Помни, цветы распускаются весной

***

12 февраля 2000-го года. На территории, где расположились Вересковые холмы — темнело очень рано. Особенно зимой, когда дни были короткими, а небо заполнялось угрюмыми, серыми сгустками облаков. Закат в горах проходил быстро, им не налюбуешься вдоволь. Солнце едва успевало коснутся края холмов, как весь свет начинал таять. И вереск с мхами опускались в синеватую тьму, и за считанные секунды — всё становилось черным. Местность дикая. Ни души. Зимой сюда редко ступает нога человека. Слышно только завывание ветра и далёкие крики диких, горных коз, а ещё птиц, размашисто пролетающих над верхушками холмов. В холодную пору сюда ездили туристы. Большинство из них погибало от потери ориентиров, кутаясь в туман и дожди, а некоторые — замерзали насмерть, недооценив погодные условия. А сейчас на одной из равнин, окруженной горами, в зачарованном месте, которое не способен осязать человеческий глаз — стоит палатка. Жасмин и Теодор сидели на полу, первая упиралась об кровать, второй — об мягкое кресло. Ковёр грел их, кажется Драко постарался вкладывая в него сильные, согревающие чары. На лицах у них были легкие усмешки, а глаза были потерянными, будто каждый из них мыслями был далеко отсюда. Ушей касалась магловская музыка, звучащая из проигрывателя. В руках покоились бокалы с медовухой, настоянной в горах. Подарок Полумны сладко жёг горло, растекаясь несильным теплом в желудке. Язык окунался в нотки спирта и мёда. Разум дурманился. Где-то в районе кухни трещал огонь, зачарованный на слабое, ленивое горение. Торшеры, расставленные по периметру, отбрасывали мягкий свет, который играл на тканевых стенах палатки, создавая зыбкие тени. Ледяной ветер сюда не думал касаться. Обходил место стороной, завывая за пределами магического круга, трепля мокрый вереск. Что-то в небе зашумело. Видимо, гром. И скоро на эти, и так мокрые, земли — с ниспадет вода. Дождь забарабанит по растительности и размоет грунт ещё больше, мешая его в тёмную кашу. Жасмин прислушивалась к звукам с улицы, сжимая подушку между ног, полностью игнорируя тихую музыку. Пальцы невольно сжимали ткань, словно её тревожило что-то, что она не может выразить губами, лишь дрожью подушечек. Её спина касалась невысокой кровати, которая вызвала в ней вопросы. Она так и не решилась на неё сесть, предпочитая ютится на тёплом ковре. Медовуха ловко коснулась языка, исследуя горло и падая к животу. Гром прогремел ещё раз, и дождевые капли мигом начали барабанить по вереску. Как и думалось. — Дождь. — сказала сама себе, рассматривая мутный, оранжевый алкоголь. — Британия. — хмыкнул Нотт, даже несмотря на девушку, уместившуюся напротив него. Парень упирался об кресло, тоже предпочитая греться на ковре, протягивая ноги в стороны. Но больше ему нравилось тепло, которое исходило от темноволосой. Дистанция между ними была небольшой, если вытянуть руку, то получится коснутся лица. И это так хотелось сделать, чтобы почувствовать нежную кожу и пряди волос. Чтобы почувствовать — что они действительно где-то рядом. Они вновь замолчали, распивая спиртное. Слишком устали за этот длинный день. Сначала намерзлись в лесу Марселя, а после — выбрасывали магию для укрытия. Сейчас хотелось просто отдохнуть, но спать из них не мог никто. Много мыслей и вопросов, что так сильно боятся упасть с губ, смоченных градусами. Гром прогремел громче, от этого Теодор едва заметно вздрогнул, снова отпивая медовуху. — Я боялся. — хрипло роняет парень, сам удивляясь тому, что осмелился сказать. Жасмин поняла, о чём он. Здесь не нужно было много думать, размышлять. Всё