Слёзы в открытые раны

Сидишь на диване в гостиничном номере и смотришь в никуда. Позади премьера нового концертного шоу. Прошло уже несколько часов, но ты до сих пор в какой–то прострации и плохо осознаешь реальность. С одной стороны еще слышишь эхо голосов многотысячной толпы и гром оваций, с другой — как будто оглох и отупел, а мозг словно укутан толстым слоем ваты, заглушая все импульсы и чувства. После больших концертов всегда ощущаешь опустошение. Вот и сейчас ты эмоционально выпотрошен и не можешь пошевелиться. Адреналин схлынул, чувствуешь себя собственным макетом, устройством, у которого села батарейка. Голова гудит от переизбытка впечатлений, ощущений, света и звука. В груди еще вибрирует от музыкальных басов и бьющейся энергии переполненного зала. Лицо пылает отголосками всех пережитых чувств, прижимаешь к нему ладони и кажется, что пальцы на горящих щеках ледяные. Так сидишь какое–то время, уставившись в одну точку, пока сигнал мобильного не выдергивает тебя из этого полузабытья. Смотришь на экран, очередное поздравление с премьерой. И еще несколько сотен отметок в соцсетях. Машинально просматриваешь их, устало улыбаешься, вспоминая прошедшее действо. А потом тебе попадается видео на песню «Счастливые тоже плачут». И еще одно. И еще с десяток. Разные ракурсы, разные люди, но реакция у всех одинаковая — все плачут. Вместе с тобой. Не ожидал, что эмоции накроют так сильно во время исполнения именно этой песни. Она для тебя личная, как впрочем, и все остальные, иначе просто не пел бы их, но в нее ты влюблен особенно. Потому, что это любовь через боль, которая всегда с тобой. Отчетливо помнишь — едва зазвучали первые аккорды мелодии, как внутри все завибрировало. И ты сразу понял, что будет штормить. Первый куплет и припев дались относительно легко. На втором началось. После слов «…любовь все обиды прячет в самой маленькой из комнат» голос срывается и почти пропадает от подступающих слез. «И не будет белой зима без холодного снега» еще кое–как поешь, а дальше происходит эквилибристика — голос рвется, дрожит, не слушается и ты понимаешь, что это все, что угодно, только не пение. Сжав волю в кулак продираешься через подкатывающие к горлу рыдания, потом забиваешь. Зал поддерживает, взрываясь криками и аплодисментами, а ты трешь глаза, стараясь остановить слезы, и вернуться к исполнению. Сердишься на самого себя от того, что не можешь. Трясешь головой, жмуришься, сжимаешь кулаки. В какой–то момент выругавшись, выдыхаешь, перед тем как взять дыхание и себя в руки. И продолжаешь, сумев, в конце концов, вернуть голос под контроль. Тебя удивляет, когда спрашивают, о чем эта песня. Кажется, все так очевидно. Или только тебе? Но ведь слова говорят сами за себя: «Мы в океаны падали… да крылья обрели…». Ты столько раз признавался в любви клипу и песне, отсылкой к которым является эта. Отсылкой ко времени и человеку. И то, что эмоциональный взрыв случился именно здесь, кажется чистосердечным признанием в том, как тебя это терзает и как болит. Можно, конечно, врать себе, что всему виной усталость, нервы и стресс. Долгая изнуряющая подготовка, бессонные ночи, эмоциональное перенапряжение, что все это наложилось друг на друга и проявилось в виде выплеска чувств. А смысл? Тебе хотелось бы, чтобы он пришел и был рядом в этот важный для тебя день, присутствовал где–то там в зале. Но его не было. И знаешь, что не будет. И это разбивает сердце, как и многое другое, с ним связанное. Открываешь очередное видео. С этого ракурса твои эмоции хорошо видно. Когда доходит до момента, где перестаешь петь и пытаешься удержать слезы, замечаешь, как на экран падает капля. Смахиваешь ее, неаккуратно размазывая по всему дисплею. Вытираешь телефон о футболку, откладываешь. Закрываешь лицо руками и сидишь, тихонько раскачиваясь, стараясь не поддаваться бурлящим где–то в глубине рыданиям, как будто сам себя успокаиваешь, пока пальцы не становятся мокрыми. Отнимаешь их от лица, шмыгая заложенным носом, и то ли всхлипываешь, то ли стонешь. Промокаешь глаза внешней стороной ладони, стряхиваешь капли с внутренней. Понимаешь, что занимаешься тщетной фигней, берешь подушку и, уткнувшись в нее лицом, заливаешься слезами. Горькими, едкими, которые жгут глаза и кожу вокруг. Как так получилось? Как дошло до того, что после премьеры нового шоу вместо того, чтобы ощущать счастье и удовлетворение, ты плачешь в гостиничном номере? Хотя, наверное, это закономерно, когда так много песен посвящено тому, кто