Две красные точки огня в темноте

Свежий вечерний воздух после дождя заполнял легкие, помогая лучше сигарет, хотя Антон был бы не против закурить прямо сейчас. В голове шум. Такой машинный, громкий, но в то же время приглушённый, гул колёс, трущихся об асфальт с неимоверной силой. В голове какая-то несвязная смесь из звуков, и словами назвать это трудно. Он не слышит, кажется, ничего, кроме собственных ощущений себя в пространстве — таком липком и грязном, что хотелось содрать кожу со своего тела, лишь бы отделаться от этого чувства. Москва — город большой, но тем не менее встретить можно даже своих дальних-дальних знакомых, которых узнаёшь только по глазам, что ничуть не поменялись. Находить укромные места, как считал сам Шастун, было его хобби, поэтому теперь он, по всем канонам, сидел в каком-то парке на лавочке, куда забрёл, гуляя целый день. На часах 23:13 — вырвиглазные белые цифры слепят, от чего тот щурится, а чёрная окантовка вокруг визуально сужает и уменьшает их в размере. Тот самый момент, когда то, что всё время было у тебя на виду, и к чему ты уже привык, вдруг перестает быть тем, чем казалось до этого. Понимаете? Видишь плитку на старой кухне — на ней орнамент, и из ниоткуда ты почему-то начинаешь воспринимать его… По-другому? Антон бился с этой мыслью который день, и находил в этом своё упоение. Ему нравится думать о, хоть и бессмысленных, но красивых вещах. А ночь — непонятная. Загадочная. Будто закулисами жизни. И ты пытаешься её разузнать, понять. Она как загадка для детей — вроде и очевидна, но не настолько, чтоб было легко найти действительно верный, или в нашем случае, правдивый ответ. Очевидная неочевидность. Темнота не тяготит. С ней тепло, она убаюкивает, словно ты — её дитя. Люди говорят, что боятся темноты, но в самом деле, это не так. Они боятся того, что там. В ней. Парень уже потерял и смысл жизни, и надежду на лучшее. И стало не страшно. Уже не было смысла боятся того, что может гипотетически оказаться или случиться. Потому что ему всё осточертело. Иногда хочется сказать миру «Пошло все нахер!» и уехать куда нибудь далеко. Желательно туда, где нет доступа ни к интернету, ни к цивилизации в целом. Итак, сидя на деревянной и еле держащейся, в шаге от того чтобы развалиться, лавочке, Шастун достает бело-красную пачку Мальборо средней крепости, с ярко-выраженным табачным вкусом. Пальцы, а именно их кончики, хватаются за верхнюю часть упаковки, раскрывая её: внутри находятся три оставшиеся сигареты. Он небрежно берется за одну из них и подносит к, высохшим от ветра губам, заранее приготовив зажигалку. Раз щелчок… Два… И сигарета поджигается. Как же глубоко нам иногда становится плевать. Настолько, что нет больше интереса к жизни. И ты сидишь, и думаешь: люди, как люди — рождаются и умирают, мирятся и ссорятся. В общем, просто живут. А у Шаста никогда не было этого «просто». У него всегда, блять, трудно. Все говорят о смысле жизни, но никто не говорит, как его удержать. Как будто смысл — это птица, которую можно посадить на плечо. А она всё равно вырывается и летит к кому-то другому. Напротив лавочки находится небольшой мостик, соединяющий одну часть территории парка с другой, так как те — разделены небольшим потоком воды, чем-то напоминающий Антону ручей. Его шум отдавал в голову, заполняя пустое пространство, которое пока не заняли тошнотворные, надоедливые мысли.

