Ножевые.

Хищная улыбка отца растянулась ещё шире, обнажая желтые от табака зубы. Чуя медленно, будто по тонкому льду, сделал шаг вперёд. Запах крови, перегара и чего-то кислого ударил в нос, заставив сжаться желудок. — Вот и умница, — прошипел отец что не предвещало ничего хорошего.  Чуя замер в двух шагах, не в силах оторвать взгляд от материнского лица, превращённого в кровавое месиво. Страх сковал всё тело ледяными тисками. — Ты думал, я не видел, как ты на меня вчера смотрел? — голос отца стал тихим, интимно-опасным. — С презрением. Сынок смотрит на отца, как на говно. Кто тебя этому научил? Эта шлюха? — Он ткнул ногой в бок матери. Та вздрогнула. — Нет, — едва выдохнул Чуя, чувствуя, как горло перехватывает спазм. — «Нет», — передразнил его отец, изгибаясь. — Я тебя научу уважению. Научу по-настоящему. Ползи. — Что? — Я сказал, ползи к моим ногам, сука! — рёв оглушил, заставив вздрогнуть стёкла в шкафу. — На четвереньки! Быстро! Ком встал в горле, но тело повиновалось само, движимое животным страхом и инстинктом самосохранения. Он опустился на колени, потом на ладони. Грязный, липкий пол неприятно холодил кожу. С каждым движением вперёд он чувствовал, как внутри что-то ломается, крошится в пыль. Унижение жгло сильнее любого удара. — Вот так, — отец удовлетворённо наблюдал. — Хороший щенок. А теперь целуй. Чуя, не понимая, поднял глаза. Отец протянул ему грязный, замызганный носок  покрытый бурыми пятнами неизвестного происхождения. — Целуй ногу, щенок. Целуй и благодари, что я тебя кормлю и не вышвыриваю на улицу, как этого отродья. Рвотный спазм сдавил горло. Чуя зажмурился, чувствуя, как мир сузился до этого ужасного запаха и вида матери. Он наклонился, касаясь губами старой, вонючей ткани. Вкус грязи и соли заполнил рот. — Громче! — отец внезапно ударил его по затылку, швырнув лицом в пол. Звон в ушах, вспышка боли. — Благодари! Чуя молчал.  — Не слышу! —Не буду! — закричал он в пол, вжимаясь в пол, желая провалиться, сгореть, исчезнуть. Отец засмеялся — долгим, довольным, хриплым смехом. Потом раздался звук расстёгивающегося ремня. — А теперь встань. Руки за спину. Не оборачивайся. Следующие минуты растянулись в вечность. Чуя не видел, но слышал каждый свист ремня, каждое глухое, мокрое щелчкание кожи. Удары обрушивались на спину, плечи, бёдра. Боль была острой, жгучей, потом превращалась в сплошное гудящее пекло. Он кусал губу до крови, чтобы не кричать. Крик означал бы проигрыш. Крик дал бы отцу то, чего он ждал. В голове билась одна мысль, как мантра: «Я не здесь. Меня нет. Это происходит не со мной». Наконец удары прекратились. Отец, тяжело дыша, застегнул ремень. — Всё. Ваш кордебалет окончен. Убери это, — он пнул ногой лежащую без сознания женщину. — И вымети свой след. Чтобы через пятнадцать минут ни пылинки. Потом иди в свою конуру. Увижу твою рожу до утра — добью и её, и эту тварь. Чуя не помнил, как убирался. Действовал на автомате, как запрограммированный робот. Перетащил мать в ванную, смочил тряпку, пытаясь стереть кровь с её лица, не глядя в пустые, приоткрытые глаза. Вымыл пол на кухне. Вода в ведре быстро  красновато-бурый цвет. Каждая движение отзывалось огнём по спине. В своей комнате, лёжа на животе на холодных простынях, он смотрел в потолок. Боль стала отдалённым гулом, внутри же была только пустота, чёрная, бездонная, как космос. Мысли остановились. Чувства умерли. Он был просто оболочкой, наполненной тихим рёвом небытия. За окном стемнело. Взгляд упал на часы — без пятнадцати семь. Тачихара. Словно слабый ток пробежал по онемевшим нервам. Он должен был пойти. Это был единственный якорь, единственная ниточка, ведущая из этого ада наружу, в какой-никакой, но другой мир. Стиснув зубы, он поднялся. Каждое движение было пыткой. Надел тёмную толстовку с капюшоном, натянул её поглубже. В зеркале в прихожей мелькнуло бледное, абсолютно бесстрастное лицо с пустыми голубыми глазами. Лицо незнакомца. Он вышел, не оглядываясь. За дверью слышался храп отца и звук включённого телевизора.                  