лежало на поверхности, так тяжело и очевидно. — Я тоже боялась. — заверяет волшебница, крутя стакан в руке, — Но он не появлялся. — губы складываются в грустную ухмылку. — Ни разу? — удивился кудрявый, наконец поднимая на неё туманный взгляд. — Ни разу. — трогает лицо руками, — Видимо, дела в Министерстве… — голос становится тише, — Я не могла спать ночами. Было ощущение, что он может войти в любую минуту. — прикрывает глаза, — А я не смогу…. Не смогу убежать или дать отпор. — Палочку забрали? — Нотт задает риторический вопрос, — Да уж…боялся, что не справится с тобой один на один. Арне слегка усмехнулась, встречая карие глаза, сверлящие её тёмные и спутанные кудри, рассыпанные по молочной рубашке. — Я виделась с мамой. — говорит девушка, делая большой глоток алкоголя, — Просила её выпустить меня. Помочь. Умоляла отпустить меня к вам. Теодор чувствует, как его сердце немного ноет, словно по нему ударили тупым предметом. Он продолжает наблюдать за эмоциями на женском, веснушчатом лице. — Семью не выбирают. — хрипит. — Она любит меня. — глухо заверяет Жасмин, — И отец меня тоже любит. У них просто нет выбора. Нотт хмурится от этих слов. Пьяный взгляд снова скользит по её лицу, пытаясь разглядеть уверенность, но находит ту горькую надежду и попытку поверить в собственные слова. — Тогда почему они не отменят свадьбу? — спрашивает. — Что? — рыпается волшебница, лик искажает от гнева, — Ты не понимаешь. Они ничего не могут сделать. Ничего. Они не виноваты. — путается от эмоций и алкоголя. Нотт поднимается на ноги, бросает странный смешок и двигается к проигрывателю, дабы заменить пластинку. Спина чувствует сверление от чужих глаз. — Ладно. — бросает он, — Не понимаю. — меняет пластинку. Жасмин наблюдает, как он возвращается, немного шатаясь от усталости и алкоголя, и падает рядом с ней, ударяясь об кровать. Их плечи касаются. Слишком близко и жарко. Хочется либо прекратить всё это, либо придвинуться ближе, чтобы заживо растворится в тепле. Тео поворачивает своё лицо к ней, немного нагибая. Нос ударяется об тёмные волосы, пропитанные ароматом чар. Он смотрит. Жасмин чувствует горячее дыхание, которое касается виска и щеки, вынуждая ту стремительно покраснеть. А его взгляд не позволяет девушке нормально вздохнуть. — Я даже успел соскучится. — полушепотом бросает кудрявый, — Ну, знаешь, за твоими криками и язвительностью. Кажется, я к этому привык. Француженка улыбается и решается повернуть голову, дабы встретится глазами. И как только она это делает — лбы ударяются друг об друга. Тео слегка отодвигает голову, потирая ушибленное место, немного посмеиваясь от происходящего. — Я тоже привыкла к тебе. — говорит она, блуждая глазами по родинкам, которые кажутся чернее в тусклом свете ламп. Они вновь отпивают медовуху, придавая тела ещё более опасному жару. Мыслей становится меньше, но одновременно с этим — они путаются, сплетаются, как змеи у себя в кодле, извиваясь одна на одной. Жасмин отчетливо чувствует его крепкое, большое плечо, которое так отчаянно жмется к ней. И она двигается ближе, ногой задевая мужское бедро. Теодор вскидывает брови, но ничего не говорит, ощущая ток от её прикосновений. Замирает на долю секунды, словно прислушиваясь к собственным ощущениям и её движениям — робким, не подстать хаосу. — Чья идея была написать Максанасу? — спросила девушка, рассматривая кресло напротив. — Малфоя. — хихикает, вспоминая его безумные глаза. — Конечно. — улыбается, — Чья же ещё? Он у нас главный стратег. В помещении становится жарче. Дождь снаружи перебивает музыку. Только треск веток в костре и