Особенное для особенного

Не вполне понимая, куда они приехали и зачем, Дикон поспешно шел за Арно. Тот уверенно шагал вперед через залы и коридоры, словно бывал в этом доме не раз. Когда они вошли в одну из гостиных, высокая худолицая женщина с крепко затянутыми в корсет грудью и талией развела руками: — Как я рада видеть вас, Ваша Милость, — вслед за ней с диванов поднялось с десяток девушек. Они присели вместе с ней, шурша юбками. Арно обменялся с женщиной улыбками. Закончив с любезностями, она вопросительно глянула на Дика: — Ваша… — Светлость, госпожа Асцелина, — дружелюбно подсказал Арно, прежде чем Дик сумел раскрыть рот. В комнате полной дам, с большим любопытством рассматривающих его, он не на шутку смутился и растерялся, а еще — почувствовал себя лишним, теперь совсем ничего не понимающим, теряющимся в догадках. — Ваша Светлость, — госпожа Асцелина любезно улыбнулась ему, присаживаясь еще раз. Девушки сделали то же самое. Не зная на кого глядеть, Дикон скупо кивнул, приветствуя всех и никого конкретно. Внезапно на глаза попался желтый бант, закрепленный на декольте одной из дам — и Дик сейчас же догадался о том, среди какого общества ему довелось находиться. Он чуть было не поперхнулся слюной, никогда не думая, что найдет себя в присутствии дам с сомнительной репутацией и испорченными нравами. Какая возмутительная неприличность! В один шаг оказавшись рядом с Арно, Дик подхватил его под локоть и, под удивленными девичьими взглядами отводя в сторону, зашипел: — Арно, ты потерял разум?! Это же дом удовольствий. Зачем ты меня сюда привел? — Для тебя это дом обучения удовольствиям, — тихо отозвался Арно, цепляясь за его руку. — Довольно сидеть за книгами. Ни одна из них не научит обращаться с телом любовника так, как это сделает та, кто практикует искусство любви. Поверь, даже такой привереда, как Эстебан, останется доволен и будет благодарен. Поймав на себя взгляд светленькой и очень хорошенькой прелестницы, Дик покраснел и наклонился к Арно: — Это грязь и стыд. Держи ложе свое нескверно, — обратился он по памяти к Эсператии. — Я же хочу помочь! — шепотом воскликнул Арно. — Хотя бы один из вас должен понимать, что делает. В лучшем случае Эстебану просто не понравится, в худшем — ты можешь его поранить. — Такому не обучают, — слабо возразил Дик. Мысль о том, чтобы причинить Эстебану боль в таком нежном месте не на шутку встревожила. — Почему же? Меня вот обучили, — парировал Арно. — Хотя я тоже по-началу сопротивлялся, когда Эмиль привел меня сюда в первый раз. Все не так уж плохо, поверь мне. Эти дамы весьма… деликатны. И не болтливы, если ты переживаешь за свою репутацию. — Я не переживаю, потому что опускаться до такой грязи не намерен. Дик хотел развернуться и уйти — грубо, не попрощавшись, но Арно удержал его, хватая за запястье, больно сжимая, и, почти не размыкая рта, проговорил: — Не глупи. Книги — это одно, а живое тело — другое, тем более, э-э-э, отличное от твоего. Тут надо знать подход. Здесь тебя научат. Захлебываясь словами, Арно еще много чего наболтал, и каким-то неведомым образом Дикон позволил себя уговорить. Вернувшись обратно к дамам, вновь присевшим перед ними, Арно затараторил: — На первый раз я бы советовал остановить свой выбор на Люсиль, — вперед вышла светловолосая дама, вполне симпатичная, но явно значительно старше их двоих, — она знает все и обо всем, но выбор, конечно за тобой. — Можете посмотреть поближе, сударь, — произнесла госпожа Асцелина — Кого вам подозвать? Замявшись, Дик стеснительно отказал: — Никого. Пусть будет Люсиль. Хлопнув по плечу, Арно радостно сказал: — Вот и славно. Тихо шурша юбками, Люсиль подошла к нему и, по дружески взяв за руку, увела в отдельную комнату, как Дик предположил, со всем необходимым для… действа. Там она усадила его на кровать, а сама забралась на колени и легко поцеловала в губы. Отчаянно краснея, Дик придержал ее за талию, совершенно не зная, куда девать руки. Если бы его целовал Эстебан, он бы положил их на ягодицы, сжимая и одновременно притягивая к себе вплотную. А тут… он просто не знал, как быть, тем более, все это ощущалось до боли неправильно, так, словно Эстебана он бессовестно предавал. А тот ведь был особенным. Таким невероятно