Помни, цветы распускаются весной

***

10 февраля 2000-го года. Во Франции очень солнечно, будто она преждевременно откинула зиму и переоделась в весну.  Тёплый ветер гуляет проулками, засматриваясь на сухую траву, которая вот-вот начнет цвести ярким, зеленым цветом, символом своей жизни. Над небольшими водоемами, где вода больше похожа на грязь, вовсю летает мошкара.  Зима окончится скоро. Осталось совсем чуть-чуть.  И Жасмин Арне, заточенная в роскошную комнату, никогда бы не подумала, что захочет вернутся в морозное высокогорье Шотландии, глядя на этот тёплый вид из окна. Обычно плененных не держат в таких шикарных условиях. У них нет трехразового сбалансированного питания. Нет большой кровати с розовым балдахином и перьевыми подушками. Нет огромной ванны с горячей водой и пушистой пеной.  А у Жасмин всё это есть. Только вот, оно ей не нужно.  Она уже три дня находится в мануаре Бенедиктов. За эти дни она поела только четыре раза, ведь гордость сдавалась тошноте. А сон никак не шел, поэтому девушка вырубалась от усталости на жалкие часы, не видя никаких сновидений.  Если честно сказать, она бы попыталась сбежать любым способом. Но палочку отобрали, а дверь и окно зачаровано на очень прочные чары.  Поэтому темноволосая просто лежит, сверля взглядом персиковые стены. Она любит персики, но её уже мутит от данного цвета.  Феи, искрясь и жужжа, появляются каждые несколько часов. С помощью магии они перемещают подносы с едой.  Круасаны, крепыфранцузские блинчики, эклеры, лангусты по-арморикански, мидии в белом вине, тартар из говядины, фуа-гра, луковый суп, буйабесрыбный суп — хочется просто вывернуть на пол, пачкая розовый ковёр.  Жасс скучает за эльфами.  Она хочет овсянку с клубникой, которую Милли готовила каждое утро. Хочет сэндвич с ветчиной и сыром, который Тоби всегда делал для своего хозяина, а темноволосая нагло таскала его с кухни. Мечтает вновь ощутить вкус пудинга с заварным кремом, который Винди оставлял для Жасмин в холодильнике.  Ей хочется увидеть кого-то из них троих. Она даже готова слушать постоянные истерики Милли. Только бы вновь увидеть их.  Возможно, это те тёмные времена про которые говорил Винди?  Он обещал дать мудрый совет. Очень слёзно, что она оказалась так далеко, и не может обратится к нему. Скорее всего, за все свои года он повидал многое.  Жасмин крутится в кровати. Ей одиноко. За исключением молчаливых фей, сюда никто не приходит. Наверное, оно к лучшему.  Хотя дядя заглядывал сюда, как только она очнулась, а в теле ещё отдавало болью после Круциатуса.  Томмиан нагло зашел в покои и высокомерно вскинул подбородок, оглядывая измученную, потерянную племянницу. Он причитал о её тупости, слабости, идиотизме. Размахивал палочкой, совершенно не боясь обезоруженной девушки. Мужчина распинался, говоря о том, что ждёт не дождется того, как Маттео после свадьбы выбьет всю дурь и стервозность, и Жасмин научится вежливости, уважая своего умного дядю.  И девушка, несмотря на головную боль и истощение, начала перебивать словесный поток. Она язвила, кривлялась, ругалась отборным матом, бросала свои комментарии, задевала.  Томиан был зол настолько, что из его палочки посыпались искры, но он не посмел нападать на невесту аврора.  Больше он к ней не заявлялся.  Маттео, к счастью, тоже не приходил. Наверное, слишком занят делами в Министерстве и свадебной суетой.  Если бы Жасс его увидела, она бы не знает что сделала… Попытались бы расцарапать лицо, накидываясь на парня. Или даже убить вилкой, которую она спрятала под матрасом.  Он причинил ей боль.  Он причинил боль людям, которые отчаянно за неё боролись.  Жасмин не может спать именно из-за воспоминаний, так отчаянно терзающих душу. Воспоминаний, где она улыбалась и была счастлива, несмотря на тревогу.  За столь короткое время у неё появились друзья. Плевать на часы их дружбы, важно качество. А они его доказали, бросаясь в бой с аврорами.  Перед глазами стоит Драко, отбивавший нападки её жениха. Блейз, закрывающий всех своей крепкой спиной. Теодор, так сильно пытавшийся прикрыть девушку плечом в разгаре войны.  Стоит тот образ, где все трое парней лежат на полу, пораженные заклятиями.  Малфой и Блейз сваленные возле стены с часами, лежащие очень близко друг к другу. И Нотт — раненный, в крови, бессознательный от ударов и дурманящей магии.  