У каждой загадки есть своя разгадка

Солнце ласково согревало кудрявые пшеничные волосы, ветер помаленьку благоговейно их обдувал. Антон шёл из книжного магазина в полном восторге: он урвал новую книгу от любимого автора! Ещё бы чуть-чуть, и данную красоту раскупили бы, и не видать её до следующего поступления. Погода была отличная, отдающая полным летним вайбом. Вайбом свободы и независимости, и никакая ночная зимняя мгла с ужасными сугробами не могла сравниться с ощущением тёплого солнечного лета, со сверкающей зелёной травой, бликующей от согревающих лучей, ярким голубым небом и запахом шашлыков. С такими мыслями Антон неспешно двигался в сторону своего дома, прижимая к груди книгу, не смея открывать её на улице – нужно дома, в полной тишине и прохладе, под чашечку ароматного душистого чая. Однако, стоило завернуть в сторону своего подъезда, как сзади послышался громкий протяжный свист. Антон по инерции повернул голову, остановился и замер, осматривая перед собой появившегося человека. Парень, лет, судя по всему, около двадцати пяти, смотрел на него с неприкрытым презрением, с насмешливостью и читающимся безусловно «я от тебя не отстану». Спортивки, никак не способные спрятать худобу ног, просторная футболка с накинутой алой кофтой поверх, и изношенные кроссовки адидас. В руках тлела сигарета, и от такой картины Антон, не сдерживаясь, поморщился, показывая прямо своё отношение к такому. — Милый мальчик, куда мы идём? — елейно попытался узнать этот неизвестный, так понимать, гопник, которого раньше Антон не видел. Антон отошёл на шаг назад, не спуская своего взора, хмурясь. — А вам какая разница? — всё-таки, имеющееся воспитание не даёт в полной мере послать гопника куда подальше и «вприпрыжку» заявиться наконец-таки домой. — Да так, — усмехнулся паренёк, придвигаясь всё ближе и ближе, а Антон всё дальше и дальше, крепче вжимая в свою грудь заветную книжку. — Интересно узнавать дела хороших прохожих. Шастун поднял брови, а-ля, «ты серьезно сейчас?» — Домой я иду, — скупо ответил он, распрямляя плечи, что, впрочем, гопника нисколько не впечатлило и не одарило эмоциями «ой, я лучше пойду». Гопник подошёл совсем близко, сокращая приемлемую дистанцию между незнакомцами, хоть его немаленький рост всё-таки уступал двум метрам Антона, нисколько не пытающегося снова отодвинуться. — А может книжонку отдашь, чувак? — неуважительно уткнул подбородком незнакомец, хмыкнув. — Зачем? — нет, хотелось бы прям крикнуть «Не отдам! Прощай!», но нарываться желания не было. Лучше обойтись нормальным разговором, хотя с таким типом людей маловероятно разговор может получится таковым. У него хоть образование есть? У гопников вообще что-то есть человеческое-привычное, помимо сигаретки и пивасика? Ай, сигаретки… От испускаемого дыма Антон опять поморщился, кашлянув. Незнакомец расхохотался на такой выпад, закуривая под новый спуск кашля, засим тут же вдавливая окурок в твердый серый асфальт. — Забавный ты, чувак, — высказался гопник, осматривая Антона, уже оклемавшегося от отвратительного дыма. Как такую дрянь можно использовать, убивая понемножку лёгкие? Антон никак не прокомментировал прозвучавший… комплимент, вновь заглядываясь на незнакомца, понимая, что при таком близком расстоянии не чует истинный природный альфий запах. Догадки моментально выстраиваются в голове. — Вы омега? — сохраняя обращение на «вы» прямолинейно узнает Антон, заинтересовавшись. Гопник-омега? Что-то новенькое и не по канону. Гопник на такой сказанный вопрос разом выпрямляется, но будто становится только меньше, язычок мигом проносится по тонким губам, глаза бегают по лицу Антона, словно в поисках ответа, но, ничего не найдя, он срывается с места, толкая своим плечом Шастуна, грубо кидая вслед: — Да пошел ты, красивый. Антон остаётся на месте ещё пару минут, осознавая и анализируя произошедшее. Ну нет же, он точно не может ошибаться! Работая омегологом, он знает, что 95 процентов подавителей используют именно омеги, а оставшиеся пять — альфы. Но не может же этот относится к пяти процентам? — Странно всё это, — подытоживает. И заходит в подъезд. Видит, что лифт как обычно барахлит: двери открыты, но мастера ещё пока нет. Придётся подниматься по лестнице. Повезло, что ему недалеко — всего лишь на пятый этаж, — но и эти несчастные несколько пролётов, кажется, тянутся до бесконечности, будто кто-то тянет и тянет лестницу, как резину. На последних ступенях подниматься особо трудно, и Антон, превозмогая желание открыть новую книгу прямо сейчас, находит в себе силы на второе дыхание. Бурчит себе под нос, мол, вот я сейчас дойду и поскорее начну читать. Вот прямо сейчас! Ключ в замочную скважину вставляется с особым чувством, с приятным покалыванием где-то в груди и едва дрожащими руками: он именно это издание ждал несколько месяцев, и вот, оно наконец-то у него на руках! Хочется поскорее забыть о всех пациентах-скандалистах, пришедших сегодня на консультацию, забыть о начальстве, так нехотя подписавшим заявление о выходном за свой счёт, забыть о рабочем дне в целом — и погрузиться в мир художественной литературы. Антон очень любит и уважает детективный жанр. Признаться честно, он его любимый, и это пошло ещё из юношества, из подросткового бунта — «да не буду я читать эти глупые книжки!» — а потом он случайно наткнулся на какой-то простенький детектив, где разгадал убийцу аж за тридцать страниц до книжного героя, и началось. По-тихому он скупал книжечки Агаты Кристи и, прячась со своим тайным увлечением, поправлял невидимую шляпу, приговаривая: «Или не будь я Антон Шастун!», – приступал к расследованию вместе с детективом. И вот сейчас за стол садится уже не пятнадцатилетний Антоха, а двадцатисемилетний Антон Андреевич, крутит-вертит новую книжку и всё не может ей нарадоваться. Проводит пальцем по золотому контуру на обложке, открывает где-то в середине и вдыхает запах. Затем перелистывает в самое начало и переходит к прочтению авторского предисловия. Он этого автора очень любит за нестандартный подход к детективам. В его книгах расследование ведёт парень-омега, так или иначе использующий свое природное обаяние в процессе поиска нужных данных. Антону очень нравится, как описывается поведение главного героя в разных ситуациях: он, как омеголог, согласен с характером его поведения и выражает огромный респект автору за то, что не создал типичного омегу лёгкого поведения в своих рассказах. Предисловие прочитано. Первый абзац новой истории, начинающейся с повторного описания детектива для читателей, незнакомых с репертуаром автора, и… Антон ловит себя на мысли, что вместо светловолосого парня представляет брюнета — удивляется, как никогда, тем более понимая, что смутные очертания в голове складываются в образ новоиспеченного знакомого — гопника. Он же омега в итоге? Абзац прочитан — смысл не уловлен. Никогда такого не было, думает Антон, чтобы книжка читалась поверхностно и невдумчиво. Перечитывает. В голову снова лезут мысли о встретившимся ему парне, даже не пытающиеся покинуть его. А зачем он скрывает это? Вдруг всё-таки альфа? Антон, удивляясь самому себе и совершенно не давая отчета действиям, откладывает книжку и занимает позу думающего Сократа. Гопник, видимо, находит, как до него докопаться и без личной встречи, а потому поселяется в голове, выгоняя прочие мысли. Да не похож он на альфу! А что же тогда не так? Антон должен разобраться. Да, отличная идея — начать своё собственное расследование и направить неожиданного знакомого на путь истинный! Антон докопается до правды! Он омеголог, он знает всё об омегах, а значит, выявить вторичный пол этого хулигана не составит труда. Или не будь он Антон Шастун! Очередное утро, которое почему-то началось в двенадцать дня. Антону простительно сегодня спать до обеда, но организм, привыкший к ранним подъёмам в больницу, не даёт этого сделать, потому стоит сейчас Шастун перед окном на балконе с горячем чаем в руках и наслаждается летним греющим солнышком. Сегодня не жарень, а та самая оптимальная погода, когда в тонкой футболке и в лёгких джинсах будет абсолютно хорошечно. Перед глазами расстилается модный дворик с детским оборудованием, за которым следуют другие новые домишки, среди них мелькают вывески ближайших магазинов и пунктов выдачи на первом этаже. Детей в субботу с утра пораньше не наблюдается, только птицы, спрятанные на высоких ветвях деревьев, щебечут и щебечут, засим куда-то улетая по своим делам. Телефон в руки брать не хочется, книгу Антон оставляет на вечер, дабы насладиться любимым вайбом ночного чтения. Спортом не занимается, друзья уже в разъездах, на морях, сторички так и заливают в Инстаграме, пока Антон весной отдохнул и белой завистью обливается, сидя на работе в душном кабинете. Взгляд невольно улавливает одинокие качели, и иррациональное желание тотчас появляется сесть на них и раскачаться. Антон так и делает. Чай давно выпит, мытая кружка находится с остальными собратьями в кухонном верхнем шкафчике. На ногах маловесные кеды, очки от слепящих лучей, да те самые футболка с синими джинсами. Руки крепко впиваются в поручни, и Антон с радостью потихоньку набирает скорость в безлюдной тишине, прерываемой звуками проезжающих вдалеке машин. Окрылённая свобода и независимость обволакивают вдоль и поперек, хочется крикнуть заливистое «Юху!», но не делает, вместо этого широко лыбясь, очами сверкает. Понемногу, спустя