Г.С.Р.

Рывком сев, Эстебан откинул от себя одеяло, пытаясь отдышаться. Во рту было сухо, отросшие волосы упали на лицо, щекоча щеки и нос, а ночная рубашка, пропитанная потом, прилипла к подмышкам и спине. Эстебан, объятый трепетом после сна, отметил все это отстраненно, лишь краем сознания, а потом почти сразу же крупно вздрогнул, когда рядом кто-то тихонечко пискнул. Заученным жестом Эстебан сунул руку под подушку, пытаясь нащупать кинжал, но там оказалось пусто — спросонья он позабыл, что оружие у него давным-давно отняли. Вспомнив, он раздраженно сжал руку в кулак, а другой смахнул с лица волосы, поворачиваясь на звук. Перед собой он увидел служанку с широко распахнутыми глазами. Крепко прижав ладонь ко рту, она стояла неподвижно, кажется, даже не моргала. Должно статься, Эстебан перепугал ее до смерти, когда вскочил. Хорошо еще — не закричал и, взволнованный сном, не бросился на нее, приняв за угрозу. Облегченно выдохнув, Эстебан притянул колени к груди и уткнулся в них лбом. — Ваше Сиятельство, — наконец отмерев, прошептала служанка, подступая ближе, — простите, мне право неловко, я не намеревалась вас напугать. Прошу вас, вставайте. Господин Комендант желает вас к себе немедленно. Этого еще не хватало. Тяжело подняв голову, Эстебан утомленно на нее поглядел. Служанка неловко топталась у кровати, сжимая до побелевших костяшек подсвечник с оплавленной свечой, и бросала быстрые взгляды то на него, то в пол. Посидев немного, Эстебан все же спустил ноги с кровати. Потер руками лицо, потом встал — если господин Комендант звал, выбора у него не было. Служанка сейчас же подала халат и туфли, быстро расчесала, чересчур сильно дергая волосы щеткой, и вывела в коридор, где под дверью ждал скучающий охранник — детина в семь бье высотой. Под его надзором Эстебан, кутаясь в халат, побрел в комнаты господина Коменданта, но на полпути его зычно одернули и направили вместо спальни в кабинет. Тот встретил тишиной и пустым креслом за широким, заваленным кипами бумаг столом. — Как это понимать? — обернувшись к охраннику, возмутился Эстебан. — Меня подняли с постели в кошкин час по требованию Коменданта. Так где сам господин Комендант? В ответ охранник, тупоголовый кретин, чтоб ызарги глодали его кости, равнодушно пожал плечами и небрежно обронил: — Велено ждать, — а затем вышел вон, тихо прикрыв за собой дверь, оставляя Эстебана наедине с возмущением. По привычке прислушиваясь, ожидая, когда в замке заворочается ключ, Эстебан не шелохнулся, застыв в шаге от двери. Но ничего такого не случилось ни через мгновение, ни через минуту, ни через три. Он невесело усмехнулся сам себе: надо же, ему стали доверять настолько, что лишний раз не запирали на замок. И действительно, зачем? Он все равно никуда не денется, не сдвинется с места, даже если перед ним вдруг распахнутся все двери этого дома. Пройдя вглубь комнаты, Эстебан бессильно упал в одно из кресел для посетителей, подобрал под себя ноги и огляделся: темного дерева столы, стулья и комоды, синий бархат и атлас мягкой мебели, того же цвета тяжелые шторы. Те были опущены и прилегали друг к другу так плотно, что с улицы не проникало ни крохи света, ни струи свежего воздуха, от чего внутри стояла духота от запаленных свечей. Эстебен бывал здесь не часто — Комендант предпочитал проводить с ним встречи в более приватной обстановке своей спальни, — но из раза в раз атмосфера комнаты не менялась: тяжелая, давящая, почти мрачная, нисколько не зависящая от времени дня или ночи. Однако, едва попадая сюда, Эстебана каждый раз начинал мучить один и тот же вопрос: интересно, как здесь было при прежнем (и полноправном) хозяине — Рокэ Алве? Скорее всего, тот требовал открывать шторы, распахивать окна, впуская солнечный и лунный свет, и вряд ли желал превращать дом в склеп, как поступил его четырежды проклятый оруженосец Ричард Окделл… Эстебан скривился от этого имени, а потом мысль его перескочила, возвратив обратно к событиям длинного и жуткого сна. Тело, несмотря на духоту, сейчас же проняло мелкой дрожью, словно при ознобе, а перед глазами опять замелькали картинки прошедшего, и Эстебана затянуло туда — во мрак и холод, которые были отнюдь не сном, а — кошмарным воспоминанием. Все случилось в личных комнатах Окделла, куда Эстебана, тогда еще скованного по рукам и ногам, отчаянно сопротивляющегося, приволокли трое крепких охранников. После неимоверно душевного отдыха в Багерлее, а затем нескольких недель на цепи в доме Коменданта он не справился бы и с одним, а ему выделили сразу трех. Это невероятно польстило и даже развеселило. Впрочем, веселье не продлилось долго. Охранники расковали его, швырнули на ковер в ноги Окделлу и, дождавшись отмашки, ушли. Со всей ясностью понимая, что помощи ждать не стоит, Эстебан неуклюже поднялся на колени и вскинул подбородок, надеясь взглядом испепелить возвышающегося над ним надорского ублюдка. Про себя Эстебан отказывался называть его иначе, да и вслух частенько не сдерживался, за что получал по губам, но это было далеко не худшим, что с ним здесь делали. Что с ним делал Окделл, некогда романтичный юноша со смущенным взглядом, словно сошедший со страниц книг с сонетами Дидериха, олицетворяющий собой старые рыцарские идеалы. Глядя ему в глаза, Эстебан пытался понять, куда ушел тот, кого он помнил по Лаик. Когда тот парень издох, а его место занял этот — это. Нет, Окделл почти не изменился внешне, возмужал разве что, раздался в плечах и вырос. Еще глаза стали светлее, словно выцвели, и руки отчего-то сделались безумно холодными, как у мертвеца. Эстебан вздрагивал всякий раз, когда они его касались. Оставшись почти прежним наружно, Окделлу, возможно, удавалась этим кого-то обманывать, скрывать то, что внутренне в нем что-то испортилось, сгнило, сделав полубезумным убюдком, не чтившим ни Создателя, ни законного Короля, ни своего эра. Наверное, кто-то действительно обманывался, но не Эстебан. Эстебан видел его насквозь и от этого ненавидел еще жарче. Ту ночь они провели вместе — Эстебана никто не спрашивал. А под утро какой-то безумец пробрался в комнаты, пытаясь убить Окделла. Но сон того оказался чуток. Проснувшись от возни и пыхтения, Эстебан хотел подтянуться на веревках, чтобы разглядеть, что творилось на полу, но узлы оказались ослаблены и он без труда выпутал руки. В щель между шторами просачивался розовый свет утренней зари. Подставив под него сначала смятые, припухшие запястья, потом лицо с прикрытыми глазами, Эстебан испытал ни с чем несравнимое удовольствие. Впервые за много-много дней он мог насладиться