Стоит только вспомнить потерянный взгляд Теодора — душа обливается слезами. Сожаление впивается в Жасмин с новой силой. Жалость проходится по костям, словно кто-то перебирает их одну за другой, проверяя на прочность, на боль, на трещины. И кости откликаются протяжным, глухим скрипом. Сожаление становится попросту невыносимым.  Они все лежали в разбитой вилле Забини из-за неё.  Ей даже кажется, что лучше бы она испытала на себе Круцио ещё несколько раз, чем бы позволила случится тому бою опять.  Плевать, что тело дрожит от воспоминаний о непростительном. Плевать, что внутренности до сих пор помнят тот огонь.  Образ троих волшебников — бьет больнее. Они её друзья. Настоящие. Может она не знает их долго, но даже сейчас может назвать их друзьями. Не знакомыми, не приятелями, а реальными друзьями.  Таких у неё не было никогда.  Может она и дружила с Офелией Дюпон и Селин Моро в Шармботоне, но никогда не чувствовала с ними такой искренней близости.  Офелия была помешана на зельях, и все их разговоры сводились к редким ингредиентам и историям созданий странных жидкостей. А Селин только и делала, что жаловалась на своих сестер, твердя о том, что родители уделяют им больше внимания.  Никто из этих двух не захотел Жасс помогать, когда беда в виде свадьбы настигла её.  Офелия отпиралась, говоря что родители не позволят ей держать беглянку. А Селин ссылалась на то, что темноволосой просто нужно принять брак как должное, ведь Моро сделала точно также, и счастливо живет со своим мужем-красавцем.  Жасмин помог Драко. Жасмин приютил Теодор. За Жасмин бился Блейз.  И даже та странная девушка — Полумна, подарила ей свой браслет, искрясь желанием помочь с мыслями. Сейчас Жасс крутит этот браслет в руках, перебирая лунные камни. Зеленоглазая борется с собой в своей собственной голове. Где-то там сидит надежда, что друзья помогут ей выбраться. Но ту надежду пихает ненависть к себе — утверждая, что это очень большие риски. Пускай они лучше сидят и не высовываются, просто забудут о существовании француженки. Живут свою жизнь без драк и опасностей.  А она стерпит унижения, становясь женой, а женщиной. Становясь куклой, которая говорит, когда можно, и двигается, когда позволяет. Которая носит в себе продолжение рода, мучаясь от ненависти к собственным детям.  Она станет тихой. Разрушенной собственными мечтами и вечным пленением. Больше никакого огня, только теплые воспоминания о нём.  Жасмин кривит своё лицо. Переворачивается на другой бок, пытаясь угомонить слёзы, которые так жалко нравятся стечь по щекам.  Она не хочет. Слишком сильно не хочет всего этого. Ни быть женой, ни рожать детей, ни усмирять свой характер, потакая мужу. Только свобода. Девушка даже готова скрываться всю свою жизнь, трасгрессировать от места к месту в мороз и холод, жить в незнакомых домах, ходить в чужой одежде. Она готова и просидеть несколько лет в тесном Исчезательном шкафу с Теодором. Теодор. Темноволосая усмехается, вспоминая его лицо, и все же кривится от слез — вспоминая кровь, украсившую бледную кожу с созвездием родинок. Это с ним она готова путешествовать. Трансгрессировать. Обниматься в тёмном переулке, пытаясь согреться. Перемещаться из дома к дому. Но пусть лучше он не появляется. Пусть сидит и не высовывается, дабы быть в безопасности. А Жасмин потерпит унижения длиной в жизнь. Пускай то сожаление, которое рождает нежные чувства — испарится. Они забудут друг друга. Исчезнет поместье, диван, кексы. Не будет больше побегов и ран. Из памяти уйдут эльфы и мыслепуталки, и даже те таинственные мозгошмыги. И многозначительный, болезненный поцелуй, в тёмном зале Малфой-менора, навсегда растворится, превращаясь в чёрную дыру. Жасс летний цветок, Тео — зимний. Возможно, им было запрещено даже встречаться. Поэтому, пусть покинет мысли. Неожиданно дверь в женские покои открывается. Чистый воздух ветерком заносит в помещение. Свет из коридора ложится тонкими полосами на ковёр. Валери Арне садится в небольшое кресло, напротив кровати. Голубые глаза встречаются с зелеными. Ток появляется в телах. Дрожь щекочет где-то в груди, подбираясь к горлу. Ладошки потеют, их нежная кожица блестит. Падшая на колени и никогда не склоняющая головы — мать и дочь. — Ты стала взрослее. — роняет рыжеволосая, пытаясь унять волнение. — А ты старее. — отвечает девушка. Она видит новые, более глубокие морщины на лице матери. Несколько седых прядей у висков. Бледность кожи и втянутые скулы от худобы. Женщина усмехается комментарию дочери. Если бы она позволила