время всё-таки останавливается, ведь начало капелюшечку подташнивать. Дышит через рот, воздух приятно холодит слегка вспотевшую кожу. Появляется незримая мыслишка сходить в кафе и нормально позавтракать. Но вдруг со стороны другой, до этого пустой качели, издаётся звук приседа, и Антон тут же поворачивает голову, натыкаясь на вчерашнего гопника, сейчас сидящего сбоку от него, тоже покачивающегося помаленьку туда-сюда. — Дарова, малый, — панибратски здоровается он, смотря вдаль, между губами пережевывая тонкий природный стебель. На нем привычный спортивный костюм, та самая поношенная-изношенная обувка. Волосы непричёсанные, пряди почти засаленные. Вид такой же, как и кроссовки, белый цвет которых остался только в специальной коробке для хранения (ну и её, если логично посудить, тоже давно нет. Их кто-то хранит?). — Привет, — Антон пропускает обращение «малый», потому что тому явно меньше, чем ему самому, но вслух ничего не произносит. Желание провести время в кафе никак не пропадает, но чуть-чуть приуменьшается наличием этого странного гопника, вторичный пол которого хотелось бы проверить. Запаха никакого — это раз. Весьма неопрятный вид и хамское поведение — это два. Курит — это три. Про себя ничего не ответил на Антоново: «Вы омега?» — это четыре. Если поразмышлять разумно, приведя все найденные факты за короткое времяпровождение, то стоит прийти к выводу, что новоиспеченный гопник скорее всего является альфой, но наличие подавителей смущают Антона: разве альфа, будь в таком стиле и поведении, стал бы пить препараты, зачастую попадавшие в омежьи ладони? — Вы так и не ответили на мой вопрос, — решил напомнить Антон о своём любопытстве. Не хочется потерять такой шанс… Который изменит что? Ну, будет в курсе, что существуют омеги-гопники с красивыми голубыми глазами. Стоп. — Да чё ты пристал ко мне? — тем временем вспыльчивость у гопника возрастает от напоминания. Тот встаёт с качель, переходит к застывшему Антону, садится на карточки и плюет в сторону, заглядывая возмущённо в наблюдающие малахитовые глаза. — Омега или альфа, а может вообще бета или гамма, какая разница, чувак? Взял и всё испортил, м-да. Гопник несильно пинает мыском боковую сторону качели, засовывает в карман руки, сдувает попавшуюся на лоб выбившуюся прядь, да уходит восвояси по-быстрому, пока Антон попытается осознать, что сейчас, мать твою, было. Он оскорбил своей навязчивостью гопника, который, по сути, ничего такого ему и не сделал в этот раз. В первый день столкновения ещё что-то да мог бы предпринять, да смылся похлеще говна в проруби, назвав нежданно-негаданно с еле уловимой мягкостью «красивым»; сегодня же тихо-молча сидел сбоку, глядя за версту, не давая и намека на харассмент, а Антон так неучтиво со своим вопросом вторичного пола. Ну что он в самом деле так прицепился? С такими раздумьями Шастун угрюмо пьет свой кофе, заедая горячими вафлями. У гопника действительно красивые голубые глаза. А таких красивых голубых глаз он у альф ещё не видел… — Так! — Антон отрывается от книги вместе с негромким возгласом. Руки невольно опускаются, перестают держать за обложку, а между страницами кладётся первый попавшийся под руку предмет — гайка какая-то, интересно, откуда она на столе? — чтобы не потерять момент, на котором он останавливается. Антон толкается ногами от стены, отъезжая на своём кресле на колесиках в сторону кровати, а потом поднимается и уходит в ванную. Ему нужно умыться, вот и всё. И, желательно, помыть руки — вспотевшими и влажными пальцами неудобно держать книжку, страницы мнутся, а срез становится волнистым. А так хоть вытереть можно. Хотя это всё равно не поможет. Антон набирает воду в руки и окунает туда лицо. Делает это снова и снова, пока наконец не выпрямляется и не смотрит на себя в зеркало. Антон удивляется: такой он помятый и с поплывшим взглядом. Глаза даже покраснели. Плохо, как же плохо. Время тянется к двум часам ночи, за окном непроглядная тьма, а завтра на работу в первую смену — отвратительно. Нет, Антон работу свою любит, он сделал этот выбор ещё в восьмом классе и ни разу не усомнился в профессии. Накатывает апатию мысль, что в восемь у него уже первый приём, а добраться до места — та ещё задача, то есть уже в шесть утра нужно бодрствовать. Тогда перспектива сна длительностью четыре часа не радует совсем, а особенно печалит то, что эти четыре часа ему удастся выкрасть у ночи в лучшем случае, в худшем — он не поспит совсем. А сна как ни в одном глазу, совсем не идёт. Когда первая попытка заснуть не увенчалась успехом, Антон решил провести время с пользой и прочитать ту самую желанную книгу. А нет, мысли вновь и вновь улетучиваются, перебегают со строчки на строчку, путают буквы и слова местами, но всё время сходятся к одной точке — точке невозврата, к своего рода знакомству с гопником. Да что там от знакомства — Антон даже не знает, как его зовут, о каком вторичном поле идёт речь? А в этом и проблема — что речи как таковой не идёт совсем никакой, это Антон себе додумывает что-то. Плохо-плохо-плохо. Опять он, опять этот гопник. Умывание не помогает, хотя Антон надеялся избавиться от необычайных мыслей после него. Что же с ним не так? И с Антоном, и с гопником-будь-он-проклят. Хотя если он омега, то проклятья Антон бы попридержал… Омег он уважает, а альф — смотря по ситуации. Фу, что за двойные стандарты, Антон? Уснуть получается только к полтретьему. Правда, сны тоже не радуют своим содержанием, все что-то странное снится Антону, неразборчивое. И омеги, которые приходят к нему на приёмы, и несъеденная пачка чипсов в тумбочке на кухне, и скала с обрывом, сойдя с которой Антон становится плавцом и прыгает в бассейн словно с трамплина… А его нырок оценивает судья, на удивление, одетый в потянутые спортивки с тремя полосками и с сигареткой между пальцами. Утром Антон чувствует себя губкой для мытья посуды. Такой старой, потрёпанной, которой сто лет в обед. Лучше бы он совсем не ложился спать, был бы менее сонным. Будильники в шесть естественно не оказываются услышанными, так что по пробуждении приходится надеть первую попавшуюся одежду, схватить халат и надеяться на то, что автобус не уйдёт слишком рано. При возможности, думает Антон, нужно попытаться заскочить за кофе, чтобы сделаться хоть немного бодрее, но кофейни по пути на работу он никогда не встречал, а сейчас ходить и разглядывать витрины и прилавки на улочках очень неподходящее занятие. Антон из дома выбегает маленьким — ну как маленьким, двухметровым — ураганом, мчится через двор к алее, а потом надеется успеть на зелёный свет светофора — стоять лишние три минуты он в такой ситуации и врагу не пожелает. — О, малый, утречка, — слышится откуда-то сбоку. Нет-нет, только не гопник, ему сейчас некогда! Когда угодно — но не сейчас! — Выглядишь не очень. Как выжатый лимон, ха-ха! Излюбленные качели, на которых до этого качался гопник, скрипят, когда он спрыгивает с них, и парень торопится догнать Антона, но его останавливают: — Не сейчас, уважаемый, я очень тороплюсь! — и Антон срывается на бег, краем глаза заметив начавшийся отсчёт минуты зелёного света на светофоре. — Ну и пожалуйста! Тьфу на тебя! — кричит гопник вдогонку, действительно плюнув на землю. — Не делается так, не по-товарищески, — бурчит уже тише и как будто даже обиженно. «Ого, не знал, что мы товарищи», — усмехается Антон. Фу, он уже успел обидеть гопника — или ему так показалось, — а это только утро. Ещё не вечер. «Но, кстати, альфы обычно не обижаются по мелочам, — думает Антон, выписывая рецепт на какие-то препараты пришедшему к нему на приём омеге. — Только если совсем подонки. А он как подонок не выглядит». «А это только утро. Ещё не вечер», — говорил он совсем, кажись, недавно, но уже за окном опустился летний вечер с приятным прохладным ветерком после убивающей жары, потому Антон с улыбкой, хоть и покрытый усталостью от прошедшего дня, зовёт некого Арсения Попова — последнего на сегодня пациента. Антон ведёт медицинскую документацию, такую как истории болезни, протоколы обследований и назначенных процедур. Они фиксируют результаты осмотра, анализы и рекомендации относительно лечения, и после такого недолгого занятия слышит глухой звук открывающейся двери, но не поднимает сразу голову. А потом резко вздымает — пациент отчего-то снова моментально вышел, не успев ни слова сказать, ни вдохнуть хотя бы. «Сбежал?» — удивлённо спрашивает у себя самого умозаключение альфа, вставая со стула, обходя стол, дабы проверить свои подозрения, но не успевает от стола и сделать шагу вперёд, как дверь снова открывается и перед взором восстаёт… гопник? Не сильно объемный розовый свитер подчеркивал натуру, мягко облегая фигуру. Белые брюки, словно отражающие свет и чистоту помыслов, гармонично дополняли образ. Чистые светлые кеды завершали комплект, привнося нотку простоты и современности. Завершал ансамбль… изящный кулон с кусочком голубого сердца, границы которого были покрыты золотом. Какой же романтичный, милый и ранимый образ, надо же. Стоп… это действительно гопник? Не Антоновы галлюцинации на фоне сложного рабочего дня и постоянных мыслей в сторону… Арсения? Гопник Арсений? Не слишком ли аристократичное имечко для такого стиля? Хотя, какой стиль гопника, если сейчас перед своими глазами Шастун глядит на такого Арсения. Это точно гопник? Точно-точно? — Э, здрасьте, — блеет пианиссимо