особенным для него — и сам по себе. Словно насквозь пронзенный клинком, Дикон дернулся и, отвернув голову, жестко сказал: — Нет, не надо, — и крепко обхватив даму за тонкие, непривычно хрупкие запястья, отстранил от себя. — Не надо. — Сударь, — шепнула она, растерянно хлопая глазами, — я знаю, что юность покинула меня, но я довольно искушена. Позвольте мне проявить свои таланты. Отчаянно краснея, Дикон покачал головой: — Вы тут не при чем, Люсиль. Я не нуждаюсь в ваших… услугах, в вашем теле. Однако, — он прикусил губу, задумываясь, — я был бы признателен, если смогу обратиться к вам за советом. — За советом? Ко мне? — Люсиль слегка вскинула брови, но, быстро с собой совладав, учтиво проговорила: — Разумеется, сударь. Чем могу быть вам полезна? Она легонько повела руками, словно ей было неудобно или даже больно от того, что Дик их сжимал, но не пожаловалась — ничего больше не сказала. Опомнившись, Дикон тут же разомкнул пальцы, неловко извинился и робко пробормотал: — Если вы так искушены в своем мастерстве, как говорите, то, прошу вас, поделитесь со мной знаниями. Расскажите мне о том, как сделать все правильно. — Рассказать? — куртизанка задумчиво поглядела не него. — Да. У вас есть бумага? — Дик слегка приободрился. — И перо. И чернила. Я бы хотел делать пометки, если вы не против. Люсиль, казалось, опешила. Несколько мгновений она молчала, потом переспросила: — Пометки? — Чтобы не забыть значимые детали. Она вдруг нежно улыбнулась и, ласково погладив по щеке, прошептала: — Как же ей с вами повезло, сударь. Дикон потупился. Хотел поправить, мол не ей, а ему, но решил, что не стоит. Не к чему болтать о таком. Куртизанка тем временем легко вспорхнула с его колен, подошла к письменному столу и, вынув из ящика бумагу, перо и чернильницу, жестом предложила сесть.

***

Разузнав все до последней мелочи, Дик, вспотевший, с пересохшим ртом, горящими щеками, но воодушевленный полученными знаниями, спрятал на груди исписанные листы и, нежно попрощавшись с Люсиль, в одиночестве покинул дом удовольствий. Арно дожидаться не стал, тот, если полагаться на слова госпожи Асцелины, не покидал их раньше утра. Забрав из конюшен Сону, Дик сорвался в маленький особняк, расположенный в Старом городе на одной из уединенных, поросших зеленью улочек. Никто из обитающих в нем слуг уже давно не удивлялся, когда Дикон навещал хозяина в ночи или гостил в его спальне по несколько дней кряду. Эстебан же был только рад его компании: став оруженосцем, он жил один за исключением узкого круга личных слуг. После выпуска из Лаик отец подарил ему особняк, потому как, исходя из его анатомических особенностей, не одобрял совместного проживания с новоиспеченным эром. Оставив лошадь конюху и проскользнув в дом мимо зевающей служанки, Дик поднялся наверх, в комнаты Эстебана. Но там, несмотря на довольно поздний час, его не оказалось. Дик торопливо прошел в кабинет. Сидя за столом, Эстебан что-то усердно писал и, кажется, даже не заметил, что в комнате был больше не один. Стараясь не напугать, Дикон негромко позвал его по имени. Тот вздрогнул и обернулся. Сонные глаза тут же приняли удивленное выражение, а потом радостно засияли. — Я не ждал вас сегодня, — оживляясь, улыбнулся Эстебан. Но, отложив перо, оценивающе оглядел с головы до ног: — Надеюсь, вы в добром здравии и ничего не случилось. Выглядите встревоженным. — Я здоров, попросту очень сильно хотел вас видеть. Спешил и потому, — Дик смущенно развел руками, — выгляжу как есть. — Поразительно. Случилось соскучиться? — Очень. Подойдя к нему, Дик склонился, целуя в лоб, как родного, а потом в требовательно подставленные губы. Эстебан игриво ткнулся в рот языком, точно дразнясь. — Отчего вам не спится? — прошептал Дик, выпрямляясь. — Поздно. Утомленно вздохнув, Эстебан обернулся к столу, обводя его рукой: — Разбираю бумаги эра Людвига. Он точно годами их копил и ждал меня, чтобы в один мрачный день вручить их, как ничего не подозревающему дальнему родственнику проклятое наследство. Я в полном отчаянии, Ричард. — Могу я что-то сделать? — спросил Дик, искренне сочувствуя. Сам он терпеть не мог бумажную работу, но ради Эстебана был готов взять часть на себя. — Чем-то вам помочь? Улыбнувшись, Эстебан