***

Холодный вечерний воздух Йокогамы обжёг лёгкие, но был чистым, без привкуса крови, перегара и страха. Чуя шёл быстро, почти бежал, пытаясь физической болью в спине и рёбрах заглушить боль внутреннюю, ту, что сидела где-то глубоко в груди холодным, острым осколком. Каждый шаг отдавался горячим импульсом под толстовкой, но он был почти благодарен этому — это было ощутимо, реально, в отличие от онемения внутри. Встреча с Тачихарой прошла как в густом тумане. — Ты как будто из ада вылез. Опять? — Не начинай, — буркнул Чуя, отводя взгляд. Тачихара вздохнул, но не стал давить. Он что-то болтал о школе, о каком-то дурацком видео, шутил, но, видя каменное, отсутствующее лицо Чуи, постепенно замолчал. Они просто шли, их шаги отдавались эхом в пустынных переулках портового района. Их путь лежал к старому, заброшенному причалу — их убежищу, где можно было кричать в пустоту или просто молчать, глядя на гладь воды.  Именно там, под скелетом разобранного крана, они их и увидели. Компания из пяти человек. Яркое пятно в серости. Дазай — его Чуя узнал мгновенно по плащу и бинтам на шее — прислонился к ржавой балке, задумчиво пуская кольца дыма в небо. Рядом с ним вертелась, как заводная кукла, девушка лет шестнадцати — блондинка с волосами цвета химического мёда, в слишком короткой юбке. Её макияж был вызывающе ярким синие тени, густая подводка и липкая розовая помада. Она что-то громко и визгливо хохотала. Двое парней, одетых в небрежные олимпийки и мешковатые штаны, сидели на бетонном блоке, что-то оживлённо обсуждая. Один, коренастый, с хищным лицом, жестикулировал, другой, тощий и бледный, с острыми скулами, просто кивал, его глаза были стеклянными. — О, — неожиданно произнёс Тачихара, замедляя шаг. — Да это же Хизока — Кто? — машинально спросил Чуя. — Парень в серой олимпийке, коренастый такой. Учились в одной школе до того, как его выперли. Весёлый тип.  Прежде чем Чуя успел что-то сказать или остановить друга, Тачихара махнул рукой: — Эй, Хизо. Давно не виделись.  Компания обернулась. Взгляд блондинки скользнул по ним с насмешливым любопытством. Взгляд тощего парня остался пустым. Дазай же медленно, как хищник, повернул голову. Его глаза, цвета тёмного шоколада, встретились с глазами Чуи. В них не было ни дружелюбия, ни враждебности — только холодный, аналитический интерес, будто он рассматривал новый, незнакомый вид насекомого. Хизока прищурился, затем широко ухмыльнулся. — Тачихара? Давно не виделись, подходите.  Тачихара, поддавшись импульсу, потянул за собой Чую. Тот чувствовал, как каждый нерв в нём напряжён до предела. Эта компания дышала чем-то чужим, опасным. От них исходил запах табака, дешёвого парфюма блондинки и чего-то ещё, едва уловимого, сладковатого. — Кого привёл? — сипло спросила блондинка, оценивающе оглядывая Чую с ног до головы. Её взгляд задержался на его слишком бледном лице и напряжённой, неестественной позе. — Это Чуя, мой друг, — представил Тачихара. — Накахара Чуя, — мягко, почти певуче произнёс Дазай, не отрывая от него взгляда. — Я слышал. Жизнь — зебра, верно? Только некоторые полосы настолько чёрные, что белой краски не хватит, чтобы их замазать. Так брат твой говорил, припомню.  