летом, она вспомнить не могла. То есть, какие-то вещи она могла бы назвать — например, она охотилась на серийного убийцу из Миссури, наконец дописала свою новелллу... И всё?       В их комнате в Офелия-холле её ждал полный хаос. Играла громкая музыка, оборотни бегали по помещению, дрались, скакали по балкам, залезали на стены, пели, выли, орали. Каким-то двум псинам хватило наглости обмениваться слюной прямо на кровати Уэнсдей. А посреди всего этого переполоха стояла её любимая соседка и, очевидно, заигрывала с каким-то идиотом.       Неужели это она позволила всему этому бардаку случиться? Её что, подменили?       — Привет, соседка!       Псины были прогнаны прочь, соседки обменялись новостями о прошедшем лете (Уэнсдей не вдавалась в подробности, для неё этого лета всё так же словно не было).       — Не волнуйся, это не снуд, — эхом отзывался нежный голос волчицы, выделяясь среди всех этих сумбурных воспоминаний.       Она подарила соседке куклу, показала ей свою новеллу. Потом узнала, что у неё, оказывается, есть малолетняя сталкерша, которая каким-то образом делала фотографии, будучи околдованной песнью сирены. Блондинка, узнав о преследовательнице, сразу сказала, что не хочет иметь с этим дела и будет держаться подальше от неё. Так не похоже на неё. Её и вправду будто подменили. И со сталкершей тоже дело было странным — неужели эта миловидная девочка, которую со временем даже волчица перестала ненавидеть и стала с ней дружить, неужели это она подсунула лезвия в карман Уэнсдей, неужели это она дважды пыталась убить блондинку? А каким образом она телепортировалась в коридорах башни Яго?       Уэнсдей явилось очередное видение. О смерти соседки. О котором она предпочла умолчать. В попытке предотвратить смерть волчицы Уэнсдей проникла в психлечебницу, где произошла небольшая стычка, по результатам которой монстр сбежал, а Уэнсдей впала в кому. Хотя она сомневалась, что это можно назвать «комой». Почему-то она чувствовала, что это совсем не похоже по ощущениям на кому, хотя она никогда ранее туда не впадала. Это скорее походило на перемотку времени. Прибыв в Невермор, Уэнсдей столкнулась с невероятно холодным приёмом соседки. Она не могла поверить, что волчица ни разу не навещала её в больнице. А потом та ещё и обвинила её в том, что это по вине Уэнсдей монстр сбежал. Можно было ещё раз пошутить про то, что волчицу подменили, но это действительно выглядело так. Хотя, если так подумать, всю семейку Аддамс тоже как будто подменили — они неожиданно резко начали ссориться, словно превратившись в среднестатистическую американскую семью нормисов. Потом все, как один, забыли про день рождения их маленького пятипалого родственника. Самого руку-компаньона тоже будто подменили — он, ничего не говоря Уэнсдей, разнёс всем членам тайного общества приглашения на собрания. И бабушку Уэнсдей тоже будто подменили — из старой безумной ведьмы, одевающейся в лохмотья, она превратилась в статную, нелюдимую женщину, владеющую похоронной империей и ненавидящую свою семью.       Когда Уэнсдей лежала, закопанная под землёй, она окончательно усомнилась в реальности происходящего. Слишком много абсолютно нелогичных вещей произошло. Их дворецкий неожиданно сменил внешность. Потом мёртвая директриса оказалась её дальней родственницей. Шикарный рояль в кустах, хотя она даже не экстрасенс. Выдуманная аллергия на цвета вдруг стала настоящей. Уэнсдей даже не могла понять, сколько прошло с начала учебого года? Два дня или два месяца? Понятие времени как будто исчезло. Она за пару шагов могла переместиться из Невермора в соседний городок, во временную резиденцию своих родителей, в здешнюю психлечебницу, даже в поместье бабушки. Стоило ей позвать своего дядю и он в тот же день оказывался в школе, а потом с невероятной лёгкостью, безо всяких психиатрических экспертиз попадал в психбольницу... Даже её рыжая сталкерша, по ощущениям, телепортировалась туда и обратно, приведя с собой волчицу. Уэнсдей раскопали и она увидела, что её соседка обратилась. Зачем? Здесь было не больше пятнадцати сантиметров рыхлой земли, а дыхание задерживать она умела на гораздо больший срок. Но блондинка всё равно обратилась ради неё. Утратила человеческую форму лишь из-за опасения, что Уэнсдей может умереть.       