солнцем. Объятый теплом, весь потонувший в неге, он почти позабыл настоящее мгновение, однако с пола задушено вскрикнули, затем по-звериному зарычали, приводя в чувства. Открыв глаза, Эстебан увидал две фигуры. Они с остервенением катались по полу, рыча и брызжа слюной. В солнечных лучах то и дело опасно сверкало лезвие кинжала. Пока Эстебан равнодушно наблюдал за происходящим с кровати — почему-то все это казалось сном — и размышлял, как и кому помочь, все уже было кончено. Окделл заколол неудавшегося убийцу одним точным уколом в грудь, а потом вспорол горло, от уха до уха. Брызнула кровь, тело забилось в последней судороге и немного погодя затихло. Не став вглядываться в лицо убитого (вдруг знал), Эстебан посмотрел на Окделла. Тот сидел над бездыханным телом, как безобразная неподвижная статуя, — полностью нагой, перепачканный в крови, — и чересчур задумчиво глядел на длинный порез, во всю ширину наполненный темной влагой, струящейся вниз, заливающей дорогой алатский ковер. Внезапно Окделл шевельнулся. Протянул руку и под взглядом окаменевшего Эстебана зачем-то задрал на убитом колет, затем рубашку, обнажая мягкий живот. Одно движение — и стальной зуб кинжала вновь погрузился в тело, вспарывая плоть. Еще движение — кожа и мышцы разошлись в стороны, издавая отвратительный чавкающий звук. А после… Создатель. Окделл осторожно положил на пол кинжал и по очереди погрузил кисти в рану Жар бросился к лицу, закружилась голова, замутило в желудке. Тело одолела неприятная слабость. Сглотнув подкатившую к горлу тошноту, Эстебан не шелохнулся и не отвел от жуткой картины взгляд, точно прикипел к ней, как забытая похлебка к котлу. — Они так мерзнут, — вдруг тихо и жалобно произнес Окделл, поднимая голову, встречая взглядом взгляд, — больно. Ничуть не проникнувшись сочувствием, Эстебан кашлянул и произнес охрипшим от криков голосом: — Это тебе в наказание за все преступления, которые совершил. Окделл пристыженно опустил глаза, шевеля в ране руками, словно потирая их друг о друга, как на морозе. Внутри мертвеца тошнотворно булькнуло, из раны сильнее потекла кровь. — Так оно и есть, — Окделл вновь вскинул голову. В его чертах проступило что-то прежнее: одинокое и тоскливое, как некогда в Лаик. — Они остыли в тот момент, когда я отравил вино эра Рокэ. С тех самых пор я только и делаю, что пытаюсь их согреть, но бестолку. Тепло огня не помогает, кровь согревает, но ненадолго. Пожалуй, после я мерзну сильнее. Но рядом с тобой, — он шевельнулся, глубже погружая запястья во вспоротый живот, и повторил, — но рядом с тобой, когда я трогаю тебя, мне не больно — ты меня греешь. Не знаю как, это мне непостижимо, да это и неважно. — Немного помолчав, он еле слышно добавил: — Теперь понимаешь, почему я не могу вернуть тебя в Багерлее? И почему отпустить тоже не могу. Последние фразы он произносил, страдающе изогнув брови, с выражением бескрайнего отчаяния. Хотелось бы позлорадствовать, но Эстебан ясно понял безнадежность своего положения и видел только одну возможность из него выйти. — Хочешь сделать меня не только шлюхой, но и грелкой? — сказал он едко и зло. — Лучше убей. Я серьезно, Окделл, убей меня. Окажи мне милость. Можешь даже вспороть мне пузо и погреть между потрохов руки, я разрешаю. Каждая черточка лица Окделла исказилась разочарованием и томительной грустью, и Эстебан вновь увидел перед собой призрака — страдающего от его насмешек шестнадцатилетнего юношу. Мучительно и тесно сжалось сердце. Эстебан поневоле отвел глаза, словно в стыдливости за нанесенную обиду, а потом опомнился и восхитился: как умело эта тварь играла лицом. Он почти поверил. — Сожалею, но такой милости я оказать не могу, — сухо проговорил Окделл. — Я не отпущу тебя никогда. Смирись, Эстебан. Не протився и покорись. Чем скорее, тем лучше. А вот и его истинное лицо… В ответ Эстебан злобно оскалился. Он нисколько не собирался покоряться — он был маркизом, благородным мужем из рода Колиньяр, а не жалким отребьем, не имеющим воли и характера. Жизнь его, власть над ней были только в его руках и он не собирался никому уступать права на них, тем более сукину сыну Окделлу. Бросившись вперед из последних сил, Эстебан перескочил расстояние от кровати до мертвого тела, схватил брошенный рядом кинжал и, пока Окделл с растерянным видом выдергивал руки из раны, развернул острием к себе, направляя к тому месту, где подрагивала грудь от сильных и одновременно болезненных ударов сердца. Мгновением позже Окделл нелепо выбросил руку вперед, словно пытаясь остановить, но, не дотянувшись, опять застыл, как жуткая древняя статуя, ритуально окропленная свежей человеческой кровью. Только губы немо шевелились, словно пытаясь что-то произнести, и редко, слишком редко, смыкались веки, моргая, скрывая огорченные глаза. — Тогда я сделаю это сам, — с вызовом шепнул Эстебан, надавливая на кинжал. Кончик неглубоко вошел в плоть, теплая кровь потекла по груди. Удобнее перехватив клинок двумя руками, развязно ухмыльнувшись своему мучителю, Эстебан, маркиз Сабве, был готов. Смерть лучше, чем позор. Лучше чем быть игрушкой в руках потерявшего разум герцога. Смерть милосерднее. Горькое выражение глаз вдруг переменилось — Окделл поглядел в ответ мрачно, но отнюдь не бессильно. Когда Эстебан почти занес руки для рокового удара, он тихо, но от этого не менее опасно, заговорил: — Сделаешь это и твое место займет твоя сестра. Я видел ее. Красивая. Очень похожа на тебя. От жестоких уверенных слов Эстебан замер посреди движения. Между ним и Окделлом повисла звенящая, колючая тишина, но в ушах гулким ядовитым эхом отдавалось «твоя сестра». Пытаясь вздохнуть, Эстебан вдруг захлебнулся, точно ему не хватило воздуха. Руки задрожали, а в груди вспыхнуло такой болью, что на мгновение показалось, что сердце лопнуло от скопившейся в нем крови. Но вскоре боль утихла, растекаясь внутри странным онемением. — Ты не посмеешь! — вместо крика с губ сорвался тревожный и отчаянный шепот. — Слышишь, не смей ее трогать. Она же девчонка, совсем молодая и глупая, далекая от дворцовых интриг. — Она мне не нужна, пока у меня есть ты, — пробормотал Окделл, забирая из рук кинжал. Те тут же обмякли, бессильно падая вдоль тела. — Все зависит от тебя. На щеку легла липкая, пахнущая медью, солью и внутренностями ладонь. Вся безысходность и трагизм грядущей жизни рухнули на Эстебана с этим прикосновением. Его затрясло. Он не сразу сообразил, что трясет его от лающего хриплого хохота, вырывающегося из груди. Кошкин Окделл и здесь его переиграл. Дойдя до предела, перешагнув последнюю