капли, касающиеся вереска, — доступны ушам. — Я так хотела, чтобы вы спасли меня. — глухо бросает Арне, — И одновременно с этим — молилась, чтобы вы забыли о моём существовании. — Как про тебя забудешь? — возражает, — Я не смог бы. — Писал бы слёзные письма Блейзу? — хихикает, вновь поворачивая голову. — Не знаю. Может писал бы. Но не слёзные. — раздумывает, — А может и слёзные. Я не уверен. — хмурит брови и между ними появляется смешной залом, создавая контраст с румянцем от выпитого. Жасмин начинает смеяться, завидев такую серьезность на бледном лице. Его пьяный голос вызывает смешанные чувства. — Эй! — толкает её в плечо, — Я душу тут открываю, а ты смеешься над моими порывами. Девушка немного успокаивается, хватая парня за локоть, туманными глазами блуждает по его волосам, словно в них можно заметить что-то интересное. — Ты лежал в крови. — со сбитым дыханием проговаривает Жасс, — Не мог подняться на ноги. Я не хочу видеть это снова. Теодора пробивает ток. Сожаление. Вот оно. Звучит её мягким голосом, вползая в уши, оставаясь в памяти навечно. Вырывается из самого нутра под воздействием алкоголя. Оно отчаянное и прочное. Оно врастает в него настолько глубоко, что становится непонятно, откуда берут начало корни. — Тебя пытали Круциатусом. — холодно бросает парень, отводя свои глаза, — Моя кровь это пустяки. Я бы обливался ею бесконечно, только чтобы не видеть, как красный луч бросается на твою спину. Жасмин открывает рот, словно хочет что-то сказать, но закрывает его, чувствуя мелкую дрожь крупного тела, жмущегося к ней. — Ты не должен так говорить. — шепчет. — А как? — вновь возвращает карие глаза, набрасываясь на зелёные, — Он позволил своему подчиненному использовать на тебе непростительное! А что если бы… — глотает собственные страхи и стыд, — Если бы он сделал с тобой что-то похуже? Что-то ужаснее и больнее? Жасс опускает голову, пряча щёки в волосах. Очень хочется подавить слёзы, которые нравятся водой стечь к подбородку. Она знает, что он говорит правда. А правда всегда бьет больнее всего и в самое слабое место. — Если бы он тронул тебя? — продолжает Тео, — Тронул бы так, как трогают мужчины? Он не человек, ты бы не могла ждать от него пощады или нежности. Он поднимает её лицо пальцами, аккуратно касаясь острого подбородка, чувствуя дрожь и влагу на коже. — Не плачь. — шепчет, округляя глаза, — Я не хотел… — осознает тяжесть и жестокость собственных слов. Жасмин открывает мокрые глаза, смотрит в его, искривленное жалостью, лицо. Там жгучая боль, отпечатанная в карей радужке. Он не прячет это. Он теперь не может это прятать. Она убирает его цепкие пальцы, крепко сжимая запястье. — Тогда покажи мне нежность. — говорит сам хаос, затмевая девичий рассудок, — Покажи, как может трогать мужчина. Тео не верит в происходящее. Слишком уж нереально звучат слова, сорвавшиеся с соленных губ. Это алкоголь и боль говорят в ней. Это хаос пытается прорваться к разрухе. — Ты пьяная. — немного увеличивает дистанцию. — Нет. Сейчас я впервые трезвая. — решительно заверяет темноволосая, не позволяя ему отступить, всё ещё сжимая запястье. Нотт замирает. Внутри него сталкиваются две силы. Та, что просто хочет защитить и не дать боли коснутся её сути. И та, что очень горячо откликается на её близость, ощущая тепло её руки. Она говорит про трезвость. Хоть глаза и мутные от алкоголя, но они искрятся сильнейшим осознанием происходящего. Значит, это выбор, а не слабость. — Ты уверена? — спрашивает, пытаясь угомонить сердце. — Да. — коротко заявляет девушка. Сожаление убивает их боль, заменяя на нежность. Снова оно. Снова это