Чуя почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Эти слова попали прямо в цель, в самую тёмную точку его сознания. Он молчал. — Ой, брось философствовать, Дазай, — закатила глаза блондинка, представившись как Химавари. — Скучно. — Мы тут собираемся к Хизо на хату, — переключил внимание Кёка, хлопая Тачихару по плечу. Тот слегка вздрогнул. — Отец в отъезде, квартира огромная. Будем культурно отдыхать. Музыка, выпивка, всякое такое. Заваливайтесь, скрасите наше болото. — Мы… — начал Чуя, желая только одного —уйти отсюда, вернуться в своё одиночество, пусть даже оно было полным боли. — Конечно, завалимся! — перебил Тачихара, его глаза загорелись авантюрным огоньком. Для него это был глоток нормальной, «взрослой» жизни, побег от скуки. — Чуя, да ладно тебе! Ты же дома всё равно… — Он запнулся, увидев ледяной взгляд друга. — Ну просто посидим немного. Посмотришь, что не понравится — уйдём. — Прекрасный план, — сказал Дазай, и в его голосе прозвучала лёгкая, ядовитая насмешка. Его глаза всё ещё были прикованы к Чуе. — Иногда нужно взглянуть в бездну, чтобы понять, что твоя собственная трещина в полу не такая уж и глубокая. Идёмте. У нас как раз есть кое-что… согревающее. Последнее слово он произнёс с особым, многозначительным ударением. Тощий парень, которого представили как Рюноскэ, тихо хихикнул. Чуя колебался. Каждый инстинкт кричал «беги». Но куда? В квартиру номер 16, где на полу, возможно, ещё не высохли следы? Или сюда, в неизвестность, которую так настойчиво тянул Тачихара? Пустота внутри, та самая чёрная дыра, жаждала заполниться чем угодно. Даже ядом. — Ладно, — хрипло выдохнул он. — Но ненадолго. Улыбка Дазая стала чуть шире. Блондинка Химавари радостно захлопала в ладоши. — Отлично! Пошли! У нас сегодня будет настоящий праздник непослушания!       

***

Квартира Хизока была обычной хрущёвкой но было то что настораживает. Пахло новым ковром и слабым, но въедливым химическим запахом, который Чуя смутно помнил из того кошмарного вечера с братом. Праздник начался с банального алкоголя. Хизо вытащил бутылки с алкоголем. Тачихара, разгорячённый, сразу выпил и закашлялся. Чуя лишь пригубил пиво — горькая жидкость отдавалась тошнотворным эхом в его пустом желудке. Он сидел в углу массивного дивана, наблюдая. Дазай пил мало, больше курил, его взгляд постоянно возвращался к Чуе, будто он проводил незримый эксперимент. Химавари, уже подвыпив, танцевала, её движения были резкими, вычурными. Рюноскэ просто сидел, уставившись в пространство, изредка поёживаясь. — Ну что, пацаны, согрелись? —Хизо потёр руки, и его лицо приняло деловое, оживлённое выражение. — Пора к главному блюду. Он скрылся в соседней комнате и вернулся с небольшим металлическим кейсом. Щелчок застёжек прозвучал в комнате громче любой музыки. Когда крышка откинулась, Чуя увидел аккуратный, страшный порядок: несколько шприцов в нестерильных упаковках, маленькие прозрачные пакетики с белым порошком, пару стеклянных трубок, зажигалка, бритвенное лезвие и несколько свёрнутых в трубочку купюр. Воздух в комнате мгновенно переменился. Стал густым, напряжённым, сакральным. — Вот она, магия, — прошептал Хизо, беря в руки один из пакетиков. — Чистейший продукт. Стирает всё боль, память, чувства. Делает из говна конфетку. Ну, или хотя бы даёт забыть, что ты — говно. Тачихара замер, его пьяная весёлость сменилась настороженностью. Он посмотрел на Чую. Тот сидел, не двигаясь, его лицо было маской, но голубые глаза, казалось, впитали в себя весь холод мира. — Не бойся, — сказала Химавари, подсаживаясь к Тачихаре. Её дыхание