он, переступая с ноги на ногу, как школьник, получивший тонну двоек. Ну точно гопник — глаза его, океанские, подправленные причёсанные тёмные волосы, мечущийся туда-сюда беспокойный взгляд. Тоже же неожиданно было наткнуться на Антона в роли его врача, в сторону которого так рьяно наступал в первую встречу. Антон едва не хватается за сердце от такого непредвиденного контраста за сутки, отступая к столу, включая образ профессионального врача, никак не знакомый со своим последним пациентом. — Здравствуйте, проходите, что вас беспокоит? — натянуто спокойно узнает Антон, садясь и убирая в сторону документацию. Названный Арсений осторожно ступает к стулу, разместившись напротив. — У меня проблемы с течкой, — тихо отвечает Попов. Мнет узловатыми пальцами белые штаны в районе бедер, прячет взгляд в них, никак не поднимает. — Уже вторую неделю задерживается, ни с кем… эм, — кашляет, робея. Он умеет смущаться? Что? — не занимался уже как несколько лет, поэтому не понимаю причины такого прекращения. То есть он, получается, стопроцентный омега? Никакой не альфа, значит. А что скрывается-то так? Какие имеются на такое причины? Если бы мы знали, что это такое, но мы не знаем, что это такое. — Вы пьёте какие-то подавители? — Антон, имея высоченный предел опять навязаться своими бестактными вопросами, притупляет их и продолжает безэмоционально спрашивать, чиркая в блокнот показания. — С недавнего времени я начал пить новые подавители, рекомендованные моим психологом, — отвечает Арсений, наконец-таки поднимая взгляд. Антон смотрит на него, благоприятствуя обстоятельствам. Налюбоваться не может таким нарядом. И что он в роли гопника ходит, когда может вот так выглядеть с глянцевой обложки известного журнала? Однако гляделки не затуманивают разум успешного специалиста. — Какие препараты, можете сказать? — вопрошает с толикой любопытства. Арсений достает с незамеченной поначалу Антоном поясной сумки намеченный блистер, кладя на край стола. Шастун осматривает со всех сторон, хмыкая. — Арсений, недавно выявилось, что эти препараты помогают людям старшего возраста, но никак молодому поколению, — отодвигает аккуратно обратно, качая головой. И что это за психолог такой, который дал добровольно губить свое здоровье? Где квалификация? — Скажите своему психологу, чтобы больше он не предлагал такие препараты своим юным пациентам. И сами откажитесь, пейте… — Антон затихает и, быстро беря ручку, и пишет ею на бумажке нужное название. — Вот эти. Арсений кивает молчаливо, забирая протянутый листок. — Спасибо. — Если они не изменят ваше положение за две недели, то приходите ещё раз, — Антон не спускает очи, внутренне понимая, что хотел бы ещё раз увидеть Арсения в этих белых больничных стенах в таком нежном наряде. Увидел бы раньше, не подумал бы, что такой омега может быть гопником с засаленными волосами, плюющим на землю, с неуважительным панибратским отношением. Антон же «малой». Малой, лечащий его сейчас. Малой-альфа, лечащий омегу. Омега… Он — омега! — Спасибо, — шелестит Арсений, складывая принятое в кармашек сумки, собираясь уходить. Антон провожает его взглядом. — До скорых встреч, — не может не сдержаться с такой иронии. Арсений ничем не отвечает, скрываясь за дверью. «И что это было?» — маячит перед глазами огромными красными буквами и несколькими знаками вопросов. По ощущениям у Антона только что схлопнулись две, а то и больше, вселенных, перемешались миры, открылись внепространственные и вневременные дыры и наступил конец света. А как по-другому объяснить последнего пациента и тот факт, что он кроме своего излюбленного и запомнившегося Антону образа гопника может быть вот таким примерным омегой? Омегой! Всё ещё не верится. Антон убирает вещи в сумку, проверяет телефон на наличие новых сообщений и, не увидев ничего важного, бросает его в карман брюк. Покидает свой кабинет, закрывает на ключ и двигается к выходу из поликлиники. Прощается со старенькой, но самой доброй на свете уборщицей, машет девушкам в регистратуре и желает хорошего дня проходящим мимо коллегам. Антон выходит из здания и окунается в этот свежий вечерний ветерок — совсем не то же самое, что в кабинете с открытым окном. Он щекочет открытые участки кожи, и Антон выдыхает, улыбается одному ему веданным мыслям и выбирает прогуляться до дома пешком, нежели доехать на автобусе. Погода хорошая, нежарко, а каких-то дел дома не предвидится — почему бы и нет? Как раз у него будет возможность разобраться со всеми рассуждениями, доводами и мыслями, расставить по полочкам события сегодняшнего дня, да и в целом побыть наедине с собой. Не то чтобы Антон когда-то был не один. Нет, у него, безусловно, опыт был и в отношениях, и просто с крепкой дружбой, но с взрослением друзья почему-то имеют свойство теряться, а интересы — меняться; раз — и как-то все близкие товарищи Антона пошли по другому жизненному пути. А он оказался предоставлен самому себе. И его всё устраивает до сих пор. Мама, конечно, звонит иногда и целенаправленно ведёт тему разговора к постоянному омеге рядом, к деткам… Антон, на самом деле, не против. Просто вот это одиночество настолько входит в жизненный расклад, что Антон просто привык не иметь рядом с собой близкого и любимого человека. Ему самому хочется уже и каких-то ухаживаний за омегой, и свиданий, но подходящего варианта всё никак не встречается. Хотя Антон верит, что однажды и он встретит нужного человека. А он очевидно и точно любит. Любит свою работу, своих пациентов, коллег в поликлинике. Любит помогать людям. И как будто бы хочется, чтобы кто-то тоже любил его, вечером готовил ужин и встречал после работы… Но это проблемы будущего Антона — омеги, свидания, дети, кошечки и собачки. В настоящем у него есть немного другая проблема, подозрительно связанная с одним конкретным омегой, но уходящая в совершенно другую сторону от ухаживаний и букетов роз. Её вектор направлен к расследованию, тщательно ведущемуся последнее время: неужели оно закончено? Всё оказалось так просто? А нет, назревает новый вопрос, ответ на который так и чешется язык узнать непосредственно у самого Арсения Попова. Почему он скрывает свой вторичный пол? Почему таким некрасивым способом? Гопник, серьёзно? М-да, вопросов, очевидно, больше, чем ответов. И времени на эти мысли всё меньше и меньше. Впереди уже дом Антона виднеется, ужас, он прошёл всю дорогу и даже не заметил! *** А вечером нападает апатия, тоска, грусть и всё по списку. Антон не знает, откуда это всё взялось, что за напасть такая, но обречённо лежит на кровати звёздочкой, не зная, что делать. А делать, собственно, не хочется ничего. Так что смотреть в потолок находится очень интересным занятием: Антон то с одного бока посмотрит, то с другого, то трещинку найдёт, то просто неровность. Увлекательно, в общем, занятия лучше не придумать. Но позы уже все попробованы, Антон как только ни лежал, а других дел, теоретически привносящих новые краски в сегодняшний день, не находится. Антон чувствует себя смайликом с клавиатуры, таким подавленным, со взглядом поплывшим — в целом, любым, который чем-то недоволен или обижен на что-то… Фу, какой кошмар. Антон выходит на балкон, чтобы, может быть, воздухом свежим подышать, на улицу выглянуть — оценить общее настроение двора. Пробирается через завал всего, что только угодно — о, тут его старый велосипед! — и выглядывает на улицу, глаза блаженно прикрывая. А настроение у двора на нуле — буквально! Там совсем никого, на удивление, нет, хотя обычно по вечерам туда-сюда снуют и подростки, и мамы с детьми… А сейчас нет, совсем никого, ни единого движения, кроме одиноко качающихся качель и парня, слабо отталкивающегося от земли ногами. Снова он, снова Арсений, снова в образе гопника. Тайна остаётся тайной, как бы Антон не пытался узнать, все размышления приводили в тупик, оставляя вариант только спросить у него лично. И сейчас как будто есть отличная возможность. Антон наскоро одевается и выходит на улицу, неторопливым шагом подбирается к качелям. Ненавязчиво опирается на каркас плечом и не решается начать диалог, даже понимая, что его присутствие здесь больше не секрет. — Чё пришел, малый? — бросает резко, неожиданно, разрезает тишину между ними. — Семок пощёлкать захотелось? Доставай, ща разъясним по понятиям. Что за понятия и что Арсений придумал разъяснять — Антон не понимает, но и семечек у него в карманах не водится. — Не-а, просто вышел, прогуляться, — говорит, отводя взгляд в сторону, будто бы утаивая половину дополнений. — А-а, ну ясно, — Арсений продолжает раскачиваться, помогая себе корпусом. — Рассказывай, ну чё там? — Да ничё, — пародирует манеру общения гопника, руки по карманам засовывая, — грустно как-то стало, вот и вышел. — А-а, вот ты чё ко мне подошёл, проблем тебе типа мало? — Да нет, проблем как раз хватает. Арсений не отвечает. Молчит какое-то время, но качели замедляет, а потом, окончательно остановившись, слезает с них и встаёт перед Антоном. — Ну погнали прогуляемся дальше, дела мож в горку пойдут, — кивает куда-то в сторону аллеи, по которой утром Антон бегал на работу, а вечером шёл домой. — А то как дети малые, во дворе сидим, ни «бе», ни «ме», ни «кукареку» тут. И они правда идут. Гуляют вдоль аллеи, выходят за неё, по счастливой случайности выходя на дорогу в сторону Антоновой работы. Он сам себе удивляется: несколько часов назад он ходил здесь, совсем поглощённый