чертово сожаление, которое затмевает все чувства. Которое стирает границы и принципы. Оно позволяет слабости вытекать наружу. Тео, совсем не доверяя происходящему, касается её щеки, трогая горячую кожу. Он склоняет свою голову к веснушчатому лицу, замечая, как зелёные глаза блаженно закрываются, в надежде ощутить его губы. И он позволяет этому блаженству забрать её — отчаянно втягивая в поцелуй. Робость движений запускает огонь, обжигая языки и мужские пальцы, так отчаянно прилипшие к веснушчатой коже. Его грудь дрожит как и рука, крепко обхвативши щеку. Он хочет большего. Хочет сильнее впиться в солёные от слёз губы. Желает сильнее надавить на нежную кожу. Нуждается грубо соскользнуть на грудь. Но не может. Сожаление запрещает. Хаос внутри Жасмин бунтует. Он то переворачивает всё, то — успокаивается, словно опуская руки. Она понимает, чего именно хочет тело, плавящееся под ласками и близостью, что захлестывает её, подобно топленому молоку. И оно хочет большего, более глубокого и интимного. Уже плевать на дождь, костер, музыку. Все звуки сходятся только к их учащенному дыханию, опаляющему лица друг друга. Тео дрожащими руками расстегивает пуговицы на рубашке, не торопясь, не заботясь о порядке. Всё слишком медлительно, испытывая их обоих на прочность. Ладошка Жасс зарывается в его тёмные кудри, оттягивая и царапая кожу головы. От этих действий парень сдавленно мычит прямо ей в рот, пуская по телу рой мурашек и щекотку внизу живота. Он отрывается, полностью лишая себя верха. Следит за туманными, зелеными глазами, спустившимися на его тело, поглядывая на кожу, покрытую родинками. А после — роняет корпус девушки на ковёр, нависая сверху. Она тяжело дышит, бросая руки на крепкие плечи, проверяя их на мягкость, а потом ощущает губы на шее. Эта близость не про слепую страсть, затмившую рассудки. Она о сильной боли, страхе, спасении. Она позволяет рассмотреть слабость, касаясь тел, не заставляя стесняться тех шрамов, что усыпали обоих. Жасс рвано вздыхает из-за мокрых поцелуев, которые остаются на ключицах, плечах, шее. Они тянутся тёплым шлейфом мужского дыхания и аккуратных, идеальных губ. Слишком сильный жар охватывает низ живота. Она хочет стянуть с себя рубашку, дергая руками, но её губы вновь накрывают губы Теодора. Он целует сильно, почти до боли. Отчаянно блуждает языком по её рту. Передает весь свой внутренний огонь, делясь им с хаосом, а после — жадно тянет его назад. Нотт видит, насколько сейчас уязвима Жасмин. Такая расплавленная, не до конца осознавшая происходящее. Жаждущая лишь моря звёзд, в которое он обязательно её отправит прикосновениями. Девушка обхватывает его лицо ладонями, прижимая ближе. Она мнимо пытается привстать, но его руки упрямо прижимают её к ковру. Нежно или грубо — не имеет значения. Ведь всё захватывает пламя. — Стой. — хрипло бросает Жасс, секундно отрываясь от губ. — Что? — с нетерпением спрашивает Тео, пытаясь сдержаться, чтобы вновь не накрыть губы. — Рубашка… — выдыхает пар изо рта, — Жарко… Он понимает её слова и тянется к тонкой ткани, аккуратно снимая её через голову. Движения кажутся очень медленными, он держится, чтобы не разорвать чертов элемент одежды. Когда его глаза натыкаются на аккуратную грудь, которая кажется одним из чудес света, — все тормоза исчезают. Жасмин роняет томный стон, чувствуя, как язык парня прилип к нежной коже. Он вырисовывает непонятные символы, словно древние руны, блуждая грудью, то и дело задевая твердый сосок. Женское тело изгибается от ласк. В животе затягивается узел, обжигающий нижнюю часть тела. Ему нужно развязаться. Срочно. И