незримую черту и оставив позади остатки надежды, он смеялся все громче и громче прямо в лицо изумленному Окделлу, медленно и мучительно сгорая от ужаса, пока тот не выел изнутри, оставив до дна опустошенным. Едва он успокоился, Окделл уложил его на пол, поглаживая живот, бедра, тут и там размазывая загустевшую кровь. Не сопротивляясь, но и не отвечая, Эстебан поджал губы, примирившись с касаниями, поцелуями, а потом позволил притянуть за бедра и взять себя рядом с остывающим телом, пусть его тошнило в отвращении. Пока Окделл пыхтел над ним и слюнявил шею, он отвернулся, чтобы никаким образом не наткнуться взглядом на мертвеца, но все равно ощущал его гнетущее присутствие — в тяжелом запахе крови и мяса, в стягивающих кожу отпечатках ладоней, оставленных Окделлом по всему телу. Вскоре толчки стали грубее, а на мягкий, совсем не возбужденный член вдруг легла рука. Сжала, попыталась приласкать, но в настроении Эстебана не было места для плотского воспламенения. Кажется, Окделла это разозлило. Оторвавшись с раздосадованным рычанием, он куда-то ушел, сначала мягко шагая по ковру, потом шлепая босыми ногами по деревянному полу. Не веря, что все закончилось так быстро и просто, Эстебан, внезапно получивший время на передышку, выпрямил ноги и закрыл глаза. Так он и пролежал до тех пор, пока не вернулся Окделл. Встав над ним на колени, тот потребовал: — Открой рот. Не подчинившись, Эстебан упрямо сжал зубы, плотнее прижимаясь щекой к ковру. Несколько мгновений спустя, на соске, незажившем, припухшем и раздраженным вставленным в него украшением, щепотью сомкнулись пальцы. Сдавили, покрутили, потянули, да так, что слезы выступили на глазах. Не в силах терпеть, захваченный острой, жгучей болью, Эстебан вскинулся и закричал, а Окделл тем временем извернулся и что-то влил в рот. Оно было странным на вкус и вязко легко на язык. Задыхаясь от боли, пришлось, не задумываясь, проглотить. — Тише, тише, — зашептал Окделл, большими пальцами стирая дорожки слез на висках. Потом поцеловал лицо, шею, грудь, вобрал в рот ореолу здорового соска, щекоча кончик языком. — Не надо, не вынуждай меня. Я хочу с тобой по-доброму. Сглотнув невольные слезы, отдышавшись, успокоив вертящийся перед глазами потолок, Эстебан глянул вниз, на то, как Окделл покрывал поцелуями живот, и тихо спросил: — Разве ты умеешь? — Конечно, — отозвался тот, поднимаясь к нему, целуя в рот, размыкая губы языком. Не понимая зачем, Эстебан нехотя ответил, а потом вдруг через несколько мгновений увлекся, несдержанно и безрассудно кусая за губы и язык. Когда немного погодя рты разомкнулись с влажным звуком, Окделл как-то странно усмехнулся, нежно погладил по щеке и продолжил целовать куда придется. Вскоре все существо охватила страстно-мучительная истома: голова стала мутной и тяжелой, сладкий жар пробуждался в животе, а кожа сделалась невыносимо чувствительной к каждому поцелую, каждому мимолетному касанию. И все, чего хотелось — ласкаться о протянутые руки и мягкие губы, чтобы целовали крепче и чтобы трогали, сжимали сильнее. — Что это? — с трудом пробормотал Эстебан, хватаясь за плечи Окделла, когда тот вновь навис над ним, втискиваясь внутрь. — Что ты мне дал? — Ничего, — выдохнул Окделл, — ничего, что могло бы тебе навредить. На первых же толчках Эстебан тихо застонал, поддаваясь ласкам, а потом вовсе перестал сдерживаться, когда разум померк, уступая место жажде удовольствий. Каждое касание снаружи и внутри растекалось по членам томительной негой, от которой не было спасения, от которой не хотелось спасаться. Хотелось раствориться в ней, позволяя делать с собой самые мерзкие, самые отвратительные для мужчины вещи, и бесстыдно наслаждаться, позабыв не только свое имя — все сущее вокруг. С тех пор Окделл регулярно его чем-то травил, потом брал — разнеженного и ничего не соображающего, ластящегося, как течная кошка. Так продолжалось неделями, пока Эстебан не прекратил это надругательство над разумом: он сам пришел к Окделлу и добровольно лег с ним, исполняя любую прихоть и каждый каприз. Отдаваться по собственной воле оказалось менее противно, чем ощущать себя недотраханной сукой в течке. Тем более, Окделл действительно умел по-доброму, не причиняя лишней боли, что, впрочем, не мешало ему наслаждаться тем, как Эстебан сознательно ломал себя. От этого он приходил в совершенное восхищение, как жестокий ребенок, насаживающий живых бабочек и стрекоз на булавки. Эстебан же… Эстебан прилежно кончал под ним, научившись получать удовольствие и заполнять им пустоту, поселившуюся внутри. Ненавидел ли он себя за это? Конечно. Мог ли что-то с этим сделать? Ничего. Пока он дышит — дышит его отец, мать и сестра. Ради них он готов потерпеть. Иногда, подолгу лежа без сна, он раздумывал о том, что надобно было сдохнуть на дуэли, в которую в семнадцать по глупости впутался сам, впутал Окделла, и куда бесцеремонно влез Ворон, защищая своего оруженосца. Но не повезло выжить, потому что проклятый Алва только пощекотал шпагой горло. Любопытно, стал бы он опекать Окделла, зная, где окажется по его милости в самом недалеком будущем? Гния в Багерлее, вспоминал ли ту дуэль? Жалел, что отогрел змею на груди вместо того, чтобы дать ей издохнуть среди скал? Впрочем, неважно… Теперь было поздно раскаиваться и сожалеть. Змея выросла, набралась сил и грозилась сожрать их всех. …Ощутив холодное прикосновение к щеке, щекотно перетекшее на шею, потом ниже, к ключицам, с которых еще не сошли следы от чувственных, мучительных поцелуев, Эстебан опомнился. — Ты спишь? — шепотом спросил Окделл. Открыв глаза, Эстебан поглядел на него с упреком и выдохнул: — По твоей милости нет. Что тебе надобно от меня в такой час, нечисть? Окделл тут же надул губы и засопел. Откинув голову на спинку кресла, Эстебан мстительно и довольно улыбнулся. — Сегодня вечером мне вспомнилась Лаик, — неторопливо и как-то уныло начал Окделл, проходя за стол, — как мы учились, играли, задирались друг к другу. Опустив подбородок, склонив голову набок, Эстебан внимательно присмотрелся к нему, пытаясь по жестам, мимике, выражению глаз разгадать то, к чему он ведет и какие последствия это будет иметь. — Особенно мне нравились уроки рисования, — продолжил Окделл, суетливо выдвигая один ящик, потом другой, доставая из него какие-то листы, затем третий, совершенно точно что-то из него вынимая, но не показывая Эстебану. — А еще сильнее мне нравилось, когда выходил позировать ты. У тебя красивое тело. Весь ты красивый. Одно удовольствие рисовать. Кажется, под конец он смутился, робко улыбаясь и глядя в стол. Это