Второй раз соседка жертвует собой ради Уэнсдей, а та, по сути, никогда не делала для неё ничего такого же по масштабам. Этот поступок блондинки ударил в голову брюнетке и та снова забыла о всех странностях происходящего, но ненадолго.       В течении одного дня (может и больше, но по ощущениям было именно так) волчица оказалась в Канаде. Уэнсдей вызвала своего дядю, тот сразу же приехал и они отправились на север. Сидя в коляске, она читала дневник своей тёти и у неё случилось новое видение. Седая женщина, пишущая собственной кровью на стене.       «УЭНСДЕЙ, ПРОСНИСЬ»       Когда оно кончилось, Уэнсдей взглянула на проносящиеся мимо них леса, луга и поля и удивилась тому, как нереалистично они выглядели. Как будто мозг пытается визуализировать перемещение в пространстве, но давно забыл, как оно на самом деле выглядит. Они ехали на большой скорости, но Уэнсдей не чувствовала бьющего ей в лицо ветра, не чувствовала запахов дороги, леса, выхлопных газов. Но зато она чувствовала стерильный запах, как в больнице. Кажется, небольшой сквозняк ласкал её щёку, словно здесь было открыто окно. Всё вокруг начало размываться, тускнеть, пока не превратилось в бесцветное ничто.       Уэнсдей раскрыла веки и судорожно вдохнула. Что-то мешало ей дышать — назальный катетер, проникающий через ноздрю в её носоглотку, который она выдернула резким и болезненным движением. Уэнсдей оглянулась — она находилась в больничной палате. Окно было приоткрыто, лёгкий сквозняк колыхал занавески. На ней был надет чёрный медицинский халат. Она посмотрела на свои руки и увидела воткнутые в вены иглы, вокруг которых была запёкшаяся кровь, из капельниц по ним что-то поступало в её кровоток. Она выдернула их, но не совсем удачно — место укола на правой руке стало кровоточить. Уэнсдей попыталась встать, это было больно и тяжело, словно мышцы атрофировались. Она подошла к окну, чтобы вдохнуть свежий воздух. В глаза ей ударил солнечный свет, который она не видела очень давно.       В палату вошла медсестра, Уэнсдей обернулась и увидела лёгкое замешательство на её лице.       — Мисс Аддамс, ляжьте, вам нельзя вставать... — затараторила медсестра, подходя к брюнетке, но та схватилась за инфузионную стойку (тот металлический столб на колёсиках, на котором висит капельница) и стала ей защищаться.       — Не подходи! — выкрикнула Уэнсдей, размахивая импровизированным оружием. Весь её вид демонстрировал агрессивность. Медсестра послушно отошла.       — Мистер и миссис Аддамс! — выкрикнула она, выходя в коридор.       В помещение вошли Мортиша и Гомес. На их лицах отражалась радость, смешанная с удивлением.       — Моя маленькая смертельная ловушечка, ты вернулась... — прошептал отец, по чьему лицу потекла одинокая слеза.       Уэнсдей выронила своё оружие на пол. К ней подошли родители и заключили её в свои крепкие объятия. Та не ответила взаимностью, она стояла с широко раскрытыми глазами, пока предки её обнимали. Наконец, они соизволили её отпустить. Лица их были мокрыми от слёз.       — Где... где Энид? — спросила Уэнсдей. В её голове ещё стоял лёгкий туман.       — Кто? — удивилась Мортиша.       — Энид... Синклер... — произнесла Уэнсдей это имя, пробуя его на языке. Говорить его вслух впервой было так непривычно. Уэнсдей резко сдвинулась с места и быстрым шагом пошла к выходу. — Мне нужно в Невермор!       — Что за Невермор, милая? — Мортиша удивилась ещё сильнее.       Уэнсдей остановилась, как вкопанная. Медленно она повернулась к родителям, смотря на них недоумевающим взглядом.       — Что произошло, мама? — тихо спросила она, боясь, что её догадки могут подтвердиться.       — Моя дорогая... — мать подошла к ней и положила руку на щеку. — У тебя случился эпилептический припадок в школе. Ты упала и ударилась затылком об пол. И впала в кому.       — У меня эпилепсия? — неверяще спросила Уэнсдей, нахмурив брови.       — Нет, скорее всего. Но очень редко такое происходит. Из-за переутомления, например. Ты пролежала в коме две недели, тебе нужно восстановление.       — Сколько... — Уэнсдей произнесла одно слово и почувствовала, как резко в её лёгких кончился воздух. Может, это шок, а может, мышцы атрофировались. — Сколько мне лет?       — Тебе пятнадцать, дорогая, — Мортиша грустно улыбнулась. — Тебе и вправду лучше прилечь.       Восстановление после сотрясение заняло пару недель. За время комы мышцы Уэнсдей атрофировались на десять процентов от первоначальной массы, их восстановление тоже заняло какое-то время. Сложнее всего было в психологическом плане. Эти два года в коме оказались лишь двумя неделями.       — Энид. Синклер, — вслух повторяла Уэнсдей, стоя перед зеркалом. Перед её глазами всё ещё стоял образ той несносной блондинки, которая привнесла красок в её жизнь, и эти краски её больше не раздражали. Иногда она задумывалась, правильно ли запомнила имя или выдумала его.       На самом деле, до Уэнсдей далеко не сразу дошло, что же всё-таки произошло. Но когда она поняла, что всё, произошедшее в Неверморе не было правдой...       Это было не по-настоящему.       — Нет, нет, нет, нет, нет... — она села на корточки и схватилась за волосы, едва не вырывая их. Она не хотела в это верить.       Этого не может быть, не может, не может... Это не могло быть просто сном, галлюцинацией. Невермор, Офелия-холл, Кубок По, Джерико, хайд, Крэкстоун, Гуди... Энид, волчица, которая обратилась, чтобы спасти её... Всё это не может быть вымыслом!       — Не может! — прокричала Уэнсдей, разбивая кулаком зеркало.       Когда истерика прошла, Уэнсдей всё же решила отправиться на поиски Энид. В школу она не вернулась, она всё равно была гораздо умнее любого ребёнка её возраста. Помочь Уэнсдей согласился её любимый дядя Фестер. Начать поиски было решено с Джерико. Всего в США было три населённых пункта, один из них как раз находился в Вермонте, недалеко от Берлингтона. Правда, когда Уэнсдей приехала туда, она была немного разочарована — по размерам он и близко не походил на то, что она видела в коме. Здесь не было статуи Крэкстоуна, не было никаких школ для изгоев поблизости. Кстати, о Джозефе Крэкстоуне — как оказалось, не было никакой информации о первом колонисте с таким именем, так же, как и не было сведений о стычке между колонистами и изгоями, закончившейся локальным геноцидом (хотя это дело разумеющееся, учитывая склонность американцев к сокрытию истории). Поиски в семейном архиве привели к открытию — никакой Гуди Аддамс у них в роду тоже не было (хотя Гуди — это, скорее всего, не имя, а прозвище). Решив, что клан тоже скрывает тёмные страницы своей истории, Уэнсдей обратилась к своей матери, но и та знать не знала ни о какой предке с таким именем или прозвищем. Тогда Уэнсдей отправилась на поиски Синклеров, но в Сан-Франциско (и вообще на обоих побережьях) стаи оборотней с такой фамилией не было. Действительно, с чего бы оборотням, которых вот уже второе тысячелетие преследуют христиане, носить фамилию в честь христианского святого? Уэнсдей решила искать нужного ей человека в школах для изгоев, а учитывая, что изгойские школы не были склонны публиковать информацию о своих учениках в открытом доступе, Уэнсдей пришлось посетить каждую. В США, Канаде, Мексике, даже в Европе. Немаленькое количество — несколько сотен. Она потратила на это два года и достигла того возраста, который, она думала, был у неё в коме. Но ни в одной школе она не нашла и близко похожую девушку. Тогда она предположила, что Энид может вообще не быть изгоем. И стала искать всех с таким именем.       — Здравствуйте, это Национальная база данных пропавших без вести по Восточному побережью? Я ищу одного человека. Энид Синклер. Энид. Через «Д». Восемнадцать лет? Отлично, а где она проживает? Во Флориде? Афроамериканка?..       — Здравствуйте, это Национальный архив Великобритании? Я бы хотела получить информацию по одному человеку, надеялась, что у вас остались результаты переписей населения. Энид Синклер. Пол женский. Есть такая? А в каком году она родилась? Тысяча девятьсот тридцать второй?..       — Здравствуйте, Американская ассоциация поиска людей? Я ищу одного человека, Энид Си... Синклер, верно. Сколько у вас людей с таким именем? А в возрасте до двадцати... пяти лет есть? Ясно...       — Федеральное бюро расследований? Мне нужно найти информацию об одном человеке. Точнее, человека по информации. Как нет? Почему? Я могу заплатить. Больше вашего годового оклада. Нет, подождите... Дьявол!       — Офис клерка судебного округа Сан-Франциско? Здравствуйте. У вас есть записи о человеке по имени Энид Синклер? А если поискать? Так-то лучше. Ей восемнадцать лет, верно? А, это мужчина...       — Здравствуйте, Бюро статистики жизнедеятельности Орегона? У вас нет сведений о человеке по имени Энид Синклер, женщина, возраст от пятнадцати до двадцати пяти лет? Есть? Где живёт? Уже мертва? Ясно...       Она обзвонила, кажется, все национальные, региональные, церковные архивы, морги, государственные офисы записи актов, местные справочные службы, библиотеки, проверила все телефонные книжки, которые только нашла. Она в своих поисках выходила за пределы Северной Америки. Она выдвигала теории, что Энид Синклер могла жить не в её эпоху и исследовала информацию о давно умерших людях. Она даже воспользовалась интернетом. Всё без толку.       Уэнсдей потратила немало времени на то, чтобы обуздать свой дар экстрасенсорики. Как только ей это в достаточной мере удалось (не без помощи Мортиши), она пошла искать среди мёртвых. И не нашла. У неё было три теории на этот счёт:       Энид Синклер на самом деле зовут не так (но этот вариант был отметён сразу. Ведь важно было не столько точное знание имени, сколько представление о личности, а ещё лучше — умственная близость, схожесть складов ума).       Энид Синклер никогда не существовало.       Энид Синклер не умирала.       Понятное дело, Уэнсдей зацепилась за третий вариант. Она пошла за помощью к бабушке (как же всё таки приятно было видеть Эстер старой ведьмой, а не меркантильной бизнесвумэн), чтобы та сделала заговор на поиск живых людей. Но сколько бы ритуалов они ни проводили, сколько бы крови ни проливали, к каким бы потусторонним сущностям не обращались, ничего не удавалось.       Уэнсдей отчаялась. Потеряла надежду. Но только на время. Она слишком хотела найти Энид, поэтому не могла позволить себе опустить руки. Она попробовала отодвинуть эмоции в сторону (за последнее время она вообще стала чересчур эмоциональной) и задействовать логику. Допустим, в этой Вселенной Энид не существует (только одна мысль об этом причиняла боль). Но что, если она существует в другой?       Какие вообще существуют порядки мультивселенных? Ну, существует так называемая видимая вселенная, чей размер обусловлен тем, что скорость расширения Вселенной превышает скорость света. За пределами одного пузыря видимой вселенной находится пузырь другой видимой вселенной. А если размер видимой вселенной ограничен и количество вариантов конфигураций атомов в конечном пространстве тоже ограничено, то из этого следует, что где-то есть вселенная, точь-в-точь повторяющая эту. Это при условии, что сама Вселенная (с большой буквы), которая вмещает все видимые вселенные, бесконечна. А ещё из этого следует, что где-то есть вселенная, которая повторяет эту с небольшими отличиями. Делов-то! Нужно каким-то образом найти вселенную, где существует Энид Синклер, но не существует Уэнсдей Аддамс, и попасть туда, преодолев скорость света и пересекши бесконечное расстояние! Нет, нужен вариант реалистичнее.       Есть также теория о мультивселенной, существующей не в рамках пространства, а времени. И так, допустим, что наша Вселенная, появившаяся в ходе Большого взрыв, рано или поздно погибнет. Допустим, после гибели Вселенной произойдёт новый Большой взрыв и возникнет новая Вселенная. Допустим, время будет идти бесконечно, а значит, число таких итераций Вселенных тоже бесконечно. А раз число конфигураций атомов ограничено, то в какой-то момент Вселенные начнут повторяться. Точь-в-точь или с небольшими различиями. Звучит проще простого — прождать бесконечное количество времени до того, как появится Вселенная, в которой существует Энид Синклер. В отличии от предыдущего варианта, этот теоретически можно реализовать, но на практике...       