мыслями, что даже не заметил пути, а сейчас гуляет тут вместе с Арсением. С гопником, который держит руки в карманах и пинает пустую баночку из-под энергетика. Вокруг уже темно, но их дорогу освещают горящие через один фонари. Ни звука: машины никуда не едут, а все уже спят — уже ночь, что ли? Антон снова не замечает, не обращает внимание на что-то, но теперь уже потому, что ему есть за кого зацепиться взглядом. Но тишина кажется настолько трогательной и душевной, что свой вопрос Антон так и не решается задать. Умалчивает, держит в себе, но по приходе домой отмечает, что расследование продолжается. Этой ночью бессонница к нему не заглядывает. Время стремительно быстро летит, что, не успел Антон и оглянуться, как прошли расторопно уже две недели, за которых отношения с гопником более-менее перешли на какую-то положительную ноту, поскольку они виделись буквально каждый день. С небольшим упущением всё же. Последующий день Шастуна после первой ночной прогулки с Арсением начался с его провождения до больницы. Антон тогдашний выбежал из подъезда, не замечая, что Попов его поджидал около металлической двери, крутя в руках какие-то цацки. Заметил лишь при обращении: — Здоров, малой, проводить тя? — Антону сперва подумалось, что померещилось с утра пораньше, но Арсений реально, пребывая в роли омеги, захотел его сопровождать, будто это Антон омега. И он действительно выполнил, всю дорогу крутя свои откуда-то взятые финтифлюшки. Шастун, находясь тоже любителем подобной галантереи, но не имея случая носить на работу, с небольшой белой завистью осматривал, понимая, что в таком вкусе они совпадают бесподобно. — Нравятся? — спросил, заметив бросающий чужой взгляд, Арсений уже вечером, сидя на качелях. Это была какая-то состоявшая некая традиция между ними. Утром он, наверное, делал вид, что не улавливал внимание, или серьёзно живописные пейзажи природы проснувшегося города его так впечатлили, как приехавшего туриста. — Очень, — подтвердил Антон, чуть смущаясь от такого пристального воззрения на себя. Даже очаровательные омеги с тройкой в груди и короткими топиками с шортиками настолько не заставляли покрываться румянцем. Что творится? — Понял-принял, — хмыкнув Арсений, убирая цацки в карман, а после резко убрал мешающую прядку с Антоново лба. Шастун загляделся донельзя, чуть вытаращив очи от такого действа, но никак не предпринимал своих попыток касаний сближения, ведь Попов после сделанного встал с качель, прощаясь, да лёгкой походкой направляясь, думается, восвояси. После встречи стали каждодневными, начинаясь с молчаливых провожаний и заканчиваясь качелями, где были кое-какие пустые разговоры под, иногда, запах использованной сигареты. Антон, так-то, давненько бросил, но руки чутка, бывало, покрываются изморозью схватить и самому закурить, но мозг рационально останавливает свирепство. Ежедневны-ежедневны, но появлялось логичное размышление, почему Попов выглядит так, словно у него нет никакой работы. Или она у него дневная? Антон несколько дней опасался задать вопрос, боясь реакции, последовавший после указания вторичного пола, но пробормотал тихонько, качаясь на качели. Прятал взор в своих мнущихся руках, таки и услышал вердикт, что отпуск имеется, но скоро закончится. По такому случаю зародилось иррациональное желание позвать гопника к себе, что-то сделать такое, не входящее ранее в планы провожаний и совместных качелей. — Может, ко мне зайдём? — предложил всё-таки аккуратно Антон, незаметно для себя закрывая движение амплитуды. — У меня книга такая отпад! — так себе оправдание, но ничего лучшего не находилось в тот момент. Вырвалось любимое занятие. Надежды согласия превратились в прах, ибо Арсений отказался, посмеиваясь незлобно. — Да ну тебя, братан, чё я там забыл? Антон сам не находил для себя ответа, потому что просто захотелось, просто неуёмное желание созрело, просто кончики пальцев словно электрические, маня к себе безуспешно Арсения. — Да, действительно, — сокрушительно поддакнул Шастун, уже сам первым уходя домой. Отчего-то грусть имелась от отклонения. На следующий день утром Арсений опять его встретил около двери, но выглядел тот так себе — волосы непричёсаны, пряди комком, глаза красные. Весь потускневший. — Что случилось? — не выдержал Антон, невольно касаясь ладонью омежьего плеча. Никак не убирал свой порыв, большим пальцем оглаживал олимпийку. — Ничего, — буркнул Арсений, скидывая в момент чужую ладонь с себя. Отвернулся, сложил руки на груди, да… всхлипнул? — Арсений, что случилось? — настырно вопросил Антон, чувствуя, как устремленность защитить и успокоить достигает пика. Снова осторожно тронул плечо, с удовлетворением видя, как его не сбросили. — Ничего говорю же, — продолжал отрицать Попов, разворачиваясь. — Костыль мой сердечный, можешь кинуться ко мне? Срочно нужен твой теплый корпус. — Чего? — Антон опешил поначалу от непонимания сказанного, а после озарения тут же кивнул. — Конечно, иди сюда. Арсений застопорился недолго, следом разом уткнувшись лбом в грудь альфы. Закрыл глаза и вдохнул запах стирального порошка, исходящего от надетой футболки. Антон на первых порах никак его не трогал, но засим плавно обнял за плечи, прижал к себе щадящими усилиями. Положил подбородок на макушку, нисколько не брезгуя. Момент длится коротко, однако кажется, что целую вечность. Антон понял, что всё к этому омеге тянется, что хочется не переставать касаться, сжимать… Целовать. — Спасибо, — поблагодарил Арсений после, отодвигаясь, и Антону вмиг стало в районе груди холодно и неуютно. Как у мишки оторвали сердце между лап. И Арсений убежал, не успел Шастун и слова сказать. А после скрылся с горизонта на дней пять, за которые Антон поймал горькость во всем теле, даже детектив уже не хлестал вдохновением. Стоял себе на полке и также тяжело вздыхал на опечаленного хозяина. Клиенты не давали ярких эмоций, день становился похожим на сурка, и всё свободное время Антон спал. Каждый вечер проверял двор, но так и не видел знакомый отдаленный силуэт. А после случилось нечто. *** Антону завтра на работу в вечернюю, то есть послеобеденную смену, а значит, что всё утро целиком и полностью принадлежало ему. А сам по себе Антон — невероятная сова до мозга костей. От подъёмов часам к двум дня его спасала (или более грустно — отделяла) только работа преимущественно в утреннюю смену. А сейчас, когда одно звено — быть на рабочем месте в восемь часов как штык — выпало из цепочки, то и звено с ранним подъёмом с треском поломалось, а Антон ещё и сверху его добивал, ногой давя. Но этот неранний подъём тоже должен появиться отчего-то. Бессонница продолжала за ручку ходить с Антоном в ночи, будто на свидании: рушила все планы и заставляла думать только о себе — экстравагантная и легкомысленная, которой всё нипочём просто потому, что она не подозревала об опасностях. Возможно, Антон хотел бы придерживаться такой политики, но не в этой жизни. А образ этой самой бессонницы ему всегда представлялся девушкой в полупрозрачном пеньюаре, с извечной непортящейся укладкой и ярко выделенными глазами — такая вскружит голову (причём неважно: своей фигуристостью или просто своей навязчивостью), а потом ты всю ночь не спишь. Вот и Антон так. Кстати, об образах. Почему-то до боли знакомый из них прямо сейчас качался на излюбленных качелях — даже не качался, а просто сидел, едва колыхаясь. Антон на улицу попал очень спонтанно. Решив, что спать ему прямо сейчас необязательно, а приставучая бессонница всё равно прискачет к нему по первому признаку усталости и первому сигналу отхода ко сну, так что и время надо тратить разумно, с пользой. В общем, запутавшись и потерявшись в своих причинно-следственных связях, Антон вышел на улицу с абсолютно чистой душой, совершенно ничего не ожидая. Нет, он как бы ожидал, как бы надеялся, но скорее не всерьёз, потому что, увидев этого «неожидаемого» на качелях, он ещё как удивился, но безусловно обрадовался. Первые пять секунд, потом сам собой образовался вопрос — а что же он делает здесь в столь поздний час? Манит подойти и узнать, а кто Антон такой, чтобы противиться этому желанию? — Арсений, привет, — произнёс, опираясь на перекладину в основании качели. Названный тут же дёрнулся, видимо, не ожидав появления компании, но развернулся в сторону голоса и кивнул в ответ. Глаза у него какие-то… Не такие, как обычно. Антон всё подмечал — привычка, когда по виду пациента можно сказать гораздо больше, чем по односложным ответам «да», «нет», «не болит», «болит» и конечному психу «не знаю». Хотя и внешность бывает обманчива, но тонкую натуру личности, а особенно омеги, сложно обмануть — когда на душе тревожно, это не скрыть совсем без намёков на это. Вот и сейчас Арсений такой… Не такой, как когда не переживает ни о чём. Сейчас он нервно теребил рукав тонкой и совершенно не по прохладной ночной погоде кофты, держался и водил туда-сюда застёжку на молнии. И как бы читать сейчас ни хотелось, библиотека детективов, где важна каждая мелочь, кокетливо подмигивала Антону в его воображении. — Чего ты тут? Поздно уже. — Васёк, не твоего мозга мысля. Сам-то чё? Таким хорошеньким, как ты, уже спать пора. — Арсений глаза совсем по-омежьи закатывает и руки у груди складывает. Ему бы ещё ногу на ногу и губки недовольно надуть — чтобы в них можно было чмокнуть и… — Уже бы видел пятый сон, а то лох какой-то получаешься. — Тебя увидел