погладил его по руке: — Да. Идите в купальни, а я как раз закончу с этой стопкой, и ляжем спать. — Вы уверены, что точно не нуждаетесь в помощи? — Уверен, — твердо произнес Эстебан. — Идите. Увидимся в спальне. Дику осталось только подчиниться — Эстебан ненавидел, когда его не слышали, а слова (из-за той же особенности) не воспринимали всерьез, относясь, как к лепету девицы. Многие знали о нем и не упускали возможности этим попрекнуть. В такие моменты чувствуя бессильное унижение, Эстебан бесился, злобствовал, изящно принижал оппонентов словами, а со совсем непонимающими даже дрался. Удар у него был хорош. Дик узнал это еще до того, как разобрался в его главной особенности. Вышло это, как полагалось, в Лаик. Проявляя друг к другу нездоровый интерес, они соперничали и грызлись, как два молодых, вступающих в зрелость волчонка. А потом как-то так вышло, что они оказались на полу посреди класса, пыхча, толкаясь, наминая друг другу бока, животы, и у Дика… Создатель, с ним случился конфуз. В плотном клубке Эстебан ощутил определенного свойства твердость и тяжесть почти сразу и, глянув испуганно, вдруг так разозлился, что несколько раз со всей силы приложил спиной об пол, а затем слетел с Дика, как ошпаренный. После этой внезапной вспышки гнева разболелся затылок и слегка закружилась голова. Тяготы эти были не смертельны, но неприятны, и преследовали Дикона весь вечер, потому в купальнях он остался последним. Когда в мутном зеркале внезапно мелькнула тень, Дик вздрогнул и резко обернулся, готовый драться с тем, что пришло по его душу. — Что вы здесь делаете? — удивленно спросил он вместо удара. Эстебан стоял перед ним, обернув полотно вокруг бедер. Обычно они никогда не виделись в купальнях, тот по каким-то причинам мылся отдельно. Дик с завистью думал, что он платил Мышам ради минут уединения. — Нравлюсь ли я вам внешне, унар Ричард? — неожиданно процедил Эстебан так, словно Дикон уже успел его оскорбить. — Отвечайте честно. Если вы соврете, я пойму. Залившись краской, Дикон поглядел в пол, который слегка плыл перед глазами, затем, покраснев еще сильнее, смущенно прикрыл ладонями пах. Испугавшись, он позабыл о наготе, но теперь осознав ее, поспешил спрятать срам. Эстебан на это язвительно хмыкнул. Дикон сделал вид, что равнодушен к его насмешке. Подыскивая ответ, размышляя как бы сказать так, чтобы не выдать своих истинных чувств, Дик грыз губы. С недавних пор он все чаще стал задумываться, как мог принять их, такие взбалмошные, но определенно не злые, за соперничество и раздражение. Так и не найдя подобающих слов для объяснений, Дикон вскинул на Эстебана взгляд и робко признался: — Я нахожу вас привлекательным. Весьма. Смущаясь еще более прежнего, Дик замолчал и сцепил зубы в ожидании самодовольной насмешки или надменности, но лицо Эстебана перекосило каким-то досадливым сожалением. — Значит находите мою наружность привлекательной, — до странного безрадостно сказал Эстебан, подходя ближе, а потом вдруг разомкнул пальцы и тонкое полотно скользнуло на пол, обнажая пах, бедра, ноги. — А так? В его голосе был пренебрежительный вызов, словно ответ ему не требовался — он его уже знал. Дикон застыл. Как порядочный, благовоспитанный юноша, он должен был отвернуться. Как скромный эсператист — закрыть глаза. Но как унар Ричард, любопытный до бесстыдства, он не мог даже моргнуть. На том месте, где у мужей находилось естество у Эстебана была лишь гладкая ровная кожа, а внизу… Ох, Создатель, плотью он был подобен животворной плоти женщины. Вкупе с остальной крепкой и определенно мужской наружностью выглядело странно, но соблазнительно. — Что? — ничего не дождавшись, кроме нескромного взгляда, Эстебан едко прошипел. — Больше не находите меня привлекательным? Растерянно посмотрев ему в лицо, Дикон пробормотал простодушно и откровенно: — Почему же? Вы весьма привлекательны, хоть и необычны. — Вы надо мной издеваетесь? — рассвирепел Эстебан. — Нисколько. Я искренен. Непонятно поглядев на него, Эстебан подхватил полотно, закутался в него и вылетел из купален, оставив Дика в смешанных чувствах радости, возбуждения, любопытства и размышлениях о том, что это такое было. Сейчас, поливая себя водой, предаваясь этим воспоминаниям, Дикон был