Существовали теории о мультивселенных гораздо более глобального и непостижимого человеческому уму порядка, но дальше размышлять о них — тратить драгоценное время.       Порой Уэнсдей посещали мысль о том, чтобы сдаться. Покончить с собой. Может, после смерти она переродится в той самой вселенной, где сможет быть вместе с Энид и там обретёт своё счастье? Нет, так нельзя. Сдалась бы Энид на её месте?       Что бы сделала Энид?       Бинго! Чтобы найти Энид, нужно думать, как Энид. Движимая этой мыслью, Уэнсдей отправилась в магазин одежды, где купила себе самых ярких шмоток. Но она не просто покупала наобум всё вырвиглазное, она старалась узнавать, что сейчас в моде. Вышло довольно стильно. Также она научилась делать яркий, но сдержанный макияж. Потом пошла в Диснейленд, надела на себя ушки Микки Мауса, прокатилась на разных аттракционах и наелась сладкой ваты. Она обновила интерьер своей комнаты — поклеила обои в розово-зелёную полоску, накидала туда разных плюшевых игрушек (особенно ей понравились жуткие, но милые хагги-вагги и лабубу) и развесила постеры с разными поп-исполнительницами. Её семья даже подумала, что Уэнсдей заболела или вообще сошла с ума! Но ни у кого из них и в мыслях не было запирать Уэнсдей в психлечебнице, ведь Аддамсы — это про принятие странностей. Кстати о музыке, Уэнсдей помнила, что Энид какое-то время нравились корейские бойзбэнды, но она при всём желании не могла заставить себя слушать этих смазливых мальчиков, которых обвиняли не в самых хороших вещах. Ей больше по душе были женщины-исполнительницы из Америки и Европы. Как-то раз она пошла на концерт одной из них. И хоть она до смерти ненавидела большие столпотворения и громкую музыку, вдруг она нашла бы там Энид? Нет, её она там не нашла, зато она нашла кое-что, чего ей уже давненько не попадалось.       Зацепка.       Исполнительница, на концерт которой пошла Уэнсдей, была известна под сценическим псевдонимом «Леди Гага». Когда Уэнсдей взглянула на её лицо, её сразило мощнейшее чувство дежа вю. Она вспомнила, где её видела. В коме. Это была Розалин Ротвуд.       Но совпадение ментальных профилей Розалины Ротвуд и Стефани Джерманотты было не большим, чем у двух случайных людей. Уэнсдей проверила это с помощью своей матери, сильной экстрасенсессы, и бабушки, древней ведьмы. Сходство было внешним и только. Но у неё было чувство, что она видела её где-то раньше, до этого. Уэнсдей, используя деньги и связи своей семьи, купила у частной лаборатории каких-то там исследований мозговой деятельности небольшое количество препарата из группы веществ, известных под обобщённым названием как мнестики. Мнестик — препарат, который предотвращает или обращает вспять процесс потери воспоминаний, по механизму своего действия противоположен амнезиаку. Конкретно этот, который приобрела Уэнсдей, должен был ей помочь вспомнить давно забытые эпизоды из детства.       И ей это удалось. Сидя в своей комнате (которой Уэнсдей вернула первоначальный мрачный облик, да ещё и вдобавок наглухо закрыла окна и выключила свет, чтоб как можно меньше напрягать мозг), рядом со вскрытой упаковкой мнестика и пустым шприцом, она предавалась воспоминаниям, которые всплывали на поверхность из глубин подсознания. Многочисленные эпизоды совсем не детских издевательств над Пагсли, кражи и грабежи вместе с Фестером, уроки фехтования от отца, сеансы кровопускания и ядоукалывания с матерью, отдых в кишащей змеями ями, спячка в одной берлоге с гризли, смерть Нерона... Давно забытые воспоминания открывались заново, а те эпизоды, что она ещё помнила, становились ярче, словно она проживала их в реальном времени. Среди всего этого вороха не самой нужной информации она зацепилась за что-то. Ей три года, она сидит перед старым чёрно-белым телевизором, которые давно перестали выпускать, и пытается поиграться с духами умерших, вызывая их через экран. Но у неё ничего не получается, лицо прапрапрабабушки меркнет, антенна ловит сигнал от спутника и на экране появляется Леди Гага, выступающая на сцене со своим новым хитом.       