себе так выражаться в сторону собственной матери или, не приведи Мерлин, отца — получила бы порез от Диффиндо прямо на губах. — Ты много где побывала. — задумчиво тянет Валери, теребя рукава бордового платья. — Отпусти меня. — холодно просит Жасмин. Темноволосая тяжело дышит, сжимая кулаки. Очень хочется поверить в нереальное. В то, что мать сжалится над единственной дочерью и подарит ей спокойную жизнь. Сердце стучит будто во всём теле. Ресницы дрожат. Ладони потеют пуще прежнего, пальчики омерзительно скользкие. — Нет. — не веря роняет старшая Арне. Женщине становится дурно. Слёзы еле держатся в уголках голубых глаз. Жар накатывает огромной волной, обжигая углы сердца. Она не может. Она не может помочь дочке, как бы сильно не хотелось. Как бы сердце не разрывалось от взгляда этих, слишком похожих на Лорана, глаз. — Отдай мне палочку. Я сбегу сама. — шепчет Жасмин, ползя по простыням, двигаясь ближе к матери. — Нет. — прикрывает голубые очи. — Никто не узнает… — Нет. Ох, если бы только Валери сама знала где та чертова палочка, она бы попыталась её дать дочери, несмотря на страх за собственную жизнь. Но рыжеволосая сама стала заложницей семьи Бенедиктов, слишком властной над семьей Арне. Побег дочки только усложнил ситуацию. Вся Франция, казалось, смеялась и унижала родословную Арне. Корила мать, которая так воспитала свою неугомонную дочь. Насмехалась над отцом, что позволил своей кровинушке сбежать со свадьбы. Положение Валери и Лорана — стало ещё более шатким. Банкротство и тёмные метки на руках пополнились позором дочери. — Мам, пожалуйста… — щебечет Жасмин. — Я не могу, цветок. Не могу. — слёзы катятся по бледным щекам. Цветок. Имя данное Валери — Жасмин. Весенний, нежный цветок с белыми лепестками. Она наплевала на все угрозы свекрови, которая твердила чтобы внучку назвали в честь неё, и подарила жизнь имени Жасмин. Имени, которое так не сочеталось с огненным, бунтующими характером. Но Валери всё равно смотрела на дочь и видела перед собой цветок. Не её личный. А расцветающий из черт мужа и сестры. Жасмин теперь цвела сама по себе. Дикое растение, бросающее тень на правила и указания. Достающее шипы во время опасности. Пахнущее очень ярко, чтобы привлекать беду и сражаться с ней. Валери утирает слёзы, поднимая глаза на дочь, вымотанную и уставшую, но не потерявшую той непоколебимости, что заставляла даже сейчас так вырываться из нитей судьбы. — Если ты отказываешься помогать мне, то ты больше не будешь мне матерью. — она склоняет голову, даваясь словами и слезами, которые последовали после них. Самое жесткое, что может почувствовать материнское сердце. — Дочь, я… — начинает рыжеволосая. — Я не буду твоей дочерью. Никогда. — шипит девушка. Валери будто режут острыми кинжалами. Бросают Круцио в саму её суть, выпаливая то место болью. — Я хочу помочь. — шепчет женщина, — Но я не могу. Обе Арне плачут. Таково, видимо, семейное проклятие. Неоспоримое сожаление, терзающее сердца огнями. Материнское сердце и сердце дочери. — Выведи меня отсюда. — умоляет девушка. — Нет. — продолжает упираться Валери, хотя душа хочет дать другой ответ. Она хочет обнять Жасмин, выказать всю свою любовь. Извинятся поцелуями в лоб. Молить о прощении, зарываясь в непослушные волосы, которые она в детстве заплетала в две косы. Но Валери не может. Ей кажется, что она не заслуживает даже касаться. Если бы только она не отправила свою дочь на смотрины к Бенедиктам — всё было бы по-другому. Плевать на то, что они бы и дальше купались в долгах и презрении, но только бы не эта боль. Материнское сердце, ведь, не выдерживает. — Ты мне больше не ма… — хочет сказать Жасс, но из-за мерзости и жестокости слов в горле появляется ком. Валери прячет лицо в ладонях. Ей очень стыдно. Такой стыд, что хочется умереть, просто сгореть от драконьего огня. — Прости… — шепчет сама себе женщина, — Дочь, прости меня. Прости… Её голос слышен Жасмин, но она ничего не отвечает. Слишком много обиды внутри. Она испытывала очень много холода от мамы. Но в голове проносятся воспоминания о детстве. Её первый вышитый платок, которому мать радовалась, хлопая в ладоши. Её первые плохие оценки, за которые мама ничего не сказала, а лишь причитала о том, что профессора просто ничего не понимают. Её первый полет на метле в доме Арне, за которым мать наблюдала с улыбкой. Это же её мама. И она плачет. Слезно умоляет прощение, пряча голову в шершавых ладонях.