благодарен Эстебану за тот отчаянный, смелый поступок, который стал для них началом и привел туда, где они были: в маленький особняк среди зелени и нежному уединению. Возвратившись в спальню, Дик застал Эстебана в кровати. Тот лежал, как обычно, в самом центре и, хитро блестя глазами, ждал, когда Дик заберется к нему и зацелует до саднящих губ. Хотелось бы это сделать, ни о чем не думая, но не думать Дик не мог — то, что обычно случалось после ему стало совсем уж нестерпимо и тошно. А дело было в дурной привычке. Эстебан любил раздеть, с любопытством изучая и трогая, приласкать, доведя до величайшего мужского наслаждения, выплескивающегося густыми пенными брызгами, а потом, не дав приласкать себя в ответ, лечь спать. Хотя ему хотелось — Дик видел, чувствовал: он глядел совершенно черными глазами, сердце его колотилось столь отчаянно, что становилось страшно, а еще он мок, как, должно быть, мокнет всякая девица, желая близости. Но, не смотря на все это, Эстебан не позволял себе удовольствий: уворачивался, отводил от себя руки и сбивчиво шептал, что с ним все хорошо. Однажды, отчаявшись его приласкать, Дик предложил ему потрогать себя самому, раз в таком деликатном деле он ему не доверял, но в ответ тот так оскорбился, что заперся в кабинете на целую ночь. Не понимая причин такого странного поведения, Дик принялся думать и додумался вот до чего: как бы Эстебан не храбрился, отмахиваясь от своей сути, он ужасно стеснялся себя и того, что делало его не таким. Какая жестокая несправедливость — он был умен, красив и обаятелен, но не позволял себе ласки, считая себя недостойным ее. Дикон бы совсем не удивился, узнав, что тот никогда не трогал себя там вне нужды омовения, отвергая вместе со своей особенностью и нежность к себе. А Дику так хотелось примирить его с этой частью. Показать, что весь он, каждая его частица прекрасна и заслуживала любви… Потому, не желая больше терпеть несправедливость, в кровать Дик не лег, а сел на край и, просунув руку под одеяло, пощекотал пятку. Дернув ногой, Эстебан рассмеялся, заерзал и, фыркнув, спросил: — Что вы делаете? Дикон не ответил. Ему в голову вдруг пришла заманчивая мысль и он поспешил ее осуществить. Взяв одеяло за край, он забрался под него, на ощупь целуя и щекоча Эстебана, который тут же возбужденно забился, еще пуще заливаясь смехом. Кругом было темно, жарко и густо пахло лавандовой водой. Добравшись до бедер, Дикон тихонько потянул подол ночной рубахи вверх и тут же почувствовал, как Эстебан настороженно замер. Смех его стих. Не желая смущать сильнее, Дик скользнул выше, намереваясь поцеловать в живот, но промахнулся, сквозь тонкую ткань прижимаясь губами и носом к мягкой выпуклости лобка. Эстебан весь задеревенел. Зная, что ему это должно быть страшно или неприятно, Дикон решительно захотел объясниться и, скользнув по телу выше, вынырнул из-под одеяла, нависая над ним. Эстебан улыбнулся, но так, словно улыбка далась ему большим трудом. — Какой вы славный, — шепнул Дик, целуя его в щеку. — Самый распрекрасный. Необыкновенный. Я счастлив, что вы достались мне. А вы? Вы счастливы? Эстебан слегка покраснел. Его теплая рука вдруг легла на лоб, широко оглаживая до макушки, убирая волосы с глаз, приминая пряди, растрепанные возней под одеялом. Закончив, Эстебан тихо ответил: — Более чем. — Тогда почему вы не позволяете себя любить? — с отчаянием влюбленного, не получающего взаимности, прошептал Дик. — Почему только отдаете, но не разрешаете себе брать? Это нечестно. Взгляд Эстебана беспорядочно заметался по комнате, словно где-то там, извне, находились ответы на заданные ему вопросы, и он безуспешно пытался их найти. — Вы заслуживаете ласки и заботы, — осторожно прижавшись губами ко вспотевшему виску, продолжил шептать Дик. — Каждая часть вашего тела хороша такой, какой ее задумал и воплотил Создатель. Я нахожу вас прекрасным, правда. И я очень хочу быть вам любовником. Я… Дикон прервался. Эстебан тяжело дышал. Взгляд его замер, невидяще глядя куда-то за плечо, а лицо исказила гримаса, словно ему было невыносимо — невыносимо слушать и невыносимо больно. Закусив губу, Дикон четырежды себя обругал: не следовало наседать с таким напором. Это дело требовало осторожности и