K-kinda busy, k-kinda busy       Sorry, I cannot hear you, I'm kinda busy       Уэнсдей упорно отказывается правильно воспринимать текст и вместо последнего слова слышит своё имя.       Кажется, она неправильно рассчитала дозировку и ей начинают являться фрагменты из возраста до двух лет. Но в этом возрасте мозг ребёнка ещё не умеет формировать воспоминания, поэтому вместо нормальных обрывков памяти она видит разнообразные эмоции (в основном, правда, холодные) и монотонные цвета, которые воспринимаются не только глазами, но и буквально всеми органами чувств одновременно. Голова начинает жутко болеть, в задние стенки глазных яблок как будто бы воткнули сотни раскалённы игл. В инструкции о таком ничего не было сказано. Уэнсдей наощупь ползёт к тумбочке, находит там пузырёк с ядом, набирает шприц и вводит себе в вену. Она надеется, что ретроградная амнезия, вызванная повреждением мозга, будет нейтрализована действием мнестика.       Уэнсдей впервые была благодарна Пагсли за то, что тот вошёл в её комнату без разрешения. Он обнаружил её без сознания, задыхающуюся в луже собственной рвоты. Её спасли, врачи прочистили ей организм, не обошлось и без бабушкиных настоек с жутким запахом. Ей строго-настрого запретили приём препаратов, воздействующих на мозг, и каких-либо ядов вообще. По крайней мере, в ближайшее время. Пожалуй, от её нового разноцветного лука тоже можно избавиться и вернуться к привычному похоронному образу.       Этот смертельно опасный эксперимент не прошёл даром. Уэнсдей предположила, что внешний облик Розалины Ротвуд не был придуман с нуля, а возник из подсознания, из давно забытого детского воспоминания. А это значит, что внешность Энид Синклер тоже не была придумана её коматозным мозгом. Впервые у неё появилась надежда. Уэнсдей видела Энид раньше и теперь должна вспомнить, где.       Но для начала она планировала прийти в себя после этого странного периода в жизни, когда она носила розовое. С этой целью она пришла на городское кладбище, выкопала для себя могилу глубиной в три метра, заплатила бездомному, чтоб он закопал её, и легла в гроб. Замедлив свой метаболизм до околоанабиотического состояния, она пробовала размышлять, а когда ничего дельного в голову не пришло, она стала медитировать. И случайно выпала в транс, где её встретил один из не-жильцов этого кладбища.       — А я уж подумал, это мою жёнушку прежде времени похоронили! — ухохатываясь, говорил призрачный дедок своим хриплым голосом, отдающим эхом. — Хрен там, она и тебя, и твоих детей переживёт! Кстати говоря, ты, голубушка, на частную территорию вторглась, так-то. Тут в паре футов моё тело лежит-догнивает. Но я на тебя не сержусь, чую, хреново тебе. Рассказывай, что случилось.       И Уэнсдей поведала этому незнакомцу всё. Что она ищет любовь всей своей жизни, но ни среди живых, ни среди мёртвых её найти не удаётся. Рассказала, какую тоску и даже отчаяние она испытывает. Не стала таить от своего неживого собеседника эмоций, всё равно духи их чувствуют, да и не хотелось ей беспокоиться сейчас о своей репутации, тем более перед тем, кого она видит в первый и последний раз.       — Да уж, попала ты, внученька, — молвил дед, поглаживая свою длинную призрачную бороду. — Но не задумывалась ли ты, что вместо того, чтобы искать свою суженую, тебе стоит дать ей самой найти тебя?       Эта мысль стала для Уэнсдей таким откровением, что она резко вылетела из транса, попыталась встать и ударилась лбом о крышку гроба. Как только ей удалось выбраться (на эмоциях она забыла взять с собой хоть какие-нибудь инструменты, поэтому копать землю пришлось голыми руками), она сразу же помчалась домой просить бабушку о помощи.       — Ритуал призыва?! — ужаснулась Эстер. — Не кого-то конкретного, а чёрт-те знает кого??? Зная лишь предположительное имя, внешность и примерный ментальный портрет?! И ты даже не знаешь, жива она или мертва?!! Это же полное безумие! Ты понимаешь, как опасно это может быть?! Мы ведь созовём всех потусторонних тварей, которые желают полакомиться нашими душами!       — Бабушка... — начала Уэнсдей, думая, как её убедить.       — Я в деле!       Это, наверное, должен был быть самый необычный ритуал из всех, что вообще когда-либо совершались в истории. Наврядли ещё какая-либо ведьма делала в прошлом или сделает в будущем такое. Во многом потому, что этот ритуал бессмысленен и абсурден. Отбросить естественную астральную маскировку, истончить барьер между миром мёртвых и живых и созвать на себя вообще всех обитателей иных планов — от простых неупокоенных душ и любопытных призраков до хтонических чудовищ, надеясь, что среди тех, кто откликнется на зов, будет нужный человек. А ведь этот зов должны будут слышать и кто-то из живых, кто примерно подходит под нужные характеристики... Ох, и паники же это вызовет по всему миру!       И хоть сбор требуемых ингридиентов был занятием нелёгким (чего только стоит сырая, девственно чистая астральная энергия, на которой ещё нет отпечатка чьей-либо души и которую можно достать разве что у зарождающихся эмбрионов), основную сложность представлял сам процесс, который требовал недюжинной силы и мастерства ведьмы.       Ритуал проводили прямо в особняке, ведь чем опаснее — тем лучше. Было много крови. Со вторженцами дрались не на жизнь, а на смерть. Особняк был основательно разрушен. Полный хаос. Из-за того, что призыв не был обращён к кому-то конкретному, на зов слетелись все, кто мог его услышать. Мертвецы, прознав про дыру в мир живых, устремились туда. Обитатели иных миров, путешествующие между измерениями, не остались в стороне. Мифические существа, сводящие с ума своим криком, пытались похитить души. Когда все атаки были отбиты, к особняку стеклись массы живых людей, которые сами не знали, зачем они сюда пришли, но чувствовали, как это место их манит. Но среди всех этих гостей не было единственной, которая была нужна. Энид.       Опять ничего не получилось. Семья пыталась утешить Уэнсдей, но та и слушать ничего не хотела. Нужно было продолжать поиски.       Что бы сделала Энид?       Может, Уэнсдей неправильно мыслила, когда задумалась об этом в первый раз? Что, если нужно подойти к вопросу не с точки зрения человеческой стороны Энид, а животной?       Уэнсдей ушла в лес. Абсолютно без ничего. Даже без одежды, полностью нагая. Отправилась на север, в сторону Канады. Питалась лесными ягодами, кореньями, ядовитыми грибами, разоряла ульи ради мёда, голыми руками убивала животных и ела их сырую плоть. Пугала незадачливых охотников. Демонстрировала своё превосходство среди волчьих стай. Сгоняла оборотней с насиженных мест. Общалась с бобрами. Снова впадала в спячку в обнимку с гризли. Переоткрыла огонь и переизобрела колесо. Выла на луну. Даже подумывала найти способ превратиться в волка, но не решилась. Сходила до Аляски. Вышла к поселениям инуитов. Ненадолго забыла человеческую речь. Пробыла в таком состоянии два года, но потом ей надоело и она вернулась домой.       Её посетила следующая мысль — если Энид не существует, что, если попробовать её создать? Эдакого гомункула. Но эта мысль сразу же показалась ей слишком жуткой даже для неё. Уподобить себя творцу... Это стало бы попиранием всех мыслимых и немыслимых законов мироздания, а также полным неуважением к памяти Энид.       Когда Уэнсдей находилась в своём «животном» состоянии, она как-то раз вышла к водам Тихого океана и увидела недалеко от побережья маяк. Она вспомнила об этом и её вдруг осенило. Неправильно она делала, когда совершала ритуал призыва. Уэнсдей должна стать для Энид не бьющим в набат колоколом, а светом маяка.       Нужно сделать так, чтобы блондинке не составило труда найти её, когда та сама этого захочет. Поэтому Уэнсдей вернулась к писательству. К двадцати пяти годам она уже стала авторкой бестселлеров с мировым именем. Глобализация сделала своё дело — её романы можно было встретить на полках книжных магазинов от Чьяпаса до Лесото, Армении до Бурятии. Уэнсдей заключила выгодный контракт с издательством. Устраивала автограф-сессии, с неохотой давала интервью. Не забросила она и свою музыкальную карьеру. Талантливая виолончелистка вместе с оркестром давала гастроли по всему миру. У Уэнсдей появилась своя страница на Википедии. Ей посвящали песни. Она до сих пор помнила свой шок, когда услышала по радио своё имя в контексте чернеющих от оргазма глаз. У неё появилась собственная армия обожательниц-лесбиянок самого разного возраста. Её звали на свидания, её сталкерили. Чёрт знает, у скольких людей с ней развились парасоциальные отношения. Уэнсдей определённо вписала своё имя в историю.       