могло показаться милым, но Эстебан слишком хорошо знал, как переменчиво было настроение Окделла, и совсем ему не доверял. А что до неожиданной похвалы… Неужто червоточина мужеловства присутствовала в надорском герцоге уже тогда? — И, — вопросительно протянул Эстебан, ерзая в кресле, — ты позвал меня, чтобы погрузиться в воспоминания о нашей общей юности? — Нет, конечно, нет, — Окделл тряхнул головой, — я хочу тебя нарисовать. Как тогда, с обнаженной натуры. Хотел по памяти, но только извел бумагу и грифель. Впившись взглядом в застенчиво-радостное, почти одухотворенное лицо, Эстебан силился понять издевка ли это или все всерьез. Судя по искрящимся предвкушением глазам, Окделл говорил, отнюдь не шутя. Поняв это, Эстебан огрызнулся: — У тебя совсем в уме помутилось? — Почему?! — высоко поднимая брови, возмутился Окделл, точно так, как возмущаются дети, когда родитель не разделяет восторга от их придумки. — Нормальные люди ночью спят, — пояснил Эстебан, — в крайнем случае, трахаются, а не рисуют. Было забавно как Окделл скривился на плебейское, по его мнению, слово. Сам он таким не грешил, считая, что это недостойно порядочного представителя древней фамилии. При этом многие свои откровенно дрянные поступки недостойными он не считал. Удивительная противоречивость натуры. — Мы… вступим в близость позднее, — неловко произнес он. — После того, как я тебя нарисую. Раздевайся. Создатель, какой абсурд. Эстебан едва удержался от смешка, развязывая пояс халата. Говорить без стыда об интимной стороне их связи Окделл так и не научился, несмотря на все то скотство, которое проделал с Эстебаном. — Ты доволен? — кинув одежду к туфлям, он беззастенчиво раскинулся в кресле и, поставив стопы на пол, вызывающе развел колени, как торгующая красотой и любовью девка. Стыд уже давно перестал иметь над ним власть. Шумно, дрожаще вздохнув, Окделл уставился на него во все глаза, словно видел в первый раз, и быстро облизнул губы. Эстебан дернул уголком рта. Как же он нравился этому ублюдку. Его восторг, почти помешательство, находили в душе, в теле Эстебана тщеславный отклик, в чем самому себе он не признавался. — Да, почти, — с заминкой кивнул Окделл. — Ляг на диван. Там хорошо падает свет. И мне нравится резная спинка, и ткань, — беспокойно забормотал он, — ты белокожий, очень красивый контраст. Молча встав, Эстебан послушно подошел к дивану с темно-синей обивкой. Лег на него, вздрагивая от ощущения скользкой, холодной материи, и опустил голову на подушку, сшитую из точно такой же ткани. Чуть погодя Окделл обогнул стол, сжимая в ладони что-то светлое, вытянутой формы. Приблизившись, он опустился рядом. Скосив взгляд, Эстебан различил, в его руке перламутровую шкатулку. Поставив ее на край, Окделл откинул крышку и вынул из нее нитку, состоящую из темного кольца и пяти отполированных гладких шаров, каждый из которых имел разный размер, постепенно переходя от большого к малому. Первый и самый крупный, следующий за кольцом, величиной был чуть поменьше куриного яйца, а последний, самый маленький, казался не больше горошины. Сильнее всего они напоминали диковинные бусы. Глядя на них, у Эстебана неприятно потянуло живот от беспокойства. — Положи ногу на спинку, а вторую поставь на пол, — скомандовал Окделл, запуская пальцы другой руки в шкатулку, доставая из нее маленький прозрачный сосуд. В таких обычно хранили масло для постельных утех. Вздохнув, Эстебан повиновался, принимая эту донельзя открытую позу. Прихватив с собой бусы, флакончик, Окделл тут же уселся между ног, потом вылил масло на нежную сомкнутую плоть и бесцеремонно толкнулся внутрь прохладными пальцами. Скривившись от тянущего, распирающего ощущения, Эстебан произнес: — Ты сперва хотел меня нарисовать. — Да, — с придыханием отозвался Окделл, завороженно глядя туда, где внутрь-наружу скользили пальцы, ритмично поглощаемые и выпускаемые нутром. — Да, но сначала тебя надо подготовить. Хочу отобразить всю страстность, вспыльчивость и чувственность твоей натуры. Укротить ее хотя бы на бумаге. — Думаешь, поддамся? — дерзко усмехнулся Эстебан, несмотря на легкое беспокойство от невозможности предположить, что еще способно взбрести Окделлу на ум. — Не знаю, — тот поднял голову с почерневшими от вожделения глазами, — хочу попробовать. — А это тебе зачем? — Эстебан подбородком указал на нитку бус. — Способствует распалению страсти? Переведя на них взгляд, Окделл хрипло прошептал: — Это… да. Да, способствует. Это гайифские бусы, мне их пода… — Мне не интересно откуда они у тебя, — оборвал его Эстебан. — Меня интересует, что ты собираешься с ними сделать. Больше ничего не сказав, Окделл вновь облизнул губы, опустил глаза и, поднеся кончик бус ко входу, надавил. Первые две бусины вошли легко, а дальше пошло тяжко. На последней Эстебан во всю постанывал, то и дело смыкая, размыкая кулаки. Внутри стало тесно. Казалось, что последняя крупная бусина точно не войдет, но Окделл все равно ее пропихнул. Охнув и одновременно запрокинув голову, Эстебан выгнулся, пытаясь совладать с этим мучительным давлением внутри, но широкая ладонь тяжело легла на переполненный живот, укладывая обратно на диван. Дыша через раз, Эстебан хмурился, кусал губы, стараясь отвлечься от тяжелых бусин, которые, по ощущениям, будто намяли до синяков все внутренности. Пока он терпел, справлялся сам с собой, пытаясь привыкнуть, не скулить и не запинать Окделла ногами, тот целовал его ногу, закинутую на спинку дивана. Не прекратив мусолить ртом тонкую кожу на бедре, он вдруг обвернул скользкой ладонью член и быстро заласкал сверху вниз. Эстебан хотел его прервать, сказать, чтобы не тратил время, потому что все равно не встанет. Но у него встало. Возможно, потому что ему всегда нравилось, когда немножко больно и грубо. Впрочем, в этом признаваться сам себе он тоже не желал. Отведя вставший член в сторону, Окделл поцеловал лобок, потом выше пупка, прижался губами к соску, потеребив в нем золотое колечко, вобрал в рот кожу на ключице, оставляя еще один синяк, а затем, прежде чем поцеловать в губы, шепнул: — Прекрасный. Поцелуй закончился быстро, Эстебан толком ничего не успел понять и прочувствовать. — Отдохни, — проворно вставая с дивана, произнес Окделл, — я сейчас. Судя по звукам тот вернулся к столу и копался в ящиках. С трудом сглотнув, Эстебан шевельнул ногами, смыкая, укладывая на диван. Шары внутри тут же пришли в движение, надавливая, вызывая одновременно мучительные ощущения внутри и приятные — в головке члена. Раздираемый ими, он издал слабый, жалкий звук. Возвратился Окделл