деликатности, а он неуклюже, не зная чуткости, напал и потоптался по больной мозоли. Олух! Теперь нужно было извиниться в своем поступке и поклясться никогда так больше не делать. Но прежде чем Дик успел раскрыть рот, Эстебан с горечью заговорил: — Я знаю, Ричард. Все-все знаю про то, что вы хотите быть мне хорошим любовником. Но я не могу себя пересилить. Каждый раз ложусь с вами и думаю, что в этот-то раз точно все выйдет, как дóлжно, но нет. Не такой уж я и распрекрасный, как вам кажется. Мне жаль. У Дика дрогнуло сердце, словно какой дикий зверь впился в него когтями, терзая. Великая печаль, что Эстебан не мог взглянуть на себя через его глаза. — Пожалуйста, не говорите так, — грустно выдохнул Дик. — Для меня вы прекрасны, какой есть. Это я не должен был… — Должны, — прервал его Эстебан. — Должны, Ричард. Я был уверен, что вы вызовете меня на разговор гораздо раньше, но вы потакали мне и молчали, а я тем недостойно пользовался, не пытаясь ничего изменить. Я благодарен вам за то, что вы заговорили об этом, потому что сам я бы никогда не решился. Совсем не ожидая услышать такие слова, Дик растерянно уточнил: — Вы хотите об этом говорить? Заглянув ему в глаза, Эстебан слегка опустил подбородок: — Хочу. Дикон ненадолго замолчал. В голове проносились мысли за мыслями, догоняя и жаля друг друга в хвост, а он изо всех сил старался вычленить из них хотя бы одну толковую и что-нибудь придумать, чтобы убедить Эстебана позволить себя любить. Наконец придумав, чем стоило бы продолжить разговор, Дик вдруг по какому-то недоразумению сказал совершенно иное: — Вы трогаете себя внизу? Подивившись своей смелости и бестактности, Дикон почувствовал, как теплеют щеки. — Нечасто, — неожиданно и быстро ответил Эстебан, так, словно случайно сорвалось с языка. Через мгновение он густо покраснел, а потом возмутился: — Что за вопрос? Я… я не… — А сны вам снятся? — продолжил настаивать Дик. — Где вас нежат и делают там, внизу, приятно. Смущенно, но от того не менее насмешливо, Эстебан закатил глаза. — Я молод и здоров, Ричард. У меня есть любовник. Очевидно, мне снятся такие сны. Обрадовавшись верности своей догадки и от этой радости зацеловав недоуменного Эстебана в щеки, Дикон рассудил так: — Тогда вы можете закрыть глаза и представить, что это просто еще один сон. — Я, — Эстебан громко сглотнул и замолчал. Видно было, что он задумался, а потом даже слегка расстроился. Наверное, от того, что такое простое решение почему-то не пришло ему в голову. Прокашлявшись, он сказал: — Я могу попробовать. — Спасибо. И… если вы не хотите руками, я могу… языком, — осторожно предложил Дик. — Знаете, это когда… Заинтересовано блеснув глазами, Эстебан неожиданно оживился и прошептал с каким-то взволнованным придыханием: — Я-то знаю. А вот откуда об этом знает такой неискушенный эсператисткий юноша, как вы? Румянец залил по самую грудь. Воспоминания о Люсиль и доме удовольствий, в который его привел Арно, были точно из другого мира. Дикон не мог поверить, что провел там несколько часов, пусть всего лишь прилежно конспектируя за куртизанкой самые важные моменты об искусстве плотской любви, а не занимаясь похотливыми непотребствами. Прижавшись губами к уху, Дикон, зная, что тем самым возбудит бóльшее любопытство, таинственно прошептал: — Я расскажу вам, если вы позволите себя приласкать. Издав слабый, разочарованный звук, Эстебан с нажимом провел ладонями по бокам, собирая в складки тонкую рубаху, и притворно-осуждающе прошептал: — Берете шантажом, Окделл? — Военной хитростью, — поправил Дик и с надеждой спросил: — Можно? — Можно, — сдаваясь, выдохнул Эстебан и закрыл глаза, но тем не менее подставил под поцелуи нежное горло. На коже, едва стоило коснуться губами, тут же выступили трогательные мурашки. Спускаясь поцелуями вниз, Дикон скользнул обратно под одеяло и потихоньку потянул подол рубашки вверх, чутко прислушиваясь к каждому движению, каждому вздоху. Крепкий живот дрогнул под губами, а потом, Создатель, Эстебан согнул ноги в коленях и развел их в стороны, позволяя сползти ниже. Дикон отдал бы многое, чтобы просто увидеть это, но, довольствуясь тем, что есть, будучи искренне за это благодарным, он удобнее устроился между ног, прижимаясь ртом к