Теодор, будто читает желания тела своим ртом, опускается ниже, покрывая живот поцелуями. Кожа под его губами покрывается мурашками, дрожит, теплеет. Хриплые стоны ласкают слух, оставаясь в памяти. Он тянет за лямку штаны, опуская их вместе с нижним бельем, давая ещё больше пространства для услады своих глаз. Слишком красиво выглядят её изгибы, такого искусства он не познавал никогда. Жасмин уже не может держатся. Бёдра елозят по ковру. Спина изгибается. Ток пробивает каждую частичку, настигая невидимые раны, убаюкивая боль. Мысли в голове сходятся к одному — к губам Нотта, изучающим кожу. И когда самое чувствительное место накрывает горячее дыхание — писк срывается со рта, а глаза открываются, гряда на купольный потолок палатки. Язык парня делает невообразимые вещи, от этого его улыбка рвется наружу. Стоны и дрожь бёдер вынуждают его интенсивнее шевелить мышцей, слизывая сладость. Он ритмично кружит по теплому, разгоряченному клитору, играясь. Голова Теодора пуста. Там нет ничего, кроме звуков Жасмин. К умелым губам подключаются пальцы, которые ловко входят в намокшее лоно, исследуя узкость стенок изнутри. Жасс не чувствует никакой боли, только слабое облегчение внизу живота. Очень сильный жар охватывает тело, заставляя гнутся без конца. Его пальцы так правильно скользят в ней, так правильно двигаются, так правильно гнутся в нужных местах. Тео отрывает свои губы, облизываясь, и тянет их к губам девушки, накрывая с новой силой, вызванной животными желаниями. Но его пальцы продолжают ритмичные движения, вырывая гортанные стоны. Жасмин зарывается в кудри в поисках спасения своей трепещущей души, что расправляется от каждого прикосновения к телу. Она целует Теодора, больно прикусывая его губы, давая прочувствовать ему её боль. Одна её рука, совершенно не раздумывая, тянется к паху, слегка касаясь ткани брюк, ощущая затвердевший член. И это касание вырывает тихий стон парня, который прекращает поцелуй. Они смотрят друг другу в глаза. Видят только желание, слишком сильное и жгучее, чтобы отказывать ему в исполнении. Тео стягивает брюки и нижнее белье под томный взгляд Жасс, которая пытается отдышатся и успокоить лоно, ощутившее пустоту после того, как его пальцы прекратили движения. Она рассматривает парня. В свете ламп бледная кожа кажется чуть оранжевой, мягкой. Словно, если коснутся — то она растает. Кудри взъерошенные её потными ладонями. Глаза мутные, тёмные от алкоголя и того тёплого возбуждения, которое накрывает с головой. Губы и щёки красные. Прерывисто дыша, Тео вновь накрывает её тело, заглядывая в зрачки сквозь веер ресниц. Хочет выведать у них то, чего они так отчаянно хотят. А хотят они лишь одного — слияния. — Тебе может быть больно… — шепчет в тонкие губы. — Нет. — опьянено от жара и медовухи, отвечает девушка, касаясь мужской скулы. Сожаление выплескивается аккуратным толчком, и за ним следует протяжный стон. Мир будто становится слишком мягким, красивым, приятным. С ощущением собственного, сладкого пота на губах. С теплом чужого тела. С той болью, которая перерастает в нежность. Жасс роняет хриплый вздох. Ощущение странное, незнакомое. Приятное, но болезненное одновременно. Чувство наполненности и огня, бьют во все органы. Его член едва вошёл в неё, дергаясь от воздержания юрнуть глубже и резче. Тео наблюдает за её ликом, которое слегка корчится. Брови хмурятся, глаза закрыты, рот глотает воздух. Он двигается медленно. Находит нужный ритм. Касается пальцами правой руки кожи на талии, а второй — опирается об ковёр, путая костяшки в волнах волос, рассыпанных по ворсу. Его губы накрывают