Но вот ей исполнился уже третий десяток лет, а Энид так и не объявилась. Уэнсдей наглухо ушла в книжный эскапизм. Какие-то события для своих книг она заимствовала из произошедшего в коме. Детективная линия плавно сменилась романтической. Сыщица Вайпер и её молодая помощница Эвелин прошли долгий путь от врагов к возлюбленным, первая яростно отрицала свои чувства, а вторая считала себя недостойной коллеги. Но в ходе смертельно опасного противостояния с мафиозно-политическим преступным тандемом, который постоянно пытался помешать их отношениям, девушки спасли друг друга, рискуя своими жизнями. Поженились, победили многих врагов, даже завели себе приёмную дочь...       Сердце Уэнсдей невыносимо болело, пока она печатала о жизни, которую ей не суждено было прожить. Она снова задумывалась о суициде. И не один раз. Но она дала обещание Энид, что дождётся её. А она не из тех, кто нарушает данное слово. И пусть той, кому оно было дано, скорее всего, не существует на этом свете...       Уэнсдей утратила волю к жизни. Она существовала лишь по инерции. Лишилась остатков эмоций, уподобилась роботу. Эмоций лишились и её книги, не говоря о музыке. Читатели были разочарованы, продажи упали, издательство прекратило с ней работу. Но всё ещё оставались преданные поклонники, которые выросли на её книгах. Они подсаживали своих детей на сагу о Вайпер де ла Муэрте, взращивая новое поколение фанатов. Уэнсдей даже не пришлось ничего для этого делать, она вообще перестала писать.       В честь своего юбилея — сорок лет — она устроила очередную автограф-сессию в книжном магазине какого-то захолустного городка. Народу пришло, мягко говоря, негусто — жалкие два десятка. Все они подходили к ней по очереди, желая получить роспись своей любимой писательницы на обложках старых, потрёпаных книг, некоторым из которых было уже больше десяти лет.       — Я обожаю Ваши книги! — жизнерадостным тоном пропела какая-то девушка, на которую Уэнсдей даже не удосужилась взглянуть, и пододвинула ей книгу. — Мои родители — тоже Ваши большие фанаты, это они привили мне любовь к хорошей литературе! Они читали мне «Вайпер» перед сном, так что я, считайте, с молоком матери это усвоила!       Брюнетка, на покрытом маленькими морщинами лице которой было абсолютно отсутствующее выражение, взяла книгу, встряхнула ручку (не то, чтобы в этом была необходимость, скорее привычка) и поднесла её к заглавной странице.       — Для кого? — спросила она устало.       — Э-э, для меня.       — Так и писать — «для меня»?       — Ой! — незнакомка почему-то рассмеялась, наверное, из-за этой оплошности, хотя для Уэнсдей не было ничего смешного. — Э-э, да, то есть, не так, конечно. Меня зовут...       Уэнсдей вздохнула и подняла взгляд на эту девушку, которая отнимала её время. Она сощурила глаза, в которые как будто ударил солнечный свет, хотя окна в помещении были зашторены. Пригляделась и вспомнила.       Вспомнила, где видела это лицо. Её первое видение случилось в девять лет. Она была слишком мала, чтобы понять, что именно она видела. Незнакомое помещение, вокруг книги, непонятные люди. И эта девушка. Молодая, лет двадцати, с лучезарной улыбкой, которую она безвозмездно дарила этому миру, с нежным голосом, который был подобен сладкому мёду шершней-убийц, с ярко-голубыми глазами, в которые хотелось нырнуть и утонуть, со светлыми волосами, в которые хотелось уткнуться носом и вдыхать её запах, с волнистыми прядями, выкрашенными в нежные розовый и голубой цвета. Увидев всего раз, её нельзя было забыть. То самое солнце, которого так не хватало в жизни Уэнсдей.       — ...Энид Синклер.