нежной, слегка повлажневшей от испарины кожи бедер, а потом опустил голову. Прежде чем лизнуть, Дикон аккуратно провел пальцем сверху вниз — складки были гладкими, сухими и очень мягкими, почти бархатистыми. Дрогнув, Эстебан шумно вздохнул, впился пальцами в одеяло и потянул на себя, словно пытаясь прикрыться, но быстро отпустил, то ли поняв бессмысленность затеи, то ли сейчас же взяв себя в руки, возобладав разумом над чувствами. Сам дрожа изнутри, ощущая испарину на лбу и над верхней губой, горя от влажного жара, собравшегося под одеялом, Дикон робко поцеловал нежнейшую плоть и заводил по ней языком. На вкус кожа была, как кожа, как любое другое место, куда Дик целовал Эстебана, но вскоре между складок стало солоно, терпко и душисто от прибывающих телесных соков. Довольный, Дик облизнулся: влага была добрым знаком и свидетельством того, что он делал все совершенно правильно. Продолжив лизать, посасывать и потираться лицом о лоно еще какое-то время, Дик почти задохнулся от волнительной близости, самую малость от утомления, но в большей степени от недостатка воздуха. Припомнив наставления куртизанки на подобный случай, он подменил язык пальцами и жадно задышал крепким, спертым воздухом. — Можно я уберу одеяло? — хрипло взмолился Дик, когда стало совсем душно. — Мне нечем дышать. Эстебан издал неясный звук, кажется, неодобрительный, но потом глухо сказал: — Уберите. Нехорошо, если вы задохнетесь между моих ног. Как я объясню это вашему эру? Рывком откинув одеяло в сторону, Дикон судорожно схватил ртом прохладный воздух и, слегка отдышавшись, оглядел то, что было прямо перед глазами. Розовые тоненькие складочки и плоть в их верхней части оказались призывно выставлены напоказ, больше не скрытые внутри плотных кожных складок. Они влажно блестели от слюны и соков, возбуждая доступностью и непривычной откровенностью. Немедленно прикрывшись рукой, Эстебан дрожаще прошептал: — Можете, пожалуйста, не пялиться? Я даже не глядя чувствую, с какой жадностью вы меня рассматриваете. — Вы очень красивы, — шепнул Дик, целуя костяшки пальцев. — Не прячьтесь. Попытавшись отвести в сторону ладонь, Дикон потерпел неудачу — Эстебан крепче вжал ее между ног и, жалобно, отчаянно застонав, приказал: — Окделл, если не можете закрыть рот, займите его. — Я бы рад, — продолжая покрывать кисть легкими поцелуями, отозвался Дик, — но вам придется убрать руку. Одно, как вам известно, исключает другое. — Всегда добиваетесь своего, да? — Да. Эстебан медленно отнял пальцы, одновременно легонько потирая между ними набухшую плоть, а Дик тут же приник к ней, осторожно посасывая, проводя языком снова и снова, с жадностью подмечая любое явление: то, как Эстебан часто и шумно дышал, грозясь вот-вот сорваться на стон; как вздрагивал и ерзал, когда ему становилось особенно приятно; как положил ладонь на макушку, осторожно подталкивая к себе, сжимая волосы. Оторвавшись на мгновение, Дикон вздохнул, облизнул чувствительный мокрые губы, а потом, пропихнув руки под ягодицы, притянул Эстебана ближе, плотно вжимаясь в него, лаская размашисто от низа кверху. На каждом мазке языка до слуха доносились влажные, восхитительные звуки, прерываемые не менее восхитительными, томными постанываниями, возбуждая в теле сладкие, почти болезненные отклики. Не отрываясь от своего занятия, Дик нетерпеливо дернул бедрами, потираясь членом о простынь, благо рубаха от возни сбилась где-то на животе и ничуть не помешала. От этого трения, не имеющего ничего общего с ощущением плотно сомкнутых губ или обхватывающего поглаживания рукой, все равно дрогнуло в животе и слегка повело голову. Жарко выдохнув носом, оставив свое удовольствие на потом, Дикон продолжал гладить языком чувствительный бугорок, а потом вобрал его между губ, причмокивая, старательно посасывая. Тотчас сильнее впившись в волосы, Эстебан дернул за них вперед, выдыхая грязное ругательство, а спустя мгновение, когда Дик потер пальцем между набухшими складочками, издал сдавленный стон. Эти манящие, полные удовольствия звуки стали лучшей наградой. Захлебываясь не только ими, но вкусом и запахом разгоряченного тела, Дикон тонул в возбужденной радости и глубочайшем удовлетворении от того, что вызывал в Эстебане первое, самое