Агенство «Обсидиан»

Фонарик телефона неприятно режет глаза. Они слегка слезятся, вид у мужчины ещё более помятый, и избитый, но не жалкий. Димитрий смотрит полицейскому четко в глаза, игнорируя камеру телефона. С трудом сдерживает желание засунуть хозяину мобильника этот телефон поглубже в места не столь принятые называть, с включенным фонариком, чтобы тот ненадолго почувствовал себя светлячком. —Давай теперь то же самое, но на видео. Говоришь: «Я такой-то такой-то, совершил нападение…» Давай. Три, начали! Мужчина, сидевший на старом стуле, повидавшим самого Владимира Ильича, кашлянул вместе с жалобным скрипом, что издал стул. Выдохнул он тяжело, измученно; а после начал говорить так, как приказал товарищ полицейский: — Я такой-то такой-то… — Да ты, блять, издеваешься! Обвиняемый довольно улыбнулся, но расположиться удобнее не успел, его с силой схватили за ворот куртки и приложили о стену затылком. Хорошо так, до звона в ушах и до звёздочек перед глазами. Пятиконечные золотые красавицы соскочили с погон старшего лейтенанта и закружились в глазах Димы. Звякнула цепочка наручников, скованные руки нервно дёрнулись где-то на уровне талии. Соболев задышал часто, ноздри как у быка раздулись. Ещё чуть-чуть и пойдет пар, а может и огнем задышит. Как же ему хотелось одним четким ударом по лицу напротив сломать нос с таким приятным мокрым хрустом-чавканьем. Ему бы ничего не стоило сделать это даже в наручниках, даже связанному по рукам и ногам. А потом просто бить, бить, бить. Он это умеет. Его за такие навыки на работу между прочим взяли. И ведь он прямо сейчас может схватить канцелярский нож и... — Ты понимаешь, что тебе светит, а? Два срока уже, Соболев. Ты так по СИЗО соскучился? Чужой голос выводит из раздумий. Молодой лейтенант, кажется, Игорь, громко «лает», надрывается. Они тут уже второй час сидят, все не получается вытащить все показания с Соболева. Мужчина снова улыбается, скалясь, ему бы подождать недолго. С минуты на минуту раздастся звонок стационарного, и Диму отпустят, а молоденький лейтенантик ещё прощения просить станет. И пусть бы просил. Желательно в том же положении, что и упырь там, в подворотне. С разбитым лицом, в крови и на коленях. Это было хорошо и мерзко одновременно. Он умолял, а Дима бы его убил, столкнув тело канализацию. Но этой твари повезло, и на них наткнулась патрульная машина. И снова удар ближе к солнечному сплетению, отчего Дима загибается, прижимая руки к месту удара. Хрипит тихо, но протяжно. Сознание подкидывает все новых и новых сцен, из-за чего становится очень тяжело держаться. Его буквально трясет всего — ему идёт пятый десяток, и какой-то ребенок ведёт допрос так, будто разница в возрасте именно его возвышает над Димой. — Ты либо прекращаешь этот цирк, либо ты поедешь не только за хранение, но и за нанесения особо тяжких, ты меня понял? Я тебе это быстро устрою. Они оба на взводе, оба сдерживают себя, свои эмоции. Дима бы с удовольствием свернул мальчишке шею, а Игоря трясет от злости. Его утро началось не с кофе, а с вызова кареты скорой помощи и долгого, утомляющего опроса. Он очень заботливо помогает Димитрию выпрямиться, растягивая воротник до треска рвущихся ниток, и толкает в сторону стула. Тот снова жалобно скрипит и грозится сломаться под весом «бандита». Соболев почти валится назад, но лейтенант не даёт такой возможности, в последний момент хватает за спинку стула и тянет на себя. Теперь он очень близко. Игорь шипит прямо в лицо. — Ты меня, сука, понял? Дима ещё кашляет пару раз, отвернувшись в сторону. Решает для себя, что как только выйдет, то найдет способ придушить этого «служителя закона», он клянётся, если не торжественно заявляет сам себе. — Я ответа не услышал! Наконец в коридоре у дежурного звонит телефон. Спасает лейтенанта от упыриной участи. Игорь делает шаг назад, оборачивается через плечо, раздражённо смотрит в дверной проем. Стучит ногой по полу нетерпеливо — так он ещё больше похож на зайца. Мерзкая мелодия звучит долго, громко навязчиво, раздражающе. Парень орёт. — Астахов, трубку возьми! Тишина, звонок сбрасывается, а Астахов подойти