на это шоу даже не пришел. А твои песни — новые и старые — они почти все о нем. «О нем, и о нем…», — сама собой звучит в голове строчка. Хрюкаешь от истеричного полузадушенного смешка, давишься воздухом и вновь захлебываешься слезами. Как тебя бесит собственная обострившаяся в последние несколько лет сентиментальность. Хотя психологически калечащая установка «мужчины не плачут» бесит больше. Усилием воли заставляешь себя остановиться. Отправляешься в ванную, споласкиваешь лицо холодной водой. Смотришь на отражение в зеркале — какой–то совсем больной вид: нездоровый румянец на щеках, расширенные нервные зрачки, воспаленные губы, красный опухший нос — может, и впрямь заболеваешь. Возвращаешься в спальню и забираешься под одеяло. Вновь берешь мобильный, проверяешь сообщения. На что ты надеешься? Что он напишет? С чего вдруг? Спустя столько времени, столько месяцев тишины. Думаешь, он нарушит свой негласный обет молчания только потому, что у тебя новое концертное шоу и ты до дрожи в пальцах хочешь услышать его голос? Или хотя бы увидеть строчки, написанные его рукой? Когда тебе стало важно его мнение? Нужна его поддержка и одобрение? Всегда, эхом звучит внутри. За этот год ты выпустил два альбома, в которых большую часть песен поешь ему. О нем. О вас. И тексты там такие, что он не мог этого не понять. А он ответил единственной композицией в своем новом альбоме, про которую ты сразу догадался, что это тебе — «Могло было быть». Потом несколько дней ходил пришибленный словами, а строчки про параллельные прямые, которые никогда не соединить, выжгли все изнутри дотла. Как и много лет назад вы существуете в одной плоскости, но не соприкасаетесь друг с другом. Участвуете в одних и тех же мероприятиях, ходите по одним и тем же музыкальным тусовкам и премиям, но не общаетесь. Правда, иногда ты не выдерживаешь и публично признаешься ему в любви на всю страну, а он делает вид, что вы даже друзьями никогда не были. Ты говоришь, что он твой любимый певец, что вы вместе с самой первой «Новой волны» и прочие неосторожности в надежде, что он хоть как-то ответит. Но он будто не замечает этих провокаций. Он вообще на тебя не реагирует. И сегодняшний твой триумф тоже оставит без реакции. Откладываешь телефон, выключаешь свет и закрываешь глаза. Ночью у тебя поднимается температура, от которой тебя всего лихорадит. Трясешься, кутаясь в гостиничное одеяло, и никак не можешь согреться. Сворачиваешься в позу эмбриона, подтягивая колени к груди. Дрожишь всем телом, подтыкаешь одеяло, окукливаешься, превращаясь в кокон. Накрываешься с головой, надеясь, что надышишь и хоть так согреешься. Проваливаешься в тяжелый нервозный сон, топкий, дурной, в котором вязнет мозг, а сознание разламывается на несколько частей. Мечешься в забытьи. Жар ломит тело, выкручивает суставы. Стонешь в мороке кошмаров, насылаемых горячкой. Бьешься в коконе одеяла, которое не столько греет, сколько душит. Снится, что плачешь, лицо горит, глаза пекут, а подушка на самом деле мокрая — действительно плачешь, неосознанно, несдержанно. И сам себя не можешь остановить, потому, что сознание тебе сейчас не принадлежит. Ощущение, что бесконечно падаешь в пропасть — бездонную, липкую, как паутина, тухлую и засасывающую, как болото. И затормозить этот процесс нет никакой возможности. И вдруг чувствуешь, как сильные руки выдергивают из объятий кошмара, разрывают жаркий влажный кокон, в котором ты задыхаешься: снимают промокшую от пота одежду с дрожащего тела, а тебя самого толкают на соседнюю половину постели, меняют промокшую подушку на сухую, переворачивают другой стороной одеяло. Прохладная ладонь ложится на раскаленный лоб. Пытаешься поймать ее, но лишь хватаешься за ускользающие пальцы. — Не уходи… Пожалуйста, останься со мной… — шепчешь сухими губами. — Не уйду, — произносит голос, от которого из глаз брызгают слезы. Улыбаешься сквозь боль, не замечая, как по щекам сплошным потоком льется влага, размывая изображение. Видишь лишь нечеткую фигуру, склонившуюся над тобой. Пальцы тщетно пытаются стереть слезы с твоего лица. Перехватываешь их, прижимаешься губами. Знаешь каждый изгиб, каждую фалангу, каждую линию на ладони. Целуешь, ласкаешь языком, пока рука с едва ощутимой силой не выскальзывает из твоей. Исчезает из поля зрения и ты, испугавшись, что насовсем, тревожно оглядываешься, одновременно пытаясь встать. Тускло светит ночник, но его света недостаточно, чтобы что–то разглядеть. А через минуту это становится не нужно — оказываешься в крепких объятиях, прижимается сзади, забравшись к тебе под одеяло. Ощущаешь обнаженной кожей ткань одежды, ладони, стискивающие так крепко, что трещат ребра. Знакомый запах окутывает, как облако. — Я так тебя ждал, — шепчешь. — Я здесь. — Останься навсегда, — просишь ты. Вместо ответа, ощущаешь прикосновение губ к шее, от которого в разные стороны разбегаются мурашки. Скольжение пальцев по коже. Касание тела, горячее дыхание в ухо. Не сдержавшись, стонешь и изгибаешься под ладонью, пытаешься развернуться, но руки не позволяют, удерживая спиной. — Я люблю тебя, — выдыхаешь. — Знаю. — А… ты меня? И снова вместо ответа ласка, чувствуешь, как прижимается обнаженное тело, хоть и не помнишь, когда с него успела исчезнуть одежда. Руки скользят по тебе, трогают и гладят, разгоняя дрожь — теперь не от жара, а от желания. Губы целуют плечи, зарываются в волосы на затылке и, хотя тебе хочется ощутить их своими, не возражаешь и больше не пытаешься развернуться. Отдаешься нежности ладоней и пальцев, трогающих так и там, где ты не смел бы попросить. Раздвигаешь бедра, давая доступ к телу, двигаешься навстречу и в такт, дышишь в унисон. Откидываешь голову назад, чувствуя затылком плечо, влажной спиной прилипаешь к груди, ягодицами — к напряженному паху. Надавливаешь задом, ощущая скольжение и нажим между ног. Дергаешься и изгибаешься навстречу сладкому спазму, сбивающему дыхание и на миг лишающему всех органов чувств. Стонешь, теряясь в ощущениях, сжимая ласкающую руку, ощущая липкость между пальцами. Перенапряженный ошалевший мозг не выдерживает и перезагружает тебя, погружая в темноту. …Всплываешь из небытия с резким вздохом, будто вынырнул на поверхность из–под воды с последними каплями кислорода в легких. Зажмуриваешься от ударившего по глазам яркого света — что за пытка? Кто включил лампу, а, главное, зачем направил прямо в лицо? Разлепляешь веки, болезненно щурясь, и вдруг понимаешь, что это не лампа, это утро, а свет проникает через незанавешенное окно. Не помнишь, задвигал ли шторы, вечером тебе было плохо, и этот момент не остался в памяти. Зато остался другой. Резко оборачиваешься и смотришь на вторую половину кровати. Она пуста. И хотя следов постороннего присутствия не видно, то, что просыпаешься с этой стороны постели, а не с той, где обычно привык, говорит о том, что ночью, возможно, это присутствие было. Как и то, что под одеялом ты голый. Рывком садишься, почти сразу жалеешь об этом — голова раскалывается, а глаза, кажется, сейчас лопнут, в них будто насыпали песка. Прижимаешь руку ко лбу — температуры, вроде, нет. Значит это не простуда, а реакция нервной системы. Морщишься, замечая следы засохшей спермы на ладони. Такие же обнаруживаешь на бедрах. С отвращением откидываешь одеяло и встаешь. Видишь на полу свою одежду, ту, в которой ложился спать, она единым комком валяется у кровати. Тянешься поднять — еще влажная. И вдруг мозг рисует всю картину целиком: ночью у тебя был жар, ты вспотел, насквозь промок, разделся, сбросил одежду на пол, перекатился на сухую половину кровати, поменял подушку и перевернул одеяло. Под воздействием бредовых грез слышал и видел то, чего нет: от голоса до прикосновений, реальными были только ощущения, которые ты сам себе дал — мастурбировал на призрачное видение, а потом отключился. Если бы эмоциональное состояние было более спокойным, ты бы рассмеялся, но в накатившей волне разочарования ощущаешь лишь спазм в горле и резь в глазах. В ванной подставляешь лицо упругим струям, почти не ощущая, как слезы смешиваются с водой. Горячий поток омывает тело и душу, потихоньку обезболивая. Пытаешься раствориться в нем, пока сердце и легкие заходятся в сдавленных конвульсиях, которые ты тщетно стараешься подавить. Вытираешься, смотришь в зеркало и видишь в отражении красные от полопавшихся капилляров белки — неудивительно, что у тебя болят глаза. Одеваешься, собираешь вещи. В автомобиле по пути на вокзал, разбираешь личные сообщения и отметки в соцсетях, стараясь не придавать значения тому, что среди множества лиц и имен его так и не появилось. Когда-нибудь тебе это станет неважно, и ты перестанешь ждать и надеяться. Перестанешь вспоминать, истязая себя. Научишься смотреть на него спокойно, без лишних эмоций и сожаления. Говорить о нем без меняющихся интонаций в голосе. Возможно, даже сможешь перестать петь ему, давясь слезами и злясь на самого себя от этой несдержанности. Научишься быть счастливым. Просто быть. Без него.