довольно быстро, держа что-то в сомкнутой ладони, и, садясь подле, попросил: — Высунь язык. Сердце в груди затрепетало, как пташка. Насторожившись, Эстебан весь напрягся телом, от чего крохи удовольствия превратились в мýку, и обеспокоенно пробормотал: — Думал, мы через это прошли. К чему начинать снова? — Совсем немного, — успокаивающе поглаживая по щеке, Окделл просяще заглянул в глаза. — Для выразительности. Эстебан недовольно повел бровью: — Без этой дряни я для тебя недостаточно выразителен? — Достаточно, конечно, достаточно, — оправдываясь, словно унар перед ментором, затараторил Окделл. — Просто так будет ярче. Пожалуйста. Не желая узнавать, что тот придумает, если ему отказать, Эстебан открыл рот, неохотно подставляя язык. Окделл не обманул: уронил из резного флакона лишь несколько вязких капель. На вкус они были точно такими же отвратительными, как и всегда. Поморщившись, Эстебан закрыл рот. Едва он проглотил порцию тягучей навязанной страсти, Окделл склонился над ним, целуя, залезая между губ языком, ласкаясь, нежничая, как провинившийся любовник, знающий свою вину и пытающийся ее искупить. Сердясь от этого сильнее, Эстебан не отвечал и копил во рту слюну. Так и не дождавшись взаимности, Окделл с расстроенным видом оторвался от губ. Как только он сел, Эстебан, превозмогая тошноту, тяжесть, почти боль в животе от вновь сместившихся бус, резко приподнялся на руках и решительно плюнул ему в лицо. Пусть поведением он отчасти смирился, однако норов свой заткнуть не мог, несмотря на то, что из-за него был не раз бит. Вздрогнув от неожиданности, Окделл стер с уголка губ и щеки жирный плевок. Без всякого выражения на лице поднес пальцы ко рту, облизал, а потом кинулся вперед, как змея, сильно и больно сжимая щеки, заставляя открыть рот. Не оставшись в долгу, он плюнул прямо на язык и отпихнул, роняя на диван. Подавившись, Эстебан закашлялся и, хватаясь за горло, лег на спину. Нутро все стянуло и сжало, возбуждая в теле противоречивые чувства: порочную, темную сладость и отвращение к этой сладости. Вдруг поверх руки легла другая, чуть теплая, несильно, но ощутимо надавливая. — Сделаешь так еще раз, — спокойно произнес Окделл, нависая над ним, — и я волью в тебя весь флакон этого чудодейственного настоя. Потом привяжу к креслу и оставлю изнывать, пока ты не взмолишься и не начнешь рыдать от бессилия. В прошлый раз тебе не понравилось. Сделав дрожащий вдох через нос, Эстебан прикрыл глаза. Он бы предпочел забыть о тех позорных часах, которые провел, извиваясь в веревках, умирая от возбуждения и невозможности его утолить. Член тогда раздулся и истекал смазкой, а он, лежа на спине, с привязанными к столбикам кровати руками и ногами, распластанный звездой, мог только вскидывать бедра в воздух и скулить. Окделл приходил время от времени. Садился рядом, трогал, невесомо скользя прохладными кончиками пальцев по покрытой испариной груди, животу, впитывая страдания. Затем поил, бережно придерживая за затылок, мягко целовал в губы и жестоко уходил, оставляя изнывать в одиночестве. Меньше всего Эстебан хотел бы повторения этих событий. Невольно поежившись от воспоминания, он тотчас крупно вздрогнул, когда Окделл, со страстной вспыльчивостью сверкнув глазами, сжал горло чуть крепче. — Ты все понял? — Да, — сдавленно прохрипел Эстебан. Не убрав руку с шеи, тот вновь прижался к распахнутому рту. Невесомо потерся о губы, ластясь, как нежнейший из смертных, в противоположность сказанному и сделанному ранее. Порой всерьез казалось, что Окделлов двое, так поразительно и стремительно происходили перемены, и было заметно, что тот сам не всегда понимал, как с этим (самим собой) ужиться — и страдал. А от этих глубинных, невыраженных страданий мучались уже все остальные. В первую очередь — Эстебан. Однако размышлять об этом было бессмысленно. Мысли эти все равно ни к чему не вели, потому, выкинув их из головы, как лишний сор, Эстебан неловко и сухо поцеловал в ответ, по очереди касаясь нижней и верхней губы, зная, что от него этого ждут. Окделл вообще любил целоваться, делая это при любой возможности. Эстебан же не разделял энтузиазма и удовольствия в том, чтобы слюнявить друг друга, но покорялся и терпел, позволяя пихать в рот язык. И одна из самых больших радостей Окделла, по его же признанию, случалась, когда Эстебан сам целовал его глубоко и влажно. Но такие поцелуи нужно было заслужить… Впрочем, Окделл, должно быть, ни на что такое сейчас не надеялся, потому, поласкавшись еще немного, он выпрямился и сказал: — Повернись чуть-чуть набок. Да, вот так, — глаза его стали внимательными и цепкими, глядя, как на натурщика, а не на человека, с которым он только что проделал неизвестно что. — Одну руку положи к лицу, а другу на, — он гулко сглотнул, — на плоть, пожалуйста. Во всем ему подчиняясь, Эстебан лег, как было указано. Скользкая материя дивана под ним нагрелась и смялась, но он почти этого не замечал, поглощенный тем, как ноги и низ живота наливаются томной тяжестью, как внутри давит и чутко, сладко отзывается, как упруго скользит в ладони член и какой горячей, чувствительной становится кожа с каждым мгновением. Он облизнул губы и прикрыл глаза, а когда открыл — Окделл стоял от дивана в нескольких шагах, наклонив голову набок, оценивающе разглядывая. Хмурясь, покусывая губу, он вернулся. Поправил руку, ту, что лежала на члене, опуская запястье чуть ниже, прижимая указательный палец к тонкой, чувствительной к малейшему касанию, уздечке. Эстебан непроизвольно дернулся от ощущений, затем потер складку подушечкой. Но Окделл шикнул на него: — Нет, нет. Не трогай себя. Не двигайся. Совершив над собой усилие, Эстебан прекратил, до боли закусывая изнанку щеки. Это обещало быть утомительным. Другую руку, лежащую возле лица, Окделл слегка повернул раскрытой ладонью вверх, щекотно поцеловал прямо в центр, а потом внезапно ущипнул за соски. Эстебан с трудом остался неподвижным, постанывая сквозь сомкнутые зубы. Создатель, они еще не начали, а он уже весь извелся от возбуждения. Сдавив соски еще раз до сладко-острой боли, Окделл шумно вздохнул, рвано выдохнул и наконец оставил их в покое. Жадно ловя воздух ртом, Эстебан закрыл глаза и стал ждать, терзаясь желанием, тяжелой, душной потребностью чувственных удовольствий. Весь занятый собой, соблазнительными мыслями и нетерпением, он едва расслышал просьбу за шумом сердцебиения и частого дыхания: — Посмотри на меня. Разлепив тяжелые веки, Эстебан поглядел. Сняв верх домашнего костюма, распустив рубашку, обнажив треугольник кожи на груди, Окделл сидел в