В деревне нашей, в нашей стае

В деревне нашей, в нашей стае Такой обычай заведен, Что у соседа красть не надо Ни мясо, ни жену, ни дом. И если уж совсем прижало: Сгорела хата, погреб пуст, То приютить, будь люб, обязан Любой, к кому ни постучусь. Я и стучался — честно-честно! — Закинув гордость в лопухи. Ведь я не вор! Но бесполезны Потуги были все мои. Все потому, что прошлым летом Сыночек нашего вождя Стащил у папки самый ценный Семейный, родовой кинжал. Того сыночка звали Лыком (И впрочем, до сих пор зовут). Красивый Лык, но по натуре Такой, что воют все вокруг. Признаться, стыдно мне немного, Но с Лыком были мы близки. Близки настолько, что обоих Загрызли б наши мужики, Когда узнали бы, насколько, Насколько были мы близки! Но мы хранили осторожность, Как настоящие самцы. И потому никто не ведал Про нашу тайную любовь, И потому порою девки Меня цепляли и его. Но я-то так, а Лык завидный И примечательный жених. Он станет вожаком по крови, Как и его однажды сын. Ему жениться уж пора бы, И слухи, слухи поползли, Что Лыку вовсе не до бабы, Что он и сам один из них. Лык был напуган и я тоже, Но он не спрашивал меня И порешил, что будет проще Про нас Очанке рассказать. Она его подруга детства, Она поймет и