Интересно, сколько бы всего отдал Теодор, чтобы услышать хотя бы голос своей мамы?

Мысли о Нотте сильно бьют изнутри, встряхивая всё тело. И Жасмин уже воет от боли, пытаясь вырвать её жалобными стонами. Теперь она уверенна, что страшные дни рождают любовь. Может, не такую как принято воспринимать, но любовь. Искреннюю и жестокую, разбивающую душу на осколки. — Помоги мне. — мычит, упираясь руками об простыни, стоя на коленях, — Я хочу к ним. — дрожит, — Я хочу к нему. Хаос стоит на коленях, склоняя голову с тёмными кудрями. Валери поднимает свои глаза на дочь, убирая ладони от лица. — К нему? — не веря шепчет женщина. — Да. — отзывается девушка, словно слова проходят через неё со стыдом, — К нему. Старшая Арне не может поверить во всё, что происходит. Её дочь, бросающая пламя в мебель, и побеждающая своего дядю на дуэлях, — стоит на коленях. — Я не могу. — отвечает мать, прикрывая глаза, словно это сможет усмирить тот шквал внутри, — Правда, не могу. Жасмин продолжает рыдать. Её тело дрожит, обливается потом от той силы, которая ютится внутри. Хаос пытается разломать ребра, дабы выйти наружу. — Прости меня, дочь. — крутя головой, шепчет Валери, — Прости, Жасмин. Прости меня. Её слова самый настоящий крик, вырванный из сути. Заклинание от её собственной печали, размером с Вселенную. Но дочь не может выговорить и слова. А Жасс хочет простить. Очень. Но язык не шевелится, а голосовые связки горят. Зубы сыпятся. Рот не в состоянии открыться. Она может простить Валери. И где-то глубоко внутри, под слоями жгучей обиды, это прощение висит, тихо шепча о себе. Старшая Арне поднимается на ноги. Последний взгляд голубых глаз бросается на девушку, бьющуюся в агонии. Она убегает прочь, боясь, что сердце лопнет прямо здесь. Дверь закрывается. Искорки заклятий украшают липкий и тяжелый воздух. Жасс продолжает плакать. Она не плакала все эти дни заключения, подавляя слёзы. И теперь её молчаливые терзания вырываются из нутра солью и мычанием. Она абсолютно одна. Осталась наедине с монстрами, которые желают сожрать весь хаос, так сладко мешающийся между рёбрами. Которые хотят проглотить огонь, тянущий языки к свободе. В голове только Драко, Блейз, Полумна, Теодор. Она будто слышит их голоса, но они говорят что-то невнятное. Она чувствует их касания. Объятия с Драко в Малфой-меноре. Блейз, протянувший руку к подбородку. Полумна, задевшая её пальцы при передачи украшения. Теодор, нежно впившийся в губы. Всхлипы становятся тише. Только сердце стучит также сильно, не в силах замедлится. Жасмин падает лицом в одеяло, зарывая нос в простыни, пахнущее такой омерзительной, неестественной чистотой. Может со временем станет легче. Примерно тогда, когда память начнет предавать, усиливая смирение. Как там говорил Винди? Со временем лица и имена размываются в памяти. Возможно, память Жасс окажет ей услугу, варварски стирая знакомые черты и буквы имен. Возможно, она сильно постарается и сожжет все воспоминания, самостоятельно накладывая Обливиэйт. А пока француженка пострадает. Чтобы уж точно отдать должное людям, которые страдали из-за неё.