из окна, — нагло соврал, но Арсению об этом знать необязательно. — К тебе вышел. Ты дрожишь весь, замёрз, что ли? — сказал, накидывая свою кофту поверх его. Антону вообще и самому сейчас прохладно, но он истинный джентльмен, он настоящий альфа. — Да не холодно мне, — Арсений промычал сквозь губы и не попадающие друг за друга зубы, попытался скинуть кофту Антона с плеч, но тот не позволил этого сделать, придержав. Арсений, отчаявшись, оставил это занятие. — Что ты делаешь здесь? — ещё раз попробовал Антон. Попытка, говорят, не пытка, но у Арсения это словно русская рулетка. — Ничего. Качаюсь вот. — Это уже не «ничего», — Антон как-то криво подмигнул, а Арсений в ответ криво улыбнулся. Затем встал с места, завёл руки назад, чтобы прохрустеть костями, и на Антона уставился. — Ну, пойдём прогуляемся? — Сейчас прям? — Антон что-то вот совсем сбился в какой-то момент, будто пропустил какую-то важную реплику, которая должна была донести до него смысл всего разговора. — Ну, а чё нет-то? Пойдём, не впервые уже, — и Арсений ушёл в сторону аллеи. Ушёл, даже назад не посмотрев на Антона, пошёл он или нет… Потому что знает, что пошёл — Антон ещё две секунды хлопал глазами, а потом резко сорвался с места, догоняя Арсения. Гуляют они всегда одинаково. Безмолвно, лишь в исключительных случаях проронив по словечку, по фразочке. И так спокойно, так хорошо. Антон совершенно не чувствовал, что гулял ночью и с гопником. Он ведь на гопника совсем не похож стал с той последней встречи. Антон не судил шаблонно и по одному моменту, но после тех объятий и тихих всхлипов в грудь Арсения не хотелось воспринимать как последнее быдло, как гопника. И гопником его тоже звать не хотелось, как-то некрасиво, неправильно. Антон всё чаще замечает за Арсением какие-то не альфьи повадки. Не то чтобы он поддерживает первичные и вторичные гендерные стереотипы, но как-то они сидели на скамейке, и Арсений просто положил руки на колени — как делают дети в детском садике на утренниках, — и это показалось настолько милым и чем-то из ряда вон выходящих, что Антон ещё несколько дней думал об угловатых локтях в чёрных рукавах, об изящных пальчиках, под ногтями которых собралась грязь. Всё-таки почему-то роль гопника Арсений поддерживал в стократ чаще, чем пай-мальчика в розовом свитере. Причина по-прежнему не ясна, но давить на это не хотелось. — Давай не пойдём туда, — предложил Арсений, останавливая Антона перед поворотом в сторону дома. Антон, не успев среагировать, пока не остановился, и Арсений схватил его за запястье, призывая к своему новому маршруту. — А, хорошо, давай не пойдём. Куда тогда? — спрашивает Антон, проглатывая вопрос о том, почему это им резко перекрыт путь к дому, по которому они ходили примерно всегда. — М-м-м, давай пройдём чуток правее, а потом выйдем на ещё один поворот, — обдумав дорогу, словно нарисовав карту их города и красным фломастером выделив дорогу стрелочками, сказал Арсений. — Мы там ещё не ходили же? — то ли спросил, то ли просто поставил перед фактом Антон. Арсений не ответил, просто кивнул, но привычную тишину на их прогулках поддержал. Всё как обычно: тихо, спокойно… Антону нравится. И гулять вот так, и Арсений… Что, блять? — Эу, слышь бля! — вдруг доносится со стороны, прерывая ход Антоновых мыслей. — Васёк, пацанёнок, ты это? — Ну я, и чё? — в какой момент сладкий уличный котёночек Арсений превратился в дикого кота в естественной среде обитания, Антон не заметил, но вот то, как он за здравие перекинулся язвительными словечками в ответ компании каких-то нефоров, конечно, не заметить нельзя. Хотя нет, не диким котом, а всё тем же котёночком, но до жути напуганным и в качестве защиты использующим нападение. — Так ты меня не понял, что ли? — мудак этот в ещё более потрёпанных спортивках, чем Арсений, вперёд выходит и все мускулы, непонятно как накачанные, напрягает, как будто в два раза больше становясь. Арсений же на его фоне совсем маленьким становится. — Ты мне должен был бабосы вернуть когда? Пять дней назад. Я почему ещё своей круглой суммы не вижу? Ты мне в семках решил отдавать? — резко хватая того за край кофты, за которую зацепилось пару ошмётков от семечек. — Семки свои поганые сам ешь, а ещё лучше — засунь их себе в задницу и верни мою пятихатку, — встряхнув Арсения, прорычал гопник. Два других его товарища стояли немного позади, переговариваясь о чём-то тихим басом. — Не трогай меня! — Арсений за запястья его хватается и оттащить от себя пытается, как бы толкая куда-то в сторону главаря недо-банды. А тот, конечно, негодует: кто этот малявка такой, чтобы пихаться с ним? Ему совершенно ничего не стоит взять и грубо ударить в район живота, например. Агрессия порождает агрессию, а Арсений не мог не отомстить, так что в ответ смачно ударил его по лицу с громким звуком. Главарь уже в бешенстве: он заломил руки Арсения и прокрутил в другую сторону, разворачивая на своих кентов. Ступней в ботинке с наполовину оборванной подошвой толкнул его под спину, чтобы он упал как раз между другими гопниками. И те бить его начали, как по приказу главаря. А Антон, чуть поодаль стоящий, совсем не понял, что произошло, но полез в самое пекло. Сработал инстинкт: защитить омегу, помочь — так что он набросился на главаря и почти со всей силы ударил в челюсть — контролируемо, чтобы оглушить болью, но не выбить лишние зубы. А потом снова бьёт, бьёт, бьёт… Гопники с главарём смелись в скорости, напоследок вновь напомнив про пять тысяч, а ещё назвав Арсения шлюшкой конченной. И ладно бы, назови они так Антона, он бы даже внимания не обратил, а Арсений… Арсению же явно непросто, раз там и пятихатки занимаются, раз он такой путь выбрал… Так ещё и будучи омегой — очень-очень неприятно Антону за Арсения, но его он приобнял за плечи, поднимая обратно на ноги и приговаривая: «Не обращай на их колкости внимания». А Арсений в шоке. Его вроде как избить должны были, заставить по понятиям ответить, а Антон взял и весь удар на себя перенял. Его же тоже ударили, и Арсений потянулся рукой к рассечённой щеке, молчаливо застывая. Антон сказал, что ему совсем не больно и Арсений может ни в коем случае не переживать. Антон вот и не переживал, особенно вернувшись домой после прогулки, на которой Арсений позволил его провести до дома хотя бы на полпути — к дому он ещё побаивается водить, даже просто рядом где-то — вот же скрытный! — но провести же! Однако Антон всё равно волновался, как бы Арсений спокойно дошёл до дома, не нарвавшись на интересную компанию. Эмоциональная прогулочка получилась. Выматывающая даже, Антон бы сказал. А это отличный способ бороться с бессонницей: этой ночью Антон спал непробудным (до первого будильника) сном, надеясь, что подобные потасовки ему не будут встречаться даже в кошмарах. *** Антон водил ручкой в колпачке по столу и подпирал больную после вчерашней потасовки голову рукой, пока пациент опаздывал. Что-то скучно даже — обычно к нему захаживали «мне только спросить!» и «я за справочкой!», но и такие куда-то делись, как сквозь землю провалились. А пациент опаздывал. Антон уже даже открыл его карту на компьютере и досконально изучил от нечего делать. Вот теперь Арсений ещё какой ожидаемый. Нет, Антон всё понимал: омегам свойственно опаздывать, альфы должны их ждать, но как-то всё равно это некруто. Интересно, а сейчас он тоже придёт в розовом свитере и с кулоном в виде сердечка? «Отставить мысли», — думал Антон за несколько секунд до того, как дверь резко открылась и в кабинет едва ли не с разбегу влетел Арсений. Ну это так: потом он неловко попятился назад, будто здесь как в школе: «Вышел и зашёл нормально!» Антон улыбнулся, сразу попросил его сесть на стул напротив, а сам достал самоклеющийся стикер и ручку. Арсений вновь записался к нему на приём буквально вчера, правда Антон на это не обратил никакого внимания. Только сейчас увидел, узнал, вспомнил… Вообще напряжно: непонятно, пришёл ли он из-за того, что ситуация прояснилась, и это просто чтобы Антон в медицинской карте поставил, что всё нормально, или потому, что вновь появились какие-то проблемы? — Я слушаю, Арсений. — Ну, что могу сказать, — говоря это, смотрел в пол, вновь смущаясь, как и на первом приёме у Антона-врача. —Ничего не изменилось, никаких новых симптомов. Ситуации та же самая. — Мг-м, то есть течка не началась, никаких предпосылок тоже не появилось? — Арсений кивнул. — Ага. Подавители… Что с ними? — Антон, ну ты как не родной, — Арсений откинулся на спинку стула, — принимал. Уменьшил количество, поэтому на улицу реже выходил, но вчера принимал. — А, ну, не очень хорошо. — Антон почесал нос, неловко морщась. — Для чистоты эксперимента надо бы вообще от них избавиться, посмотреть, как твой организм реагирует на них… — Какого ещё эксперимента?! — у Арсения глаза из орбит вылезают. В смысле, что сейчас будет происходить? — Да я так. Образно, — улыбнулся Антон, вставая со своего места. Подошёл ближе к Арсению и сказал чуть тише, будто бы их кто-то может подслушать. — Заходи за ширму, раздевайся ниже пояса — полностью, нижнее бельё тоже, а потом вон на то кресло садись — нужно провести осмотр. Ещё чуть-чуть, и Арсений убежит из поликлиники в целом, и не посмотрит на наличие каких-то проблем… Осмотр?! Правда, что ли?! Антон его прям там смотреть будет?