пахло алкоголем и жвачкой. — Это просто кайф. Лучший в мире. Все так пробуют. Ты же не слабак? — Я… я не знаю, — пробормотал Тачихара, но в его глазах уже читалось любопытство, давление среды, желание быть «своим». — Накахара — обратился к нему Дазай, отложив сигарету. Он взял один из пакетиков и поднёс к свету, как ювелир рассматривает бриллиант. — Ты видишь эту белизну? Это и есть та самая белая краска. Единственная, что может залить чёрную дыру. Хоть на время. Хоть и ценой. Но разве твоя душа — не слишком высокая цена за минуту покоя? Эти слова действовали, как яд, просачивающийся в открытую рану. Цена. Что была для него цена? Его душа? Она уже была растоптана в грязи на кухонном полу. Что он мог потерять? Хизо уже приготовил «дорожку» на зеркале от компакт-диска. Аккуратная, белоснежная линия. Он склонился над ней, приставил к ноздре свёрнутую купюру, и раздался резкий, отвратительно знакомый звук — шумный, жадный вдох. Он откинулся на спинку кресла, зажмурился. Его лицо сначала исказила гримаса, будто от боли, а затем на нём расплылось блаженное, пустое выражение. — Ваша очередь, новички, — сказал Рюноскэ своим тихим, безжизненным голосом, протягивая зеркало Тачихаре. Тачихара, пойманный в ловушку бравады и страха, колебался. Он снова посмотрел на Чую, ища поддержки или запрета. Но Чуя смотрел на эту белую полосу, как загипнотизированный. Это был выход. Прямо здесь. Быстрый, химический, безвозвратный. — Давай, друг, — прошептал Хизо с полублаженной улыбкой. — Не трясись. Это как прыгнуть в холодную воду. Сначала страшно, а потом эйфория. Химавари взяла купюру и сунула её в руку Тачихаре. — Или ты трус? Это слово стало последней каплей. Тачихара, красный от стыда и выпивки, резко наклонился. Чуя видел, как дрожат его руки. Раздался тихий, жалкий шмыг. Тачихара отпрянул, потирая нос, его глаза наполнились слезами — от неприятного ощущения или от осознания содеянного. Но через несколько секунд напряжение начало спадать с его плеч. Он медленно выдохнул, и его взгляд стал мутным, отдалённым. Все взгляды теперь были прикованы к Чуе. Дазай встал и плавно подошёл к нему, наклонившись над диваном. Он был так близко, что Чуя мог видеть каждую деталь его бинтов, каждый ресничку на этих тёмных глазах. — Они все ждут, — тихо сказал Дазай, так, чтобы слышал только Чуя. Его голос был мягким, убедительным, как голос дьявола-искусителя. — Твой друг уже по ту сторону. Он уже не чувствует страха. Не чувствует стыда. Не чувствует боли. — Он сделал паузу, дав каждому слову вонзиться, как лезвие. — Разве не этого ты хочешь? На минуту перестать быть униженным щенком, который ползает по полу? Чуя вздрогнул, словно его ударили током. Откуда он знал? Это было невозможно. Но в глазах Дазая читалась не просто догадка — там было полное, всепоглощающее знание. Знание о боли, о грязи, о безысходности. — Это просто порошок, — продолжал Дазай, беря его ледяную руку и вкладывая в неё свёрнутую стодолларовую купюру. Её края были острыми. — А эта полоса — просто линия. Переступи через неё. Всего один раз. Просто чтобы посмотреть, что там. Может, там тишина. В голове у Чуи стоял оглушительный гул. Голос отца. Свист ремня. Хлюпающий звук удара по лицу матери. Запах крови. И всепоглощающая, чёрная, как смоль, полоса его жизни, которая не кончалась никогда. Он посмотрел на белую дорожку. Такую чистую. Такую обещающую. Он наклонился.