***

Валери Арне бежала по крутым лестницам манура Бенедиктов. Проклиная фамилию, стены, ступени, и фей, парящих вокруг картин. Её сердце невыносимо громко стучало, заставляя слёзы, черт бы их побрал, украшать щеки. Говорят, молитва матери самая сильная. Поэтому Валери молится. Слова звучат в голове. Она просит все силы помочь её дочери. Всех Богов и Богинь, магию, магических существ. Абсолютно всех, даже солнце и луну, что так безмолвно висят на небе.

Пускай хранят тебя ангелы, цветок. Пускай приглядывают за твоей тёмной, кудрявой головой и зелеными глазами. Смотрят на каждый шаг. Слышат каждое слово. Обращают внимание на каждое твоё желание.

Пускай ангелы берегут тебя. Волнуются о твоем здоровье, оно у тебя крепкое, но в детстве ты часто мучалась от простуд. Помогают выпутать из головы тревожные мысли. Стирают твои горячие слёзы.

Пускай ангелы стоят между тобой и болью. Закрывают своими белыми, пушистыми крыльями от несправедливости. Отворачивают от тебя жестокие слова и действия. Не дают никаким ударам коснутся твоей нежной, веснушчатой кожи.

Пускай оберегают твой сон. Садятся на изголовье кровати и нежно гладят по голове, как я когда-то в детстве. Отгоняют кошмары. Бросают светящиеся перья на подушку, помогая крепко засыпать.

Пускай ведут тебя, даже когда ты не знаешь куда идти. Держат твою руку на страшной, тёмной дороге, выводя к свету. Не дают сбиться и завернуть не туда.

Пускай хранят тебя ангелы, цветок.

Хранят так, как этого не смогла сделать я — твоя мать.

Валери несется прочь, на улицу, под закатное солнце, которое понемногу забирает этот день, окрашивая всё в густые оранжево-розовые тона. Февральский ветер обдувает мокрые щеки. Шепчет свои дивные, длинные истории. Нежно треплет рыжие волосы, пытаясь унести аромат боли куда-то с собой. Голубые глаза смотрят на небо. Они смотрят на ангелов, которым дали поручение. Ищут средь облаков белые, пушистые крылья. А после — заливаются чистыми, невинными слезами. Ветер подхватывает эти слёзы, словно разделяя её горечь и минутное облегчение. Валери ощущает их присутствие. Оно тёплое, мягкое, живое. Слишком спокойное, говорящее, что всё хорошо. Ангелы здесь. Они услышали молитву матери. Дали молчаливое обещание, растворяясь в закатном солнце и теряясь средь красочных облаков. Ангелы убаюкивали материнское сердце, которое трещит по швам.