… Арсений смущённо ушёл за ширму, борясь с желанием вмиг раздеться или же вмиг убежать от таких неожиданных поворотов событий. Антон прокашлялся, стоя спиной и смотря в окно, и закусил губу. Омег он всегда осматривал без проблем, будучи альфой, никаких клише из порно никогда не присутствовали, даже член не вставал от изучения тех самых мест. Четко, внимательно, с рациональным мозгом состояли приёмы. Но сейчас отчего-то мозг перестал работать плодотворно, давался замеченным понижением работоспособности, а на его посту гулко стучало маленькое сердце. Кричало оно о чувствах, о том, что сейчас он будет касаться омеги не простого, не привычного — а того самого, который покорил без надежды на спасение и побег. Антон услышал отчётливо глухие шаги голых ступней, почувствовал спиной осторожную поступь, ощутил взбирание Арсения на кресло. Повернуться хочется тут же молниеносно, но Шастун остановил мощный порыв, заглушил своё выделение запаха от представлений в голове различных образов. И в самом деле, любые проявленные фантазии никак не сравнятся с настоящим увиденным. Арсений сидел уже, облокотился доверительно назад на надёжную спинку, ноги расставил по сторонам, открывая вид на манящий, аккуратный, небольшой, чуть покачанный в сторону омежий член. Щёки — бесконечно розоватые, глаза — бесконечно смотрящие на него, вопреки сданным его щекам. — Кхм, — Антон сухо кашлянул, стараясь самому не упасть в омут смущения. Подошёл ближе, с каждым шагом безысходно ощущая, что попал в крупные сети, но не рыболовные. Участок ландшафта с избыточным увлажнением и наличием влаголюбивого живого напочвенного покрова утягивает к себе со всей силой. И имя этого болота состоит из семи букв. Арсений. Ведь как можно быть таким? Таинственным, непонятным, но до одури притягательным. Антон бы добавил новое склонение в русский язык, отдал бы название «Арс», и пусть школьники бы учили ещё и его. Да, глупо, да, тупо, но как прикажете формировать в голове что-то, кроме такого безрассудного, когда перед глазами расстелился без отпираний желаемый омега? — Всё хорошо? — тихонько спросил покуда Арсений, крепче хватаясь за поручни сидения. Антон моргнул пару раз, приходя в себя, попытался напропалую включить режим профессионального омеголога, параллельно надевая перчатки. — Стоять! — вскрикнул Попов, поднимая спинку с ровной осанкой. Убрал ноги, бёдра сдвинул друг к другу, и уже на его глазах появились искринки чего-то, чего-то невразумительного Антону, стоящему сейчас истуканом. — Что-то не так? — сглотнул альфа, не решаясь сделать и шагу вперёд после крика. — Я-я… И тут до Антона доходит. В ноздри забрался вконец омежий запах, еле-еле уловимый, но различимый для понимания: ваниль. Арсений пахнет вкуснющей ванилью. — Арсений, — серьёзно начал Шастун, всё же подходя к сидящему омеге. Ингибировал, когда дошёл полностью, сократив расстояние. Тронул за плечо со всей бережливой осторожностью. Смотрел в упавшие глаза только, не кидая взор вниз. — Ты же понимаешь, что это значит? Арсений покачал головой отрицательно, сникнув отчего-то. Никакие искринки не видны. — Я твой запах чувствую, слабый, но чувствую, а ещё понимаю, что ты потёк, да? — мелькнувший язычок на губах на пару секунд даёт обозначить положительный ответ. — Ты признаёшь во мне Альфу для себя? Арсений вскинул непосредственно голову, взял в свои нежные тёплые ладони Антонову положенную, распрямляет, прижал с явным давлением к себе на подставленную щеку. И смотрел со всей покорностью. — Признаю, Антон, ещё в первую встречу признал, только от себя самого всё время бегал, — безбурно разглагольствовал Арсений, открываясь всей душой к нему. У Антона всё дрожало внутри от такой трогательности, потому гладит второй, свободной, левой рукой чуть спутанные влажные волосы, сжимая совсем несильно в кулак. — И сейчас благодаря тебе смог потечь. От такого признания всё вскипело, можно варить что угодно. Антон приравнял бы сейчас себя к вулкану. Сначала раздался оглушительный взрыв, который эхом прокатился по окрестностям. В небо взмыл огромный столб пепла, газов и камней — его чувства, его мысли и его ощущения рядом с омегой. Он, как раскаленная лава, подобная расплавленному металлу, начал изливаться из кратера или боковых трещин. Стекал по склонам, уничтожая всё на своем пути, оставляя перед собой только защищённого от всего Арсения, смотрящего сейчас преданным псом. Отдавал себя в чужие хозяйские руки, смиренно ожидал приказания, заботы, любви и тепла. А Антон не герой из пятидесяти оттенков серого, он — обычный простачок-альфа, оттого наклонил Арсения на сиденье, а сам встал на колени. Попов бессловесно лежал, начиная быстрее и глубже дышать —Антон коснулся носом основания члена, поцеловал, оставляя за собой на коже влажные следы своих уст. — Что ты делаешь? — трепетно попытался узнать Арсений, никак не смея прекращать чужие действа. — Доставляю тебе удовольствие, — спокойно, с большой простодушностью произносит Антон, прикасаясь длинными музыкальными пальцами к мошонке, играясь, засим языком облизывая. Арсений враз схватился за его кудри, оттянул, сдавил, да начал сильнее только течь. Комнатный воздух наполнялся запахом смазки. Она стекала с заднего прохода, протекала плавно по сиденью, пачкая его. — Я всё уберу, — Антон тут же приподнял Арсения за половинки, довольно слизал сладкие выделения, смахивающие на ванильный контейнер вкусняшек. — Ты такой вкусный, Арсений, — чуть ли не рычит от наслаждения альфа. Омега тем временем скулил жалко от таких актов, только и может что теребить пряди в своих руках и стараться вести себя бесшумно, чтобы их не спалили. — Антон, подожди… — пропищал он, сумев оторвать чужую голову от себя. Голубизна наткнулась на затуманенные малахитовые, где осталась толика здравомыслия. — Да, мой хороший? — с ноткой тревожности сказал Антон, переместив голову на омежье бедро. — У меня… — начинает аккуратно омега, зажмурился, становится таким в разы меньше и хрупче, словно Антон сейчас его — не дай бог — ударит. — У меня никогда не было… Антон моментально поймал догадку и закрыл глаза, невольно вдыхая ваниль. — Ты боишься меня? — серьёзно спрашивает он. Открывает очи, заглядывает в самую душу. — Никак нет, — помотал головой Попов, поглаживая неспешно кудрявые пшеничные кольца. — Я просто неопытен, а ты… тебе не будет противно? Антон слабо улыбнулся от такой невозможно сказанной глупости. Он всерьёз считает, что всё прекратится из-за сексуальной неопытности? — С ума сошел, Арсений? — с насмешливостью ответил альфа, целуя тазобедренную косточку. — Я от тебя голову теряю, ты в моем сердце себе отдельное местечко вырезал. Арсений смутился, не прекращая глазеть, и на словах «в моем сердце» ненадолго пальцы замерли в волосах, после продолжили поглаживать. — Взаимно, Антон, взаимно, — только и может так отреагировать омега. — Просто лежи и получай удовольствие, слышишь? Я всё сделаю сам, — поцеловал Шастун внутренние части бёдер, возвышался над нижним и остановился около робкого лица. — Слышу. Губы встретились мягко, нежно соприкоснулись, заскользили одна по другой, медленно погружались в сладкую истому взаимного притяжения. Даровали тепло. Антон прихватил верхнюю, затем нижнюю, чувствуя захват плеч чужих сжимающих рук, а его копчик окружили привлекательные бедра. Шастун спустился к аккуратной небольшой груди, отдал лобызание каждой половинке под Арсеньевы охи-ахи — записал и поставил бы на рингтон везде; прокружил пальцами, прихватил устами тёмные бусинки, не смея их кусать, дабы не причинить боль. Нежность, только нежность в первый раз. — Ванильный мальчик, мой ванильный мальчик, — шептал безвозмездно Антон, чуть рыкнув, облизывал солнечное сплетение, играясь после в пупке. Арсений продолжал покорно лежать, иногда чуть приподнимаясь, иногда чуть опускаясь, чтобы спина не ныла. Больше не зажмуривался, со смелостью внедрял в каждый Антонов поступок, не смыкал губы. — Сладкий, самый сладкий, и что ж тебе не уймется так цапаться и ощетиниваться? Обласкать надо со всех сторон, — заявил альфа благонадёжно. И действительно ласкал — устами провёл по внутренним сторонам бёдер, лизнул игриво каждый возможный дюйм, слегка цапнул щетиной мягкую бархатную кожу, загрязненную немного секрециями. Слизал всё-всё, не оставляя ни единого местечка без внимания. Перебирал во рту взятое, мыча от удовольствия. — Мне не противно, даже не вздумай говорить, — заметил не выкинутый Арсением комментарий Антон. Омега вдохнул комнатный разгоряченный воздух, кивнув, и Шастун продолжил начатое. Коснулся пальцами члена, слизал белёсое пятнышко, да обхватил голову, вбирая твёрдое и стоящее в рот. Втянул щёки, начал медленно опускаться, а после подниматься, сделал такие повторения несколько раз, параллельно пальцами поглаживая нерастянутый невинный сфинктер. Давал омеге невиданное ранее мощнейшее блаженство от любящего альфы. Арсений сипло застонал от такого, поднялся чуть выше, словно хотел сбежать от влекущего удовлетворения, но тщетно. Неконтролируемо шире развёл дрожащие колени, едва-едва держащиеся от не своих проворств. — Я… сейчас… — мямлит о предупреждении омега, сильно стискивая кудри. — Давай, кончай, мой хороший, — с довольством заверил Антон. Нисколько не отклонился, не среагировал на отчаянные попытки слабого Арсения убрать его голову с себя, потому спусканное сглатывает без всякого скривления, одновременно ощутив свой колом стоящий орган. Притронулся к нему пальцами и почувствовал, как сам завершил. — Это ещё не