кресле, сжимая в руках дощечку, подложенную под бумажный лист. — Рисуй уже, — вымученно выдохнул Эстебан. Окделл опустил глаза. Грифель зашуршал по бумаге. Минуты тянулись издевательски медленно, превращаясь в томительную вечность. Окделл то и дело вскидывал взгляд, а Эстебан старался лежать неподвижно. Но чем больше проходило времени, тем сложнее становилось терпеть, пренебрегая естественными телесными нуждами, в десятки, нет, сотни раз подстегнутыми любовным снадобьем. Эстебан словно сгорал живьем, находясь при этом почти что в здравом уме. — Мне нравилось рисовать тебя в Лаик, — неожиданно заговорил Окделл, не отрываясь от своего занятия. — Я уже тогда находил тебя и… — он неловко замялся, словно подбирая слова, — все твои черты, весьма привлекательными. — Мои задницу и член, так и говори, Окделл, — просипел Эстебан. — Изъясняться куртуазно будешь в другом месте. — Да, но не только, — тот облизнул губы. Эстебан впервые заметил, какой красивый у него рот: четко очерченный, нижняя губа чуть полнее, а на верхней выразительная галочка. Окделл тем временем продолжил: — У тебя крепкие руки, живот и бедра. Красивые линии плеч и ключиц. И твои родинки… как созвездия. Он перечислял все это с таким восторженным придыханием, что Эстебан совершенно неожиданно проникся этим глубоким и искренним восхищением, ощущая себя желанным до последнего волоса на голове. Это чувство мурашками растеклось по телу, собралось тугим горячим комом в солнечном сплетении и спустилось ниже, смешиваясь со жгучим страстным огнем. Леворукий, дай сил и терпения пережить все это… — Живот и бедра скоро перестанут таковыми быть, — еле шевеля губами, откликнулся Эстебан. — Я растолстею. Заплыву жиром, как все те убогие увальни при дворе, если ты не позволишь мне тренироваться и продолжишь кормить, точно поросенка на убой. Оставив штриховку, Окделл пристально оглядел указанные места на теле, потом внимательно посмотрел в глаза. — Я тебе не запрещаю, — с укором качнул он головой, — ты тренируешься. Еле сдержавшись, чтобы не закатить глаза под веки, Эстебан глубоко вздохнул, надувая живот. Одна из тяжелых бусин всем весом прижалась к обостренно-чуткому, от чего стало совсем уж невтерпеж. Под невнятный, не то протестующий, не то восторженный звук, сорвавшийся с губ Окделла, он осчастливил себя несколькими плавными движениями кистью вверх и вниз, но они только сильнее раздразнили, ни в коей мере не удовлетворив разрастающуюся, опьяняющую похоть. Потеряв нить разговора, Эстебан с трудом ее нашел, но каждая мысль далась немалым трудом, а слова — борьбой с неуклюжим, заплетающимся языком, потому речь его прерывалась длинными паузами едва ли не через слово: — У себя в комнатах. Там весьма неудобно, прошу заметить, и нет шпаги. Выпусти меня хотя бы во двор. Я никуда с него не уйду, ты же знаешь. Сведя брови, Окделл одернул его: — Положи руку, как было, — но не зло, а задумчиво, что ли. Немного помолчав, он тихо добавил: — Я подумаю над твоей просьбой. Если бы не положение, в котором был, Эстебан бы непременно победно улыбнулся — откуда-то он точно знал, что ему уступят. — Рука, — повторил Окделл. С зубовным скрежетом вернув ее на место, Эстебан мучительно вздрогнул, не зная сколько еще сможет терпеть эту пытку. Лицо горело, ладони вспотели, в ушах звенело от напряжения, и весь он, от головы до ступней, был в горячем поту. Убедившись, что требование исполнено, Окделл вновь опустил взгляд, занес грифель над бумагой, но не сделал ни штриха. Грудь его часто и резко вздымалась, волосы упали на влажный лоб и вся кровь его, казалось, взбудоражено прилила к поверхности кожи, проступая красными пятнами румянца. Эстебан предположил, что у него дрожат руки, и если так, то он вполне мог просить об избавлении — и вполне его получить. Точно зная, что нужно говорить, чтобы услышали, он позвал отчаянным громким шепотом: — Ричард, — тот резко поднял голову и слабо улыбнулся, словно звуки собственного имени доставляли ему удовольствие, — Ричард, поцелуй меня. Замешкавшись, словно не зная, что делать — бросать все или закончить рисунок, тот все же отложил дощечку. Обтер руки о тряпицу, лежавшую на подлокотнике, и перед тем как подняться на ноги, слабо, чуть обиженно пробормотал: — Мне очень нравится, когда ты называешь меня по имени. Почему ты делаешь это так редко? Когда он опустился на диван, оказываясь полулежа, опираясь на согнутое предплечье над головой, Эстебан, крепко обняв, притянув к себе за шею, выдохнул: — Имя надо заслужить делом, — а потом поцеловал. Окделл нет-нет да и постанывал от укусов в губы. Эстебан его не щадил, выплескивая страдания и темное, дошедшее до апогея желание страсти в порочном объединении тел. Его всего трясло: везде тянуло и пульсировало, будто нервные нити завязывались в узлы. Еще немного и он бы завопил, не в силах терпеть, умоляя сделать хоть что-нибудь: ударить, придушить, измять, искусать от головы до ног. Однако Окделл, — Ричард, теперь Ричард, — напоследок выпив дыхание захватническим, ненасытным поцелуем, пробормотал: — Если мне нужно снискать твоей милости, я готов. Он занялся им всерьез, покрывая каждую выступающую венку, каждую родинку, каждый дюйм кожи своим восхищением, граничащим с рабским или религиозным благоговением. Он целовал так, словно его допустили до святыни, а не к распутному, обуреваемому низменными страстями человеческому телу. Исцеловав всего, в том числе каждый палец на руках, колени и даже стопы, он опустился ртом на член, обсасывая губами головку, и завел руку между ног, хватаясь за кольцо, неторопливо вытягивая крупную бусину наружу. Растягиваясь на ней, изнемогая, не сдерживая умоляющих стонов и беспорядочного просящего шепота, Эстебан положил ладонь Ричарду на макушку, а другую себе на грудь, гладя еще влажную от поцелуя ореолу, пощипывая упругий, чувствительный кончик. Он мог бы вскоре излиться, но Окделл — ублюдок, сукин кот, подлая тварь — снялся с члена и, устроившись между ног, закинув их себе на бедра, толкнул бусину, пропихивая сквозь сомкнувшуюся плоть обратно. Он забавлялся так какое-то время, как мальчишка с игрушкой, то медленно-медленно вытягивая, то также неспешно вгоняя вглубь, раскрывая на гладкой твердости. У Эстебана от этих жестоких игр кружилась голова, ходил ходуном живот, а в паху все вены пульсировали от приливающей, жгучей, как растопленный свинец, крови. Дыша короткими, судорожными вдохами, он до боли в пальцах цеплялся за спинку дивана одной рукой, а другую крепко сжимал в кулак, впиваясь ногтями в мякоть ладони, и уже не горел — таял, истончался, готовый