не может. У практиканта Вячеслава Астахова, коего оставили сидеть на трубке, перекур. Но, на том конце, проблемы зависимости студентов колледжей от никотина мало кого волнуют. В полицейский отдел номер шесть Ленинского района звонят снова. — Астахов, твою мать, возьми трубку! Игорь чувствует себя полным идиотом. Он в отделе с полностью неадекватным человеком, который готов был забить незнакомца до смерти голыми руками, совершенно один, а уверенности добавляют только наручники на чужих запястьях. Он делает шаг назад, руки отряхивает, и говорит менее грозно, менее уверенно. — На месте сиди, только попробуй что-нибудь исполнить. Все 15 суток в обезьяннике проспишь в наручниках. И выходит. Диме нет необходимости устраивать драматичных сцен. Он сидит, ждёт — это он умеет. Особенно, если после томительного ожидания следует награда. И вот, наконец, он слышит этот растерянный вздох и начало фразы: «но товарищ генерал, он же…». Он же что? Уже дважды отсидел по 111 и 115 статьям, соответственно? И каждый раз его через год выпускали по УДО, каким-то магическим способом? Или, «он же на морду вылитый браток, не сумевший отпустить 90-е»? Он же что? Дима наслаждается тем, как голос меняется, самоуверенность сходит на нет. И вот, перед ним возникает хмурый, подавленный полицейский со связкой ключей в руке, и с чужой сумкой на плече. Подходит молча. Возится с наручниками долго, трясет его ещё сильнее. Очень обидно работать впустую, когда любого ублюдка может отмазать дядя с погонам, что имеют больший вес, чем твои. В чем смысл тогда ловить преступников? Чтобы их отпускали всякие самодуры? Игорь краснеет, теперь ему больше подходит фамилия Снегирёв, а не Воробьев. Грубо впихивает теперь уже потерпевшему от рук полицейского в руки сумку, и указывает на выход. — Не смею больше задерживать, Димитрий Александрович. Дима довольно улыбается, надевая сумку на правое плечо, поправляет футболку, куртку. В груди расползается гадкое такое липкое удовлетворение — вот так бы сразу. Он позволяет себе подойти к зеркалу за столом, чтобы поправить прическу. Старательно оттирает большим пальцем кровь из-под носа и с уголка губ. И говорит достаточно обыденно, будто ничего не произошло, будто он уже его простил, пока продолжает приводить себя в порядок. — Парень, ты, кажется, что-то забыл. Смотрит через зеркало, выгибает бровь, намекает на то, что он ждёт. Минутная тишина, Игорь смотрит в ответ, четко в глаза. Напряжение в комнате нарастает. — Прошу меня простить. — Не слышу. Теперь говорит громче, быстрее, желает уже прекратить эту неприятную встречу. — Прошу меня просить, не мог знать о вашей должности. — И? — в наигранном ожидании тянулся вопрос. — Очень сожалею, что доставил Вам неудобства. Могу как-то помочь? Дима походит ближе. На вопрос не отвечает, ежу понятно, что помощь от него не нужна. Но Игорь предлагает, потому что приказали сверху быть очень вежливым, и он не может ослушаться таких людей. Хлопает сначала пару раз по плечу, будто по-отечески, а потом легко по щеке. Задерживает свою руку там, притягивая чужое лицо поближе. Даёт возможность разглядеть в своих глазах те сценарии, тот исход событий, который мог ожидать полицейского, не позвони Димино начальство так вовремя. — Ты смотри, лейтенант, из-за своей невнимательности не растеряй звёздочек. Или зубов. Перед тем как уйти, ещё раз хлопает парня по левому плечу, подмигивает и стремительно покидает кабинет. Дверь закрывает с оглушительным хлопком; с таким, что сыпется штукатурка. Отвратное место. Дима ведь и сам когда-то давно работал в полиции. Наверное, это было в прошлой жизни, и как он смог вытерпеть это? Отдел, людей, да и саму систему? Соболь очень плохо помнит, как это было При входе уже ждёт машина — самая рядовая «LADA Calina». Серая, потрёпанная, но чистая. Женщина курила, облокотившись на водительскую дверь, словно тот самый знаменитый «самец». В тех солнцезащитных очках, что она надела в пасмурный сентябрьский день и в черном пальто, она действительно была отдалённо похожа на кого-то из «Бригады». Может и на Космоса, но, по чертам лица, больше на Фила. Дима