***

Опоздание в университет не является чем-то необычным, верно? Не угадали. Когда только-только поступил, жизнь начинает казаться полной свободы, хотя и груз ответственности за себя, неожиданно призмеляется на, непривыкшие к такой тяжелой ноше, плечи. И это — очень двоякое чувство. Тебя то душат, то дают свежего воздуха. Своеобразное садомазо. Шёл обычный день, обычный понедельник. Выспался ли Шастун? Черта с два. Поэтому, понятное дело, что теперь зеленоглазый в попыхах бежал до нужной аудитории, в которую, как оказалось позже, его не пустили. Он зашёл на порог, показавшись до этого в дверях кабинета одной лишь головой, убеждаясь, что может зайти и занять своё место, не потревожив никого вокруг. — Какие люди! — громко выпалил преподаватель, явно саракастично намекая на внезапное появление студента. Как только он решил направиться к своему месту, брюнет продолжил свой монолог. Шастун всё ещё молчал. — Не хотите, молодой человек, поведать нам об увлекательной истории вашего… — обращая взор на наручные часы и опираясь спиной о стол-кафедру, — …Тридцати пяти минутного опоздания? Не особо обращая внимания на слова сказанные Поповым, студент поднимался по своеобразной лестнице лектория, в попытке найти не занятое кем-то сидение, но, видимо, не в этот раз: к невезению Шаста, на лекцию собрался весь, или почти весь курс. Чёртов Арсений, чёртов Попов, рассказывающий обо всём до жути увлекательно. Спустя некоторое время, заполненное абсолютной тишиной, Арсений Сергеевич предпочел, видимо, помучать парня ещё: — Шастун, не задерживайте лекцию — у нас время не резиновое. Выйдите за дверь! — а затем, добавил, — Я не хочу видеть вас на своей паре с опозданием. Поговорим после. Если вы, конечно, не решите уйти. — Антон поворачивается к тому лицом, видя желваки на скулах брюнета, которые выступают из-за напряжения. И в то же время, он улыбается, хотя улыбка эта, больше смахивает на оскал. В голосе преподавателя слышится явный холод — чёткое, режущее как нож, давление. Если раньше ответом на подобное, являлась пассивность, или же игнорирование происходящего, то с недавних пор в душе младшего что-то разбилось, приняло совсем иную форму. Когда тебе очень больно, возникает две только мысли: избавиться от боли любым способом, или страдать, пока твой мозг не скажет «стоп». К слову, перепробовав всё то, что можно было, он просто выгорел. И это ощущается странно: ты существуешь, как и прежде, но ни капли не чувствуешь, и на чей-либо холод реакция одна — агрессия. Он смотрит на старшего, медленно скользя своим беспринципным взглядом по силуэту, и… Смеётся. Смеётся заливисто и прямо перед свои преподавателем, не стесняясь окружающих людей. Ещё секунду назад лицо Попова горело гневом, но со смехом, заливающим гнетущую тишиной аудиторию, оно переменилось на более озадаченное — он никак не ожидал увидеть такую реакцию. Антон же, успокоившись, отвечает, глядя в голубые глаза напротив: — Знаете, Арсений Сергеевич, я выйду, раз вам так этого хочется. — парень улыбается, хотя на него до сих пор пялится угрюмое, осыпанное родинками лицо мужчины, — Но впредь, — он неряшливо спускается с верхушки помещения, подходя к нижним ярусам, где выход. В это время на него смотрит весь кабинет, забитый студентами, — знайте, что ваше нежелание видеть меня на вашем предмете по какой-либо причине, не является для меня авторитетом. — подойдя почти вплотную к учителю, он прошептал, — А ещё это противоречит закону, Арсений. Когда Попов встрепенулся студент уже вышел за пределы комнаты, оставляя того в немом шоке и мурашками, пробегающими от напряженной шеи вниз по позвоночнику. Зеленые глаза отпечатались в голове, как будто этот момент был запечатлён на фотоаппарат.

***

Холодный октябрьский ветер продувал настолько, что никакая куртка не помогала, хоть Шастун сейчас находился совсем не в ней. Он никогда не заморачивался над выбором одежды: обычно накидывал на себя какое нибудь объемное худи и джинсы — классика. Почти докуренная, впустую соженнная сигарета начала обжигать большой и указательный пальцы, но даже сейчас это не так волновало. В голове всё ещё крутилось воспоминание сегодняшней стычки с преподом. Антон не из тех людей, кто выливает душу другим. Он знает — это никому не нужно. Да и плюсов от этого, тоже никаких: если люди знают твою проблему, то они знают и твою больную точку. А на больные точки, как правило можно давить. На пальцах появляются небольшие пятнышки от ожога, поэтому тот спешно швыряет остатки пепла и сам окурок в сторону, притаптывая носком обуви. Чтоб не разгорелось. Как, впрочем, и он в прошлом. Шастун взял это за привычку — выжечь, затоптать, чтобы все оставшееся превратилось в пыль. Он лишь надеялся