вот-вот рассыпаться на куски. С ним творилось безумие. Наконец наигравшись, Окделл вытянул бусины одну за другой. Истомленно постанывая, вздрагивая и ерзая, скользя по гладкой обивке дивана, вымокшей от пота, Эстебану сделалось тяжело. Так тяжело, что он взмолился: — Просто возьми уже, что хотел. Довольно издевательств. — Имя, — сорвано произнес Окделл, приподнимаясь на коленях, распуская шнуры на штанах. Плохо соображая, Эстебан смочил языком пересохшие губы и переспросил: — Что? Сдернув штаны до середины бедер вместе с исподним, Окделл облегченно выдохнул и, беря в руку текущий смазкой член, настойчиво повторил: — Мое имя. Насилу разгадав, что от него требуется, Эстебан прошептал одними губами: — Ричард. Затем позвал еще раз и еще, пока не подавился вдохом. Всем видом выражая голодное плотское вожделение и ясную, особенную радость, точно в руках вот-вот должно было оказаться сокровище всех времен и народов, Окделл глядел пьяно, с восторженным волнением. Не прекратив себя наглаживать, он сдавленно сказал: — Сядешь сверху? Посмотрев на него со всей выразительностью, с какой только мог, Эстебан из стороны в сторону покачал головой. Скакать на члене? На такой подвиг с ослабшими ногами он был неспособен. — Отдышишься, передохнешь, — настаивал Ричард. Фыркнув, Эстебан на мгновение прикрыл глаза: когда это он отдыхал, находясь сверху? А потом с трудом приподнялся на локтях и сел, прекрасно зная, что Окделл продолжит настаивать в своем требовании. Некоторое время они возились, устраиваясь: Ричард откинулся на спинку дивана, а Эстебан измученно опустился сверху, пропуская в глубину тела крепкий, добротный член. Положив руки на сильные плечи, одновременно коснувшись ягодицами бедер, он замер, отчаянно хмурясь, заново привыкая к распирающему чувству. Однако плоть в нем была живой, жаркой, податливой и ощущалась гораздо приятнее, чем жесткость и тяжесть отполированных камней. Позволяя расположиться, как удобно, Ричард широко огладил согревшимися, влажными ладонями ягодицы и спину, припал к груди, вылизывая, покусывая, наминая соски, пока те не стали воспаленными и горячими. Заерзав, Эстебан заскулил. Он ненавидел, когда им оказывали столь повышенное внимание. В тайне ему это очень нравилось, но одновременно сильно смущало, задевая мужскую гордость. Щелкнув языком по сережке, Окделл вдруг поднял голову, едва не ударяя макушкой в подбородок, и проговорил: — Когда-то я отказался от любви к Создателю ради тебя, но ничуть не жалею об этом. Его бледное лицо с лихорадочно сверкающими глазами, нездоровыми красными пятнами на щеках, мокрыми, порозовевшими губами было обращено снизу вверх, выражая непонятное, но сильное чувство. Оно было очень… человечным. Но Эстебану это, вероятно, померещилось от жара, недостатка воздуха и желания, сосредоточившегося, казалось, в каждом уголке тела. Да, точно померещилось, как и почудилось всякое в произнесенных словах. Потянувшись вперед, Окделл предсказуемо завладел ртом, напирая, двигая губами и языком. Эстебан поймал его за голову, укладывая ладонь на затылок, и сперва послушно принял глубокое касание, а потом вытолкнул настырный язык своим, перехватывая поцелуй. Издав низкий, довольный звук, Ричард опустил руку на член, жестко и одновременно сладко водя по нему кулаком. Сейчас же обдало жаром и проняло крупной дрожью. Бессознательно толкнувшись навстречу восхитительной тугости, Эстебан колыхнулся на члене и отрывисто простонал. Тяжелая рука в тот же миг легла на бедро, придерживая, опуская обратно, насаживая до самого основания. Все нервные нити в теле точно вспыхнули огнем. Голова закружилась. Слегка отстранившись от поцелуя, Эстебан повернул голову, хватая воздух. Мокрые горячие губы мазнули по щеке, напоследок поцеловали в угол полуоткрытого рта, и Окделл откинулся к спинке дивана. Не останавливаясь, отрывисто дергая рукой, он быстро переводил взгляд с лица на сомкнутый в пальцах член и обратно, жадно любуясь тем и другим. Эстебана же сковало предчувствие скорой сладостной судороги. Он почти не шевелился, весь напряженный, как тетива у лука, и дышал неглубокими резкими вдохами. А потом его вдруг согнуло, как от боли. Жгучая похоть исторглась Окделлу в руку. Мало-помалу приходя в себя, он обнаружил, что, сам не помня как, обнял Окделла за шею и плечи, сжал всем собой, опустив лицо ему в волосы. Влажные пряди щекотали щеки и нос. Эстебан поморщился, еле слышно выдыхая в макушку: — Ублюдок. Окделл то ли не расслышал, то ли сознательно не обратил внимания, поглаживая по пояснице. Разомкнув руки, отодвинувшись назад, Эстебан прикрыл глаза, глубоко и часто дыша. Голова стала яснее, чем пару минут назад. Тело казалось приятно-тяжелым, но член так и не опал, все еще твердый и горячий, перепачканный спермой. Окделл повел по нему сжатой ладонью, растирая по поверхности семя. В животе колко откликнулось, и тело, которое вот-вот было сонным, ленивым, начало наливаться жаром и силой. Создатель… — Я устал, — тихо предупредил Эстебан, ощутив легкий толчок снизу и одновременно наткнувшись на жадный, алчущий страсти взгляд. — Многого от меня не жди. — Я сам все сделаю, — улыбнулся Окделл. Поддержав под бедра, он помог подняться на колени и сняться с члена. — Только обопрись локтями на спинку и разведи ноги. Эстебан так и сделал, переступая коленями, кладя согнутые руки на диван. Скинув одежду, пристроившись сзади, Окделл вогнал член одним гладким, сильным движением, крепко обнял за живот, прижимая спиной к груди, и жаждуще отдался рывкам. Эстебан уткнулся лбом в переплетенные руки, на каждый толчок откликаясь жалкими, почти скулящими стонами. Это было похоже на соитие диких зверей: грубое, бесцеремонное, в моменте лишенное чуткости. А когда Окделл внезапно укусил за загривок, сжимая зубы, как самец, удерживающий суку, это ощущение только усилилось. Сам себе Эстебан показался зависимой самкой… Принимающей и ублажающей. Живот при этом невольно дрогнул — сравнение вонзилось в пах противно-сладкой иглой. Какая мерзость. Изрядно измусолив загривок, Окделл разомкнул зубы, мазнул языком до кромки волос и вобрал в рот пряди на затылке. Потянул — Эстебан запрокинул голову. Дыхание сразу перехватило, рот распахнулся, сделалось тяжело глотать. Издав отрывистый хриплый звук, Окделл на мгновение сильнее прижал к себе, сбился с ритма, замедляясь, потом задвигался с еще большим усердием, ударяясь бедра о бедра со звучными шлепками. Одна из его рук, лежащая поверх живота, спустилась ниже, обвернула ладонью головку члена, накрывая точно купол, потирая, вращая запястьем. Этого