идёт ровно, но с трудом, еле держится и не хромает. Делает вид, что ему ни капли не больно, что его не били минут 15 назад, не выбивали показания. Рисуется, как может. Только их взгляды встречаются, он разводит руки в стороны, будто для объятий. —Ба! Олеся Ивановна, собственной персоной! А я скучал, и ты не представляешь, как! Дима прижимает руки к груди и кланяется настолько низко, насколько может. — Я безмерно благодарен, любовь моя. Чтоб я без тебя делал? Девушка кидает сигарету на асфальт и тушит и каблуком. — Спасибо Денису скажи. Он нас всех на уши поднял. Раздавливает, размазывает по асфальту. Слегка хмурится, смотрит на парня из-под сведенных домиком бровей. Дима взгляда из-за очков толком не видит, но ощущает его. — Удивительно, что ты целый. — А ты не рада? Она тихо смеётся. Чему радоваться-то? Лучше бы из него выбили дурь. — В бардачке уже лежит табличка «200». — Не дождешься. — Думала тебя наконец придушит кто-нибудь с гос. органов. Нам всем мороки меньше. Коллеги садятся в машину одновременно, и он громко хлопает дверью. Снова. Она на это тихо фыркает, не держит в себе любимую фразу: — Холодильник купи, и хлопай дверью, сколько влезет. Диме нравится выводить из себя людей. Он хоть и боролся против нечисти, упырей в частности, но и сам был замечен в вампиризме — энергетическом. Олеся снимает очки, устало трет лицо. Выглядит она помято, уставшей. Не накрашена, будто только с постели встала, с помятым лицом — вероятно, так оно и было, хотя у неё, вообще-то, отпуск. Женщина хотела хоть неделю себя снова почувствовать человеком, обычным, и свободным, а не паспорта для нечисти клепать, на подземных этажах в офисе без отопления. — Мне надоело вытаскивать тебя с отделений, Дим. Он смотрит куда-то в сторону — на воробьев, играющих рядом с осенними листьями. Нет, ему совершенно точно не хочется сейчас слушать лекцию о его плохом поведении. Он такое просто ненавидит. Соболев уже давно не ребенок, и физически мог слушать ворчание и упреки только одной женщины. Его жены. Но её здесь не было — она была где-то там, далеко, в прошлой жизни. — Листьев столько, дворники вообще, кажется, обленились, да, Лесь? Женщина смотрит в упор. Долго, грозно, а взгляд у неё колдовской. В прямом смысле слова. Дима не может долго сопротивляться, хоть и привык уже — просто не хочет ссор. Проще опустить смиренно голову, кивать, соглашаться, ведь так проще всем, и они оба привыкли к этому сценарию, к сожалению, повторяющемуся. — Я тебя ненавижу, Соболь. Ты больной на голову мудак. Он улыбается, от Олеси такое слышать — самый лучший комплимент. Примерно равно фразе: «Дим, я очень за тебя волнуюсь, не делай так больше, пожалуйста». Ну, что поделать, видимо, у старых ведьм вот такой язык любви. Оскорбления, проклятия и пожелания смерти. Дима готов терпеть — пусть и бьёт; он всё стерпит. Дальше едут молча. Диме это нравится намного больше — хоть голова не так звенит. Он смотрит в окно на людей: они все разные, кто-то угрюмый, кто-то идёт и смеётся, а кто-то просто задумчив, но, все как один, будут счастливее, чем Соболев. Мимо проезжает полицейский бобик, и вспоминается лейтенант. Дима слегка улыбается сам себе. Они с ним ещё увидятся, и побеседуют. Доезжают до завода вместе, хотя заводом это толком не назвать. Цеха литейного официально уже не работают, только их контора и работает. Цехов несколько, они образуют что-то на подобие небольшого городка. В самом крайнем здании, цехе №6, пару мастерских и какой-то новомодный лофт. Дима не знает, что это значит, но оттуда постоянно выходят очень необычно одетые люди — художники, наверное. Заходят они с Олесей в головное здание вместе. Но ведьма быстро показывает пропуск и скрывается в длинных коридорах, агрессивно выстукивая каблуками. Показывает всем видом, что обиделась. Дима ещё долго копошится в сумке, прежде чем достать измятый и размытый пропуск. Он что-то пролил в сумку? Уже не помнит? Но вид у него крайне растерянный. Вместе с охранником смотрит на эту бумажку разочарованно, задумчиво. Второй охранник — Олег, работает тут ещё дольше Соболева, выглядывает из-за сканворда и