сладкое ощущение, случающееся между любовниками, как сокровенное таинство. Посвящая всего себя этому действу, творя его, не отрывая от плоти распухший, онемевший язык, Дик осторожно погрузил кончик пальца внутрь, потирая нежный вход. Там было скользко и маняще жарко, но он не посмел толкнуться глубже, помня слова Люсиль, что девственной натуре такое может быть неприятно. Внезапно раздался низкий громкий стон, который оборвался изнеможденным всхлипом. Смяв волосы в кулаках, царапая кожу головы, Эстебан задрожал всем телом, то и дело пружинисто сжимаясь, подгибая чресла к животу и вытягиваясь обратно. Казалось все мышцы в его теле пришли в движения, даже те, что находились глубоко внутри. Горячие стеночки входа ритмично сократились вокруг фаланги, исторгая больше липкой влаги. Сообразив, что это то, к чему они вдвоем с такими трепетом и страстью стремились, Дикон еще несколько раз осторожно тронул языком отяжелевшую чувствительную плоть, потерся о нее лицом и, выпутав из волос все еще скрюченные в судороге пальцы, сел между разведенных ног. Рубаха упала вниз, задевая стоящее естество. Вздрогнув от этого легчайшего касания, Дикон распахнул мокрые губы, ловя воздух ртом, а потом, слегка отдышавшись, сгримасничал, двигая челюстью. Внутри все потянуло, но не от сладости разминаемых мышц, а от открывшегося вида. Эстебан распластался на простыне: спутанные волосы, закрытые глаза, яркий, искусанный рот, румянец от щек до груди, лоснящаяся от пота кожа и широко расставленные ноги. А между ними смятые, мокрые, налившиеся соками и кровью лепестки лона. Бесстыдно наслаждаясь этим непотребным, растерзанным (в хорошем смысле этого слова), видом, Дик потянулся к Эстебану, накрывая лоно ладонью, — горячо, влажно, скользко, еще пульсирует в остаточных спазмах. Эстебан тут же дернулся, протестующе простонал и свел ноги, зажимая руку между бедер. Дикон понятливо ее убрал. — Вы обязаны сделать так еще, — ошалело пробормотал Эстебан, открывая глаза. — Сколько угодно раз, — громким шепотом отозвался Дик, — сколько захотите. — Сколько захочу? Играете с огнем, — полусонно моргая, Эстебан медленно, неуклюже, точно тело слушалось с трудом, поднялся на локтях и, окинув взглядом, отметив тяготу, гордо торчащую между ног поверх рубахи, прошептал: — Идите ко мне, сделаю вам хорошо. Не сдержавшись больше, вспыхнув от жарких, соблазняющих интонаций, Дик подполз ближе, целуя в горячие, необычайно мягкие от покусываний и облизываний губы. Поцелуй вышел глубокий, сочный, наполненный мокрыми звуками и соприкосновением языков. Напоследок вобрав в рот нижнюю губу, Эстебан легонько ее прикусил и выдохнул: — А я весьма недурен на вкус. Совсем позабыв, что губы и подбородок были выпачканы любовными соками, Дикон сконфуженно моргнул и враз залился краской, да так густо, что стало трудно дышать. Но через мгновение думать об этом уже не мог — Эстебан уложил набок, лицом к лицу, сомкнул пальцы на плоти и вновь поцеловал. Тело сдалось тугим, длинным касаниям почти сразу же, выбрасывая между животами тягучие, вязкие струи семени. Дрожа от удовольствия, выдыхая стоны между ненасытными до поцелуев губами, Дикон погладил Эстебана по боку, от края задранной рубахи до бедра, а потом завел руку между ног, потирая, слегка сдавливая нежную плоть. Все еще имея прелесть запретного, она так и манила. Затрепетав, Эстебан накрыл его руку своей, жаркой, мокрой от семени, и сжал ноги, запирая ладони между бедрами. Они провели какое-то время, лениво целуясь, потираясь носами, теряясь друг в друге и нежностях. Дик не знал какое, но эти мгновения, минуты или часы показались ему совершенным счастьем. Выпустив губы Эстебана из своих, он полюбопытствовал между поцелуями: — Как вам ваш сон? — Очень сладок, — улыбнулся Эстебан. — Слаще, чем я себе представлял. Не могу поверить, что сопротивлялся этому так долго. Едва договорив, он перекатился на спину, отнял от себя руки и положил рядом, между ними. Переплетаясь пальцами, он повернул голову и, блестя хитрыми, жизнерадостными глазами, потребовал: — А теперь выполните обещанное. Скажите, где вы искусились такими знаниями? Да так лихо. Я весь в нетерпении. Наивно было надеяться, что Эстебан забудет. Одернув насквозь промокшую, задранную