Чудовище и человек

Силко даже не нужно говорить тихое «Вон отсюда» — мановения руки хватает, чтобы здоровяк, втащивший Вандера в камеру, исчез из поля зрения, а затем тяжёлая дверь со скрипом затворилась. Он даже не оборачивается — смотрит в одну точку неподвижно, словно бы и его целый глаз стал вдруг не живее протеза. Смотрит так, словно бы всё ещё надеется увидеть нечто иное. Сильное, опасное, внушающее трепет врагам и уважение — глубже, чем уважение, — самому Силко. Нечто знакомое. Видит лишь обмякшее тело, и опущенные руки, и потухший взгляд. — Когда ты успел стать таким… Он делает шаг — и теперь смотрит сверху вниз. Наклоняется близко-близко, так, чтобы слышать тяжёлое, чуть сиплое дыхание Вандера. Дыхание зверя, загнанного в ловушку — и не желающего из неё выбираться. Силко всё ещё мог бы его уважать, если бы Вандер не утратил способности сопротивляться. Если бы не предал их идеалы. Если бы не пошёл на мировую с пилтоверцами на унизительных для Зауна условиях. Если бы хоть раз попытался вмазать Силко после того, как его схватили. Если бы он из хищника не превратился в жертву. — Когда ты успел стать таким… травоядным? — выплёвывает Силко, кладя ладони поверх толстого металла, который прочно держит в оковах руки Вандера — мощные, полные сил руки, всё ещё способные повалить с ног любого верзилу одним ударом. И такие бесполезные. Вандер устало отворачивается — не хочет продолжать разговор, — но Силко цепко хватает его за подбородок и заставляет смотреть на себя единственным глазом — второй так опух, что не открывался. Вандер ведь избрал себе роль — а пойманная добыча ничего не решает. Силко может заставить его слушать всё, что пожелает. Силко может заставить его смотреть на всё, что пожелает. Силко может заставить его находиться там, где пожелает. Силко вообще может сделать с ним всё, что пожелает. Кончиками пальцев спуститься от подбородка к горлу. Схватиться за грязный ворот и рвануть вниз. Пересчитывая, надавить на каждый темнеющий кровоподтёк. По-хозяйски устроиться на его коленях, потянуть за волосы, сцеловать с его окровавленных губ судорожный вздох, горчащий на кончике языка. Забираться ему под кожу, посягать на самое уязвимое, наслаждаться его дрожью под собой. Это его добыча — и Силко возьмёт от неё всё, чего ему так не хватает. Спустя бесконечно долгую паузу Силко отпускает, и голова Вандера бессильно заваливается на бок. По тому, как сжались его кулаки, ясно — он всё прочитал во взгляде старого больше-чем-друга. Однако тот не делает ничего из этого — лишь вновь смотрит сверху вниз, уничижительно и разочарованно. Если бы Вандер всё ещё был тем самым Вандером, который поделил его жизнь на «до» и «после», он непременно сделал бы всё, о чём так долго мечтал, и даже больше. Но этот Вандер — лишь тень себя прошлого. Всего лишь слабый человек в плену ужасного чудовища. Силко покидает камеру, больше ни разу не взглянув на него напоследок.

***

В туннелях легко заблудиться, однако у Силко нет выбора: Джинкс не могла уйти другим путём. Прежде, чем думать о прочих заботах, ему необходимо разыскать её — убедиться, что она цела. Что его маленькое, сумасбродное и одержимое призраками прошлого отражение в порядке. Он ориентируется по царапинам на стенах. Они остались от выступающих краёв вагонеток — Силко помнит, потому что он был хоть и молод, но не слеп ни на один глаз в те времена, когда в этих шахтах ещё добывали руду. Пути вагонеток всегда выводят наружу — значит, он окажется у выхода раньше, чем Джинкс, которая непременно заплутает в незнакомом лабиринте. Тело всё ещё плохо слушается — и что за отраву в него вкололи, он этого так просто не оставит, — однако на ватных ногах он спешит изо всех сил, сбиваясь с дыхания и порой опираясь рукой о стену. Он не сразу слышит рокочущий гул, похожий на зарождающийся в горле зверя рык, который становится всё громче. Он не сразу чувствует вибрацию, которая расходится по породам от чьих-то тяжёлых шагов. А когда он оборачивается, уже слишком поздно. Громадное создание налетает на него, сбивая с ног и прижимая к земле. Над лицом Силко нависает оскаленная морда. Он даже не пытается вырваться — это бесполезно, только больше навредит себе. Замирает в когтях и глядит зверю в глаза неотрывно, желая в них прочесть свою судьбу. Глаза у зверя человеческие — и глаза у него грозные. Злые. Обиженные. Он кладёт тяжёлую лапу Силко на грудь — если надавит сильнее, то сломает рёбра, — однако, похоже, решает сперва поиграть с добычей, прежде чем убить. Ведь он может сделать с Силко всё, что пожелает. Горячим дыханием опалить шею, но сомкнуть пасть ниже, там, где укус не будет летальным, и слизать выступившую кровь. Когтями разорвать одежду, оставляя на коже алые полосы. Чуть ослабить хватку, но как только Силко попытается сбежать, снова поймать его, с размаху швыряя на камни. Раскусывая кости, оторвать одну руку; не слушая истошный крик, вспороть брюхо и жадно залезть мордой в горячее нутро; раскрыть грудную клетку и вырвать трепещущее сердце. Это его добыча — и хищник возьмёт от неё всё, чего так жаждет. Спустя бесконечно долгую паузу зверь набирает в грудь побольше воздуха и испускает оглушительный рёв, от которого Силко всего перетряхивает. Затем, проскрежетав когтями по камню, отступает; тот, не веря, что его пощадили, приподнимается и глядит с недоумением — на что-то иное у него попросту не хватает сил. И после стольких лет видит нечто знакомое. Слабое чудовище, не пожелавшее марать когти об ужасного человека. Зверь скрывается в туннелях, и Силко ещё долго смотрит ему вслед.