недовольно ворчит — Да пусти ты его. Не узнаешь что-ли? Его пропускают. Соболев торопится к начальству. Надо быть очень благодарным, да и просто показаться, что жив и здоров. Ах да, выслушать уже третьего человека, который всеми фибрами души желает заняться его воспитанием. Дверь открывается с виноватым скрипом. Дима шагает, без лишних слов садится на стул, напротив стола Всеволода Ивановича. — Ты знаешь, что у тебя есть ангел хранитель? Иначе я никак не могу объяснить это везение. Соболев кивает болванчиком. Тут проще было, как и с Олесей, просто соглашаться. — Я предпочитаю называть его просто Денисом. Именно бывшему напарнику он успел позвонить, пока у него не отобрали телефон. Жаль, что сейчас Дениса перевели в другой участок. Он был бы очень кстати здесь и сейчас. — Ты шутки оставь для ментов районных, Дима. Мужчина тяжело выдыхает, откладывает в сторону ручку, которую крутил в руках и начинает монолог, активно жестикулируя. — Послушай, не только мне это надоело. Ты всем кровь попортил. Денис — твоя нянька, которая между прочим младше тебя на сколько? Лет на тридцать? Сорок? Самому-то не стыдно? Олеся личным водителем работает, только потому , что твою рожу битую нельзя в транспорт общественный пускать. Я уж молчу о том, сколько гражданских ты привлек к нашим делам. Да тебя вообще нельзя в общество выпускать. — Только Андрей и знает, да ведь он для дела, Всев… — Закрой лучше рот и слушай. Дима затыкается. — Но ты, Дима, местный стахановец и это очень хорошо знаешь. Я клянусь, если бы работал хоть чуть хуже, ты бы давно составил компанию ребятам на минус первом, понял? Дима кивает. Он слишком хорошо знает Всеволода, чтобы знать, что эти слова не пустые. Не будь он полезен, от него бы избавились. На минус первом этаже находился крематорий. — Я понял Вас, буду аккуратнее. — Ты же мне врешь снова. Ничего ты не понял. Дима голову опускает, чтобы совсем уж не светить наглой улыбкой. — Кажется, да. Всеволод закрывает телефонную книгу, в которой искал номер того отделения, чтобы вытащить Диму. Выходит шумно; клуб дыма взмывает вверх Мужчина кашляет, рукой прикрывая нос и рот. — Все уйди с глаз моих, пока я не передумал. — И из сердца вон? — Я что сказал?! И Дима выходит. Руки в карманы, слегка сгорблен. Смотрит по сторонам — сейчас-то куда идти? Надо бы спросить аптечку у кого-нибудь, и ещё позавтракать. Он, всё-таки, не ел со вчерашнего дня. И он знает куда идти, чтобы убить всех зайцев одним выстрелом. Любимый отдел кадров. Там сидит Кристина — кажется, единственная, кто не лезет с моралью. Просто поможет без лишних слов. Дима ей потом коробку конфет занесёт, выскажет благодарность. Ну, и конфеты, конечно же, с ликёром. А потому что на их работе по-другому никак нельзя. Дима на грузовом лифте опускается ниже, на этаж с архивом. Даже не здоровается. Такая у них тенденция общения, ничего не поделать. —Есть обезбол? Почки болят. Кристина не отвлекается от работы, продолжает что-то печатать за монитором, приятно щелкая клавишами. — Отбили таки? Он закатывает глаза. Этот дурацкий говор в её речи — откуда он только взялся? Кристина Евгеньевна вроде достаточно русское имя … Хотя Дима кажется ни разу не спрашивал её фамилию. Скорее всего в ней кроется вся разгадка. —Таки да, — передразнивает, — «Роза Марковна». Девушка выдает блистер, кладет за монитор на стол и кивает в сторону кулера. — Смотри, не подавись. И прежде чем Дима успевает ответить что-то колкое, раздается телефонный звонок. Кристина шипит что-то себе под нос, из речи отчётливо прослеживается одной отборный русский мат. — Отдел кадров. Гафано́вич слушает. Секрет говора раскрыт. Она кивает, угукает и несколько раз уточняет «В чем?» «Зелёное?» «Сколько лет?» «Куда-куда?» — Иди, униженный и оскорблённый. К 404 кабинету. Дима допивает воду со стаканчика и метким броском закидывает в мусорку: почти что Шакил О'Нил. — Зачем? — Новенького привезли. — А он до завхоза сам не дойдет по табличкам? Мы начали брать на работу олигофренов? Кристина поднимает недовольный взгляд из-за стопки документов. — Тебя же как-то приняли. Иди, встречай, не переломишься.