до груди рубаху, Дикон тяжело вздохнул и нехотя ответил: — В доме удовольствий. Веселость вмиг сошла с лица Эстебана. Нахмурившись, он поджал губы, а глаза его утратили задорный блеск, наполнившись чем-то темным. Почувствовав, что сказал что-то не то, Дик поспешил разъяснить: — Не подумайте ничего дурного. Я лишь разузнал у куртизанки, как и что надобно делать. Сперва она была несколько удивлена, но потом оказалась весьма щедрой на подробности и наставления. Я все-все за ней записал. Первее всего то, как сделать что-то особенное для особенного мне человека. Нахмурившись еще сильнее, Эстебан переспросил: — Записали? За куртизанкой? — Да. Я оставил листы здесь, на том столе в углу, перед тем, как направиться в купальни. Хотите их видеть? Принести? — стремясь развеять сомнения, убедить в своей порядочности, Дик засуетился и попытался сесть, но Эстебан с непонятным выражением лица потянул за руку, роняя обратно на кровать. Не зная, чего ожидать, Дик замер и вдруг — опять искрящийся взгляд. — Какой вы чудной, — загадочно протянул Эстебан, глядя странно, словно одновременно восторженно и удивленно. — Нет, я просто восхищен тем, какой вы. Вам предложили куртизанку, а вы, вместо того чтобы взять ее и узнать все на деле, не только пытали ее расспросами, но еще за ней записывали. Вы невозможно прелестны, Ричард. Смущаясь такими словами, краснея и потея, не вполне понимая отношение Эстебана к сложившемуся обстоятельству, Дик тихо поинтересовался: — Вы не злитесь? — Злюсь? На что? На то, что вы держали член в штанах? — усмехнулся Эстебан. — Определенно не злюсь. Хотел бы я видеть лицо куртизанки, когда вместо того, чтобы задрать ей юбки, вы просили бумагу и чернила. Леворукий, — Эстебан внезапно захихикал совершенно неподобающим благородному мужу образом, — какая уморительная, совершенно бесподобная, но тем не менее очаровательная нелепость. У меня нет слов. Последнюю фразу он едва выстонал, уже во всю покатываясь со смеху. Не зная, куда деться от смущения, Дик молчал и только смотрел, растерянно моргая. Но как бы то ни было, в груди растекалось теплое чувство, потому что, пусть Эстебан отчего-то и забавлялся происшедшим, но не ставил сказанное под сомнение. Верил. Это было ценно. Никак не унимаясь, почти задыхаясь от хохота, Эстебан вдруг подкатился ближе, перекинул ногу через бедра, прижимаясь вплотную, и, подрагивая, уткнулся в шею. Прерывистое дыхание, вырывающееся изо рта вместе со смехом, окутало чувствительную кожу. Невольно поежившись от щекотки, Дикон улыбнулся (уголки губ сами собой раздвинулись в стороны) и притянул к себе, обнимая, поглаживая по спине. Чуть ниже лопаток под ладонь попалась складка рубахи, скрученная в жгут. Расправив ее, опустив ткань до самых бедер, Дик смял крепкую ягодицу, а потом принялся ее наглаживать. Мало-помалу смешки делались все тише и тише, а потом совсем стихли, но Эстебан еще долго не мог успокоиться — подрагивал, жарко и шумно выдыхая воздух. — Давно я так не смеялся, — слегка отдышавшись, прошептал он. — Вы просто находка. Потеревшись горячей щекой о мягкие, чуть влажные волосы, Дикон растерянно, почти беспомощно, спросил: — Отчего вас так насмешило мое признание? Что дурного в том, чтобы записать за опытной куртизанкой? — Ничего, — проведя кончиком носа вдоль шеи, отозвался Эстебан. — Просто это необычно. Редко, кто не соблазнится представившейся… возможностью. Понимая, что не стоит испытывать судьбу и терпение Эстебана, Дикон все же пробормотал: — Тогда откуда вам знать, что я не соглал? Безусловно нет, я бы не осмелился. Но все же? — У вас все и всегда написано на лице, — усмехнулся Эстебан, обнимая крепче, сжимая поперек тела рукой и ногой. — Если вы соврете, я пойму. Однако меня куда сильнее волнует другое. — Что же? — В силах ли вы сдержать свое скромное обещание и сделать то, что уже проделали, столько раз, сколько я захочу? Потому что я уже хочу, — произнес Эстебан. И гораздо тише добавил: — Но я не настаиваю. Если вам противно, то не стоит. В первое мгновение Дик онемел от неожиданности и удивления, потом опрокинул Эстебана на спину. Медленно, с задержками на поцелуи сполз вниз и со всем пылом принялся доказывать, что ему нисколько не противно, а напротив: очень любо.