женские, глотая стоны. Они пытаются высосать мнимую боль, позволяя только наслаждению блуждать дрожащим телом. Жасмин плавится. По-настоящему. Она тает подобно снегу, который касается горячей кожи. Ноги пронизывают иголки. Спина, которая на может не отвечать на такие пылкие движения, то и дело выгибается. Теодор касается её, как мужчина. Не как друг, сосед, спаситель, герой. Как мужчина к женщине. С трепетом, обожанием, контролем. Жасмин тихо постанывает, ощущая как его рука аккуратно изучает грудь. Он отстраняется, перемещая губы к руке. А она не может думать ни о чем, кроме этих ощущений, что усиливают тепло в животе. Теодор начинает двигаться резче. Более уверенно и быстро. Член входит глубже, ощущая то, как отчаянно его сдавливают влажные стенки. Его рука перехватывает бедро, после опускается к колену, приятно скользя по потной коже кончиками пальцев. Он приподнимает женскую ногу, выискивая более удобный угол. Девичье ладони обхватывают широкую спину, смыкаются на затылке, вновь путаясь в кудрях. Нотт чувствует, как женская, упругая грудь врезается в его, прилипая к липкой коже. Он смотрит куда-то в тканевые стены, ощущая дрожь от горячего дыхания, появившегося в изгибе шее. Жасмин почти хнычет от резких движений. Слишком приятно. Слишком жарко. Так она не чувствовала себя никогда. Никогда мужчина не прикасался к ней так. Она шепчет в его соленую кожу что-то несвязное, щекоча её губами. Слова просто сами вырываться изо рта, теряясь в звуках слияния тел. Тео убирает свою руку с женского колена, зарывая её в спутанные волосы на затылке Жасс, и оттягивает их немного грубее, чем хотелось. Она перемещает ладони с шеи на плечи, опускаясь на ковёр, чувствуя под головой цепкую руку. Они смотрят в лица друг друга. Близко. Дыхание вырывается изо рта, опаляя кожу, словно огненное дыхание диких драконов. Смазка на бедрах тёплая и липкая, ещё больше подогревает их к общему концу. Нотт рвано стонет, чувствуя как Жасмин сжимается сильнее, чаруя его уши стонами. Он бросается к её губам, смазанно целует, блуждает по щекам. Ищет спасение от того напряжения, что растекается от паха к животу, поднимаясь всё выше. Жасмин прижимается ближе, ощущая силу движений, и немного двигается в такт, поддаваясь тому жару, который начинает расплетать узел. Член, проникающий в её лоно, срывается на сумасшедший ритм, заставляя сжаться не только тело, но и все остальные органы. Она жмурит глаза, выдыхая протяжный стон, и её руки слабнут на мужских плечах. По телу проходится ток, бьющий мелкой дрожью в каждый уголок. Приятность растворяется внизу живота, заставляя сильно напрягаться, чтобы после с отдышкой расслабится. Море звёзд стоит перед глазами, пока парень совершает последние рывки, оставляя укусы на плече, что совершенно не ощущает боли от наслаждения. Теодор хрипло рычит в ключицу, а после вздрагивает всем телом, ощущая приятный выброс тепла. Его окатывает огнём, вынуждая аккуратно рухнуть на девушку, сжимая зубы до боли. Теперь слышно только рваное дыхание в полнейшем умиротворении. Парень сползает головой к животу, окольцовывая мягкую, женскую талию, устремляя глаза куда-то в сторону кресла. Жасмин прикрывает веки, слушая стук своего бешеного сердца, которое немного замедляется. Её руки зарываются в кудри Теодора, что щекочут под рёбрами. На улице льет дождь. Гремит гром. И даже сквозь потолок палатки, видно вспышку яркой молнии, прогулявшейся по небу. Но двоим слипшимся телам абсолютно всё равно на погоду. Ведь, в палатке, стоящей где-то на Вересковых холмах — из них вытекло сожаление, слившееся в поцелуях, телах, и мыслях.