хватило, чтобы излиться не менее бурно, чем в первый раз. Долго ждать не пришлось — Окделл кончил вслед за ним, слегка окропив ягодицы, но большей частью залив внутрь. Выпустив изо рта пряди волос, он вжался мокрым лбом между лопаток. Эстебан тут же опустил голову, разминая затекшую шею, и, не раздумывая, перегнулся через спинку дивана, чтобы презрительно сплюнуть на пол (во рту скопилась целая лужица неприятно-горячей слюны). Затем опустил голову на сплетенные руки и замер, переводя дух. Окделл, наоборот, зашевелился. Разомкнул объятия, выпрямился, освобождая от веса своего тела. Поцеловал под правой лопаткой, потом, вынув из нутра член, скользнул ниже. Лизнул ягодицы, а затем… — Эстебан до боли вцепился ногтями в предплечья, не веря в то, что чувствовал — кончик языка мягко ткнулся в не до конца сомкнувшийся вход. Эстебан закусил губу: наверняка из него текло. Ох, зря он это представил… Язык тем временем скользнул по кругу, потом запорхал, вылизывая сверху вниз, нет-нет да и проталкиваясь вглубь. Леворукий, и это вытворял Окделл. Тот самый Окделл, который был главным праведником их выпуска, читавший молитвы, как предписано, — каждое утро и каждый вечер. А теперь творивший такой разврат. Немыслимо. Правильно говорят, в тихих заводях водятся самые коварные демоны. Внезапно Окделл потянул на себя и легко, как куклу, перевернул, усаживая, а сам втиснулся между коленей, целуя, начисто вылизывая живот, затем — обмякающий член и мошонку. Эстебан растекся по дивану, лишь изредка шипя, когда язык пробирался под складку кожи, задевая излишне чувствительную головку. Он совсем ослаб и почти не чувствовал тела, словно его били палками, мяли кулаками и топтали ногами, потому не сопротивлялся, позволял вытворять с собой всякое, не помня стыдливости, угрызений совести и гордости. Губы Окделла стали темно-розовыми, припухшими, даже на вид горячими. Соблазненный ими, Эстебан вытянул отяжелевшую руку и погладил пальцами — сочные и бархатные. Приподняв лицо, Окделл прижался ими к ладони, затем чуть шевельнулся, ложась в сомкнутые лодочкой пальцы щекой и, блестя глазами, шепнул: — Я люблю тебя. Никак не ожидав такого крутого оборота дела, Эстебан, потрясенный, сконфуженный, молчал какое-то время, не зная, что думать, какие оправдания всему этому подбирать, и наконец ответил: — Окделл, не смеши. Рот дрогнул. Опустились уголки губ, сдвинулись к переносице брови. — Я тебя люблю, — упрямо повторил Окделл, едва ли не по слогам. Глаза его неподвижно глядели в лицо. Видно было, что он это серьезно. Решительно не понимая откуда было взяться этим сантиментам, Эстебан в смешанных чувствах попытался отнять от теплой, чуть колючей щеки руку, но Ричард перехватил за запястье. — Нет, — замотал Эстебан головой, — это не любовь. Каприз твоей извращенной натуры — вот что это. Если бы ты меня любил, по настоящему любил, меня бы здесь не было. Леворукий, говорить о таком было просто нелепо, даже нет, допустить мысль о том, чтобы говорить с Окделлом о любви было совершенно смешно и казалось невозможным. До этого момента. Все еще сидя между широко расставленных ног, никуда не двигаясь, Ричард нахмурился: — Я не единожды объяснял, почему не могу тебя отпустить. — Да, я помню твои оправдания, — Эстебан все же выпутал из его хватки руку. — Любовь жертвенна, Окделл. Я глубоко сомневаюсь, что ты способен на это чувство. Губы у него поджались, а кожа на подбородке сморщилась. Выглядя донельзя несчастным, Ричард дрожаще произнес: — Не говори так. Ты ничего не знаешь о том, на что я способен, а на что нет. — Я видел достаточно, чтобы понять, герцог Стылые Руки. Явно опешив, Окделл раскрыл рот, помолчал с минуту, а затем, прищурившись, окончательно потеряв всю разнеженность и томность, прошипел: — Как ты меня назвал? — Герцог Стылые Руки, — Эстебан дернул уголком губ, говоря в глаза то, что слышал от слуг и читал в редких письмах от отца. — Что, не знаешь, как тебя потчуют за глаза свои же? Заметь, это не я придумал. Красное лицо исказила жалкая гримаса боли. Наблюдая за судорогами, набежавшими на щеки, губы, лоб, Эстебан почувствовал злорадное отмщение. Да, его слова были жестоки и холодно-презрительны, но Окделл был к нему не менее жесток. Он просто расплатился с ним той же монетой. Внезапно припухший, искаженный печалью рот растянулся в бешеной улыбке. Вместе с так и не унявшимися подергиваниями смотрелось по-настоящему жутко. Дрогнув плечами, Окделл медленно поднялся с колен, слегка пошатнулся, словно был пьян, и двинулся прочь от дивана какими-то неуверенными, резкими шагами, подергиваясь, как кукла на нитках. Замерев возле одежды, кучей сваленной на полу, он подобрал вещи и, обернувшись, швырнул. Туфли чуть не разбили Эстебану лицо, но он успел увернуться. — Возвращайся в свои комнаты, — сухо произнес Окделл, сжимая ладони в кулаки, явно пребывая в душевных терзаниях. Эта победа не казалась блистательной, но она хотя бы была. Не утруждая себя тем, чтобы надеть рубашку и найти туфли, Эстебан с трудом натянул халат. Пошатываясь, он дошел до двери. С другой стороны его, слава Создателю, никто не ждал. Добравшись до своих комнат, он без сил рухнул на кровь и тут же заснул. Утром, вернее днем, вместе с шадди ему принесли почту: несколько писем, одну записку и плотный кожаный футляр с гербом Окделлов. Отставив чашку, Эстебан с легким недоумением потянулся к последнему и тут же зашипел — после ночи все тело нещадно ломило, словно в лихорадке. Все-таки добравшись до футляра, он обнаружил внутри свернутый в тугую трубочку лист бумаги. Догадываясь, чем это могло быть, Эстебан с колотящимся сердцем его развернул. У Окделла определенно имелся талант к изящным искусствам. Рисунок был закончен и проработан до мельчайших деталей — с нескрываемой и неподдельной любовью к этим деталям. Это было красиво: изящное переплетение страсти и терзаний, чувственность и эротизм пополам с яростью. Пожалуй что, на бумаге Окделлу действительно удалось его укротить. Эстебан разглядывал рисунок, пока стало совсем уж неловко от своих черт, искаженных сладострастной мýкой. Потом перевел взгляд на размашистую подпись, читая: «Не смей навязывать мне свои мысли о моих чувствах. Твой Г.С.Р.». Поразившись инициалам, выбранными Окделлом, Эстебан свернул рисунок и запихнул обратно в футляр, а тот убрал с глаз. Но с памятью оказалось сложнее: перед глазами то и дело мешался собственный образ и три буквы — Г.С.Р. Герцог Стылые Руки — слова, что он выплюнул, желая уязвить, но кошкин Окделл достойно свел счеты, используя его оружие против него же самого.