всё, — сказал Антон нестерпимо, вновь взбираясь носом на чистый, никем не тронутый вход. Поднял глаза с расстеленной перед ними поволокой возбуждения и нескончаемого желания. — Разрешишь? — Да, — мокро и громко сглотнул красный Арсений. Немного пристпустился и любезно, как только смог, вытянул ноги для удобства. У Антона внутри всё взорвалось радостными фейерверками — этого омегу хочется съесть, не в буквальном смысле, а в образном. Оставить на всей коже след своего могучего альфьего запаха. И с такими горячими мыслями высунул длинный розоватый язык и аккуратно притронулся к податливому подставленному задку, начиная процесс, ранее неизведанный омегой. Растянул постепенно длинной туго сжатую каёмку, помечая с эйфорией, как всё тесно приоткрылось под его проворными манипуляциями. Смазка до одури аппетитная, и это на краю сознания удивило, — раньше такого влечения к таким выходкам не было и вскользь, а тут как всё по маслу потекло — она пачкала его щёки собой, смешивая ваниль с древесиной, и получая неотразимый эффект. Арсений касался его где попало, куда мог дотянуться и где мог выразить свои эмоции — эмоции наслаждения, перекрывающие беспощадно горящие краснотой смущения щеки. Разум расплавился и не давал осознать, где произошёл его первый минет и первый римминг. Знал одно — самые запоминающиеся, отнюдь не забудутся. Антон ввинтил юркий язык, протянул со всей возможной силой, насколько только мог язык примоститься. Совершал вечные чередующиеся вращения. И только когда почувствовал сильную хватку на волосах, додрочил по-быстрому Арсению и получил второй спуск в горло. Антон сел на пол жопой, затылок задрал к верху и своей рукой кое-как додрочил, так и нисколько не спустив штаны. В ушах конкретно звенит, кровь выполняет кросс, а тело влажное и липкое. Когда Антон полностью пришёл в себя и отпустил нахлынувшую страсть, он заметил, что Арсения и след простыл. Только пятна смазки на сиденье напоминали о произошедшем. Антон не понимал: либо он совсем дурак, либо Арсений, но Арсений априори дураком быть не может, потому что уже успел стать для Антона «самым-самым», либо что? Он всё-таки сделал что-то не так? Он навредил Арсению? Ему больно? Или это всё вообще всего-навсего плод фантазии — но такого уж точно не могло произойти. Арсений, вот прям Арсений, сидел на этом самом кресле для осмотра — Антон глаза широко открыл, сам себе удивляясь: м-да, и где весь его профессионализм, и где сказки о том, что у врача нет пола, — вот прям тут Арсений вскрикнул, когда проблема неожиданно была решена… Да, решена. Арсений потёк, совершенно естественно и натурально потёк из-за Антона (и всё-таки немного смутил тот факт, что его помощь пригодилась не совсем как помощь врача). Арсений признал в Антоне альфу, признал самого лучшего и подходящего альфу для себя, чего не мог сделать уже долгое время. И это поспособствовало сильной задержке, а ещё остановке цикла. И как Антон сам не догадался, что мужененавистник Арсений не подпускал к себе альф? Но, если смотреть объективно, то его правда тоже имела место быть. Вторым фактором задержки так или иначе стали блокаторы, используемые регулярно, на постоянной основе. А их Арсений принимал не от простой жизни явно — что-то продолжает происходить, неприятные альфы-гопники продолжают бросать недвусмысленные взгляды, требуя что-то от Арсения. Знали бы эти товарищи о нелегкой судьбе парнишки, о его секретной личности, может быть, и проявили бы хоть каплю уважения к омеге. Кстати, Антон поймал себя на мысли, он и сам-то не знал об этой нелёгкой судьбе, хотя с удовольствием бы послушал Арсеньевскую автобиографию. Он, как-никак, до сих пор не знает, отчего Арсений в гопники заделался, а в чертогах разума периодически стреляют мысли о том, что нужно любыми методами выяснить, что же за секреты таит этот омега. Или не будь он Антон Шастун! Когда загадка оказывается гораздо ближе, чем Антон себе представлял, он сначала даже не поверил своим глазам. На скамейке действительно сидел Арсений, у которого глаза на мокром месте, но, тем не менее, он послушно восседал на месте, каждые пять секунд бросая взгляд на железную дверь поликлиники. И вот, когда Антон вышел из неё, заметил Арсения, он знать не знал, как ему стоило реагировать. Арсений буквально сбежал после секса, оставил Антона ни с чем, а теперь вот он — встал с пригретой скамейки и медленно-медленно поплёлся к Антону. Как-то до боли нереалистично это всё, но Антон уже давно усомнился в том, что живёт не в симуляции, поэтому перестаёт удивляться, даже когда подобравшийся к нему Арсений набросился на него с объятьями, крепко обхватил и уткнулся носом в Антоновы ключицы. А потом показалось, будто ткань футболки, до этого скрываемой под халатом, намокла от чужих слёз. Антон положил руку Арсению на талию, а вторую — на лопатки и притянул к себе, позволяя почувствовать себя в полной безопасности. *** Каким образом Арсений оказался в квартире Антона, неясно никому. Зато сам Антон с умилением смотрел на то, как чуточку смущающийся Арсений уточнил, где ему можно помыть руки, а где можно присесть. Этот его образ, ранимый и нежный, разительно отличался от грубого гопника, и Антону просто не верилось, что этот котёнок вполне спокойно может пристать к кому-нибудь на улице, как пристал тогда к Антону. Узнать хочется всё и сразу, но давить на Арсения явно не лучший метод. Антон попросил его расслабиться, чувствовать себя как дома, пока сам отлучился на кухню, чтобы заварить чай. Вскоре он нашёл небольшой поднос, на котором удачно поместились две кружки и тарелка с печеньем, покрытым шоколадной глазурью, и понёс всё это в комнату, где его ждал Арсений. На месте преступления тот оказался пойман с поличным: из стесняющегося и пугливого котенка он, судя по всему, превратился в разведчика, смелея, так что, поддаваясь инстинктам, нашёл, где концентрация запаха, теперь уже признанного им, альфы больше — на подушках. А потом он обнаружился лежащим на кровати (когда Антон уходил, Арсений неловко присел на её край) и уткнувшимся носом в подушку. Лежал и Антона, зашедшего в комнату, совсем не замечал. Так что альфа совсем тихо, чтобы не спугнуть эту милейшую картину, поставил поднос на стол и ретировался на кухню вторым заходом — за сахарницей. Когда он вернулся, ситуация не изменилась, но в этот раз уже хочется как-то повзаимодействовать с лежащим Арсением. Так что Антон подставил рядом с кроватью стул, переложил набор для их мини-чаепития, а сам садится к Арсению. Тот предсказуемо дёрнулся, сразу попытался вернуться в положение сидя, будто бы это помогло бы Антону стереть воспоминания о его нахлынувших шалящих гормонах. — Нет-нет, лежи-лежи, — остановил его Антон, — если тебе удобно, если нравится, то ложись. Я не против. — Да ладно тебе, — цокнул Арсений. — Мало ли где я был, вдруг тебе какую-нибудь уличную заразу передам. — Чего? Ты откуда это взял вообще? — Да разные люди ходят по тем переулкам, где я ошиваюсь… Те ещё Васьки. В воздухе повис немой вопрос со стороны Антона, но задать его он не мог решиться. Арсений будто бы сам идеально подвёл тему к выяснению лора этих нехороших обстоятельств, сделавших из распрекрасного омеги гопникоподобное чудо, но сказать об этом вслух Антон не мог себе позволить. Как хорошо, что Арсений считал чужое любопытство, а оттого тяжело вздохнул, забирая выделенную ему кружку, и уже было начал говорить: «Я…» — как Антон случайно перебивает: — Я… Ой, извини, пожалуйста, я просто хотел предупредить, что не знал, сколько тебе сахара насыпать, поэтому… Вот, — Антон подвинул сахарницу поближе к Арсению, и тот вновь отвлёкся от главной темы: — Да несолидно мне как-то… С сахаром. С таким-то образом… — Каким? Я вижу только хорошенького омегу, — Арсений будет проклинать тот самый день, когда Антон вернул его организму способность течь, ибо ему кажется, что даже прямо сейчас он почти промок от такого незначительного комплимента. — А омеги любят сладкое, так что… — Ты мыслишь так же стереотипно, как я. Они друг друга определенно стоят. Арсений собрался с мыслями, дожёвывая третье печенье и сёрбая чаем. Потом закашлялся, попросил прощения и допил напиток так, будто он приверженец традиции файф-о-клок. — Прости, я просто не знаю, как начать, вот и тяну время, — признался Арсений. — Честно, я до сих пор не понимаю, как мне стоит себя вести, а особенно после того, что случилось в поликлинике… — Антон взгляд поднял и уже было открыл рот, чтобы автоматически спросить об этом, но Арсений перебил: — Я чувствую, что ты хочешь что-то сказать, но, я тебя прошу, можно я сейчас выговорюсь, а потом ты хоть в стихах заговори. Мне очень непросто сейчас, я вообще уже не отдаю отчёт о том, что говорю, поэтому будь готов к потоку бессвязных слов. Антон кивнул и, отставив кружку с чаем, положил одну руку поверх Арсеньевской, оказывая жест поддержки. Омега его не оттолкнул лишь улыбнулся в ответ на это и всё-таки начал: — Это всё — оно вообще давно очень началось. Ещё до моего рождения: отец, узнав о том, что мама беременна, очень обрадовался. Они несколько месяцев обсуждали, как вырастят здорового и крепкого альфу-помощника в семье. По прогнозам врачей всё было великолепно. Но на… не хочу ошибиться с неделей, поэтому скажу просто — в какой-то момент результаты обследования изменились… *** — Мне очень жаль, но плод начал развиваться неправильно, не так, как нужно. — Что