что пыль эта, не успеет попасть в легкие, оседая там и медленно убивая его самого. И речь не о сигаретах. О чем то, что явно хуже, и в разы ядовитее. Сзади, краем уха, он слышит шаги, глухо раздающиеся по поверхности асфальтированной дорожки. Вряд-ли кто-то будет гулять в парке в двенадцать ночи, правда? Хотя даже если и так, Антон бы не удивился: Москва, вообще, город со своими странностями. Он никак не реагирует. В горле саднит от недостатка воды, выпитой за день, а сухие глаза неприятно слипаются: тело явно намекает на то, что хорошо бы поспать. Прикрыв веки, дабы снизить дискомфорт, мозг внезапно начинает фокусироваться на топоте чьих-то ботинок, и этот топот становится настолько громким, что в какой-то момент начинает стучать по голове, как церковный колокол. И Антон точно знает, кто-то прямо сейчас за его спиной. Он чувствует ровное дыхание, воображает как вздымается грудь этого некто, словно сам смотрит на него, но на деле, даже не думает открывать глаза. Ему кажется все это — глупая галлюцинация. Сердце не стучит в бешеном темпе, а парень вовсе не пытается убежать. Сперва раздается голос, но разобрать слова не представляется возможным, поэтому тот просто продолжает игнорировать незнакомца. «Вот она — высшая степень пофигизма!» — думает зеленоглазый, и слегка кривит рот, расплываясь в улыбке. Баритон, как уже подметил кудрявый, звучит ещё раз, и в этот раз мозг удосуживается понять сказанное: — Шастун? — незнакомец касается его плеча, отчего Антон несильно, но вздрагивает, до сих пор не подавая реакции. Пальцы внезапно холодеют. Он знает этот голос. Знает этого человека. — Да, Арсений Сергеевич? — открыв глаза, перед ним вырисовывается статная фигура преподавателя. Тот одет в пальто и костюм, цвет которых было невозможно рассмотреть из-за темноты, не говоря уже о каких-то других деталях. Фонари, что освещали парк, находились только в некоторых его частях; Около лавочек их не стояло. Он смотрит тому в голубые глаза, и больше не видит прежнего яда, которым так отчаянно стремился плеваться Попов. Около минуты проходит в полной тишине, только, как прежде, журчит вода в реке. — Не спишь, значит, — первым заговорил Попов, будто бы между делом. Голос низкий, спокойный, но не до конца уверенный, как будто сам не понимал, зачем сюда пришёл. Антон усмехнулся, не глядя: — А вы что думали я тут делаю? — Думал, что ты слишком громко думаешь, Шастун. Вот и всё. — преподаватель нежно рассмеялся от тавтологии в его собственных словах. Казалось вся прошлая токсичность расстворилась. Теперь мужчина напоминал больше теплого кота. Около глаз сформировались знакомые Антону морщинки на лице Попова из-за его улыбки. Он умел улыбаться глазами, но в то же время излучал холодное спокойствие. В какой-то степени равнодушное. — Следили за мной? — интересуется студент, поворачивая голову левее — в сторону преподавателя, пока тот элегантно усаживался рядом. — Смысла нет. Ты всегда выбираешь одно и то же место. А вот найти его не трудно. — А вы откуда знаете? — Когда кто-то приходит сюда каждую неделю после пар, это сложно не заметить. Антон чуть моргнул. — Не думал, что вы настолько внимательны. — Я просто наблюдаю, — ответил тот. — Работа у меня такая. Он сказал это спокойно, без намёка. Но у Антона внутри что-то всё равно кольнуло. Если он всё замечает — значит, видел и остальное? — Часто здесь бываете? — Мгм. Точнее, раньше бывал тут, — он не спешит рассказывать дальше, делает затянутую паузу, — не спалось в студенчестве. И сейчас, собственно, тоже не спится. — тяжело выдыхает, но не теряет своего природного оптимизма и продолжает мягко улыбаться. Антон отворачивается, смотрит на воду. Отражение фонаря дрожит, как нерв. — Вам-то чего не спится, — говорит он почти шёпотом. — У вас, наверное, всё идеально. Попов усмехается, тихо, почти беззвучно. — Никогда не доверяй людям, у которых всё идеально, Шастун. Они либо врут, либо уже мертвы. Младший ничего не говорит, лишь кратко кивает головой. — Арсений Сергеевич… — Шастун задумчиво хмыкает, боковым зрением наблюдая за тем, как немо, с легкостью вскидывая голову, спрашивает его Попов «В чем дело?» — Вам со мной лучше не водиться. Слышно только воду, журчающую поодаль. И тишина режет. Больнее ножа. Когда Попов вдруг окидывает пространство взглядом синих глаз, то замечает интересную деталь: Антон сидит, прижав ноги к себе и опустив на свои колени тяжелую кудрявую голову. Отчего это показалось странным сам Арсений не был уверен что сможет ответить. Словно предчувствие, что что-то идет не так, как должно было. Или… или это был уже не тот Шастун, что тогда, в университете. Не такой взбалмошенный, уверенный в себе студент, которых в ВУЗе мужчина встречал