это значит? — женщина глазами по пять копеек вытаращилась на врача, пока муж крепко-крепко сжимал её ладонь. — Мы предполагали, что ваш ребёнок будет альфой, но сейчас, на этапе развития вторичных половых признаков, заметно, что плод развивается подобно омегам… — Вы же не хотите сказать, что он у нас какой-нибудь трансгендер?! — Нет-нет, шансы очень малы. Ребёночек развивается полностью как омега, правда, из-за позднего начала есть шанс, что он родится достаточно слабым, но мы с этим будем разбираться уже по факту — сейчас ничего больше сказать, а уж тем более сделать, нельзя. И если женщина, до этого все время готовившаяся к малышу-альфе, ещё могла смириться с резким переиначиванием планов, то её муж выглядел так, будто прямо сейчас потеряет сознание. Он к омеге не готов совершенно. *** Роды проходят очень плохо и долго. Она мучалась пятнадцать часов, прежде чем маленького омегу положили рядом с ней. Женщина с улыбкой на лице смотрела на сынишку, на её золотце и не могла нарадоваться своему счастью. А за день до выписки из роддома у неё неожиданно началось кровотечение, в результате которого она вскоре погибла. Врачи в шоке, родственники в шоке, отец в шоке, и только маленький Арсюшенька горя не знал, как не знал и всего остального. Он остался вместе с отцом, а отец остался с ним. И он понятия не имел, как воспитывать омег. Безусловно он старался, спрашивал у знакомых и в интернете, как поступать с маленьким омегой в той или иной ситуации, но все эти способы изживают себя к третьему году Арсения, а отец решил, что сильно приниципиален и отходить от традиционных методов воспитания не волен — как работали с ним, так и он с Арсением. И с тех пор маленький Сеня рос в стереотипе о сильных и безэмоциональных альфах, а ещё ему навязывали обращение к себе только полным именем — не гоже суровому альфе обзываться Сенькой. Все попытки отца сделать из сына-омеги альфу с треском проваливались раз за разом, а разочарование, в первую очередь в своих усилиях, копилось и копилось. Арсюшу научили драться, Арсюше рассказали о средствах самообороны. Но однажды и это ему не помогает. Это стало отправной точкой, точкой невозврата. Как-то раз в третьем классе по дороге в школу к Арсюше, по несчастливому стечению обстоятельств, пристали местные гопники, до этого ошивающиеся в других районах. Арсюшу учили защищаться, но в экстренной ситуации ему эти знания мало помогли. Он о таком народе и знать ничего не знал, так что ходит как по тонкому льду, невнятно отвечая на вопросы. Они требуют денег, а Арсюша понимал, что, если поведётся на их уговоры, то не сможет сбегать в столовую на перемене с друзьями, потому сказал, что у него ничего нет… В общем, потом происходят не очень хорошие вещи. Арсюша не сумел за себя постоять, а все уроки отца пошли насмарку. В школу он пришёл без заветных пятидесяти пяти рублей на пиццу из столовой, с содранными коленками и мятыми брючками в пыли. Вернее, не пришёл, а опоздал. Учительница отчитала его, не давая и слова вставить, чтобы как-то оправдаться, а друзья на перемене шутили, будто он попал в какой-то фильм и проживал жизнь главного героя. Отцу рассказывать об инциденте себе дороже, но с содроганием сердца Арсюша собрался с мыслями и поделился, надеясь на поддержку в чужих словах. Зря, очень зря — в ответ он получил лишь «я разочарован» и холодный взгляд перед тем, как его отправили делать уроки. За рабочим столом Арсюша сидел, сильно надавливая на карандаш в руке. У глаз собирались слёзы, одна из них упала на только что написанный пример в тетради по математике — карандаш вдруг сломался на две части, а Арсюша ударил кулаком по столу. «Никакой я не Арсюша!» Обида саднила горло, а ненависть ко всем, кто не смог поддержать в нужный момент, заполняла его с ног до головы. Он больше не Арсюша, он Арсений, и знал, как за себя постоять. *** — С тех пор, как я решил стать альфой, во мне началось отрицание абсолютно любых любовных отношений, — прошептал Арсений, опустив голову вниз. — Что-то вроде: «Альфа должен защищать омегу, а зачем мне альфа, если я и сам могу себя защитить? Зачем мне чьё-то надёжное плечо, если меня вполне устраивает своё?» — Арс, это… Это ужасно, что все так поступили… У меня… У меня в голове не укладывается, что ты прошёл через всё это, и… — Не надо меня жалеть, я своё уже выплакал, — отрезал Арсений. — С недавних пор я хожу к психологу, который помогает мне проработать эти моменты, так что меня прошлое уже почти не тревожит. А вообще я вёл немного к другому: у меня, скорее всего, на фоне этого отрицания и появились проблемы с течкой. Я, знаешь, к врачу записался совсем без задней мысли, когда это уже сильно напрягать начало. А там ты — а я в такие совпадения не верю, но тут пришлось поверить. — Ой, я тоже очень сильно удивился тогда, — вспомнил Антон. — Я ведь тогда расследование вёл, пытался понять, кто ты такой. — Пджди-пджди, — перебил Арсений, — какое расследование?! — Ой. — Вот тебе и «ой»! Рассказывай! — Арсений перешёл в наступление, нападая на Антона его же подушкой. Происходит небольшая шуточная драка на кровати, по результатам которой Арсений оказался в выигрышной позиции — сидя на Антоне. — Рассказывай всё, какие ещё расследования? И где стеснительный Арсюша? Откуда здесь взялся бойкий Сенька? — Сдаюсь-сдаюсь! — Антон руки выставил вперёд, как бы раскаиваясь в своих действиях. — Я вёл расследование о том, альфа ты или омега. — То есть у меня получилось тебя запутать? Я правда был похож на альфу? — щебетал Арсений со светящимися глазами. — Отец бы гордился мной. — Ага, был похож, — Антон принял сидящее положение, чуть-чуть сдвигая Арсения с себя и размещая на своих коленях, — ровно до тех пор, пока не пришёл ко мне на приём. Я афигел тогда так, что мама, не горюй. — Как это мило… — Арсений глазки мечтательно прикрыл. — А зачем? Чем я такой повышенный интерес вызвал? — Я пытался понять, есть ли у меня шансы, — пока Арсений хихикал сквозь проступающий на щёках румянец, Антон с лёгкостью чмокнул его в губы, ещё больше смущая. — Ну так что? — Есть-есть, конечно, — Арсений уткнулся носом в его шею, пытаясь спрятаться от прозорливого взгляда, чтобы только он не видел его красного лица. — Большие шансы, огромные. — Тогда я хочу воспользоваться всеми. Тогда случился первый серьёзный поцелуй: прямо-таки с языком, прямо-таки «рот в рот», как описал бы это неопытный Арсений. Ему ещё учиться и учиться, о чём он неловко констатировал после этого поцелуя, переживая за то, как бы Антону не разонравиться из-за одного только неумения. В ответ случился второй поцелуй, а затем: «Тогда будем учиться, да, Арсений?». Стоит ли говорить о том, что на фоне новых отношений Антон совсем забыл про купленную ранее книгу? Всё время он уделял Арсению, помогая ему принять свою омежью натуру, как будто заново учил его жить. Арсений шаг за шагом следует по пятам за Антоном, старался делать ему небольшие, но приятности, например, ради него научился готовить и периодически собирал ему обеды на работу, или, если не удается сделать это утром, то приходит в поликлинику посреди рабочего дня и внеочереди попадает в кабинет любимого омеголога. В общем, всё у них налаживается. Правда, два месяца отношений они решили отметить дома у Антона: приготовить пиццу, посмотреть что-нибудь вместе… И, пока духовка пыхтит над подобием сердечка из теста, соуса, колбасы и прочих ингредиентов, Арсений, уже сидя в комнате Антона (ну и в его, он там почти прописался), вспомнил: — Пджди! Ты мне давным-давно про книгу какую-то говорил, помнишь? Зазывал к себе домой, показать обещал… Это ты флиртовал со мной?! — Очень неумело, да? — Да я и так не умею, так что принимается… Я спросить хотел: это та самая книга, с которой ты домой шёл, когда мы впервые встретились? — Вот это ты вспомнил, конечно… Да, она, а что? — Да мне её обложка понравилась тогда, — хихикнул Арсений, — хотел попросить прочитать, может быть… — А чего же ты тогда со мной не пошёл тогда? — пробурчал себе под нос Антон, доставая книгу с полки и передавая её Арсению. — Я, кстати, так и не дочитал её. Времени как-то не было. — М? Так давай вместе её прочитаем? И они читали. Несколько вечеров подряд собирались, читали вместе, обсуждали героев и параллельно с детективом вели собственное расследование. Антону тут же пришло осознание: вот почему ему не хотелось читать — у него просто Арсения не было. А с ним даже этот процесс становится гораздо ярче. «Даже в самом тёмном тупике маленький луч надежды может осветить дорогу к разгадке, ставшей чем-то большим, чем просто раскрытием тайны» — гласит эпиграф детективной истории. И после прочтения Антон и Арсений возвращаются к началу, бурно обсуждая концовку, встречают эти несколько строк и одновременно замолкают. Совсем скоро рядом с цитатой появляется выведенное чёрной гелевой ручкой слово «ПОДТВЕРЖДЕНО» и две подписи. — Но ведь у каждой разгадки должна быть своя загадка… — уже после осёкся Арсений. — Так все правильно: я разгадываю, а ты до конца моей жизни будешь самой главной загадкой, — Антон улыбнулся, приобнял Арсения за талию и к себе прижал. — Но я не хочу быть просто загадкой, я хочу разгадывать вместе с тобой, как детектив. — Тогда давай разгадывать друг друга вместе — у нас для этого ещё целая жизнь впереди. Не всем загадкам суждено быть разгаданными, но, если уж и разгадывать, то только вместе с любимым человеком.