особо часто. Теперь он — другой. Невероятно, фантастически странный. — О чём ты? — вопрошает Попов без толики негатива. Всё что выражает его лицо — искреннюю любопытность. — Не притворяйтесь что не понимаете. — Шастун едва улыбнулся, совсем грустно, как могло показаться, — Я же психопат. Преподаватель уже хотел было добавить, но младший перебил его: — Нет, вы поймите! Вы можете думать обо мне всё то, что вам вздумается, но я не могу так больше. Антон слезает со скамейки и движется к берегу, тому самому тонкому ручью. Благо, тот находился лишь в паре-тройке метров от брюнета. Проходит около минуты прежде чем русый оборачивается от пейзажа, смотрит прямиком в глаза человеку напротив, и четко осознает — он больше не может держать это в себе. — Арсений Сергеевич, — говорит он, чуть громче обычного. — Я в вас влюбился. Как дурак. — он говорит отчаянно, выкрикивая слова, будто не избавившись от них, он продолжил бы медленно умирать. Хотя, может иногда это и хорошо — не избавляться от чего-то. Получив пулевое ранение в живот, пулю лучше не вытаскивать — истечешь кровью, и, в последствии, скончаешься. Но можно ли такое великое чувство как любовь, сравнивать с ничтожной пулей, когда одно смертельно красиво, а другое просто напросто смертельно? — Но знаете, даже находясь в полном ведении о том, что вы полюбить меня не сможете, я всё равно придаюсь этому отвратительному ощущению! — руки трусливо дрожали, но скорее от интенсивности эмоций, а не конкретного их вида. — Ненавижу я ваши голубые глаза, вашу, мать его, красоту! — Антон… — преподаватель привстал с сидения, откладывая пальто, что секунду назад держал в своих руках. — Что «Антон»? — с издевкой глумится студент, — Да я хотел бы сброситься с этого чертового моста, выкурить себе все легкие до такой степени, что невозможно будет дышать, хотел бы застрелиться, пустив пулю прямо себе в лоб! Хотел бы, наконец, умереть, чтобы… Чтобы Просто. Напросто. Ничего. Не. Чувствовать! Тяжелое дыхание Шаста ощущалось за километр, а на последних словах он вовсе перешел на непереносимый рёв, переходящий в плач, от которого хотелось утешить его. Сильно. — А всё ведь из-за вас! Из-за моей чистой, сука, невинной любви к вам, которую, знаете, я никогда, ни к кому не испытывал! А Арсений чувствует себя глупо: стоит не рядом со своим студентом, которому так хочется помочь, а в дали, отстраненно. И он хочет, правда желает помочь тому, вот только не знает как. Тем не менее, начинает говорить: — Антон, — Арсений смотрит в сторону, — послушай, пожалуйста. — Что? Что, блять, послушай? — голос срывается. — Вы всё равно ничего не поймёте! — Может и не пойму, — тихо отвечает он. — Но я хотя бы попробую. Антон смеётся — зло, вяло. — Да ну вас. Вы же всё время делаете вид, будто вам плевать! — Я не делаю вид. Я просто… не знаю, как с тобой… Молчание. Только ветер, да редкие машины где-то внизу. Антон отворачивается, хватает ртом воздух. Он смеётся, но в смехе слышно хрип. — Я просто хотел, чтоб хоть кто-то понял… хоть раз, мать его. Арсений делает шаг вперёд. — Я слышу тебя, Антон. — пауза, — Может, поздно. Может, глупо. Но слышу. Ветер осторожно треплет край его темных волос, и он тянется к плечам мальчишки, аккуратно обвивая их своими руками, касаясь спины теплыми ладонями. Антон тяжело выдыхает, будто с этим воздухом уходит всё, что было накоплено за последние месяцы. Он стирает ладонью слёзы, глядит куда-то мимо. — А толку-то? Завтра будет всё то же самое. Арсений чуть усмехается, устало, почти без эмоций: — Посмотрим. Они стоят в парке. Холодно, мокрая земля липнет к подошвам. Антон опускается обратно на лавку, достаёт последнюю сигарету. Арсений садится рядом. Долгая, удушающая тишина. Огонёк вспыхивает в темноте. Дым стелется и неравномерно растворяется в воздухе. — Хотите? — спрашивает Антон, не глядя. — Давай. — отвечает тот. Студент лишь наблюдает за ним. Как он берет сигарету в свои, обрамленные венами руки, как искусно поджигает её и подносит к своим мягким, отчего-то Антон в этом уверен, губам. Даже то, как Попов прикрывает веки после первой затяжки, и выдыхает ядовитый дым, привлекает внимание. Антон не понимает что произошло. Единственное, что ему известно наверняка — это было странно. Он даже не думает о том, что всего лишь момент назад он, истошно крича на весь парк, признавался в любви к своему преподавателю. Он совершенно не задается вопросом о том, ответил ему Попов взаимностью или нет. Словно сейчас это являлось последней вещью, которая волновала его тревожный разум. Но то, что действительно имело хоть какой-то смысл… Два незнакомца, чьи дороги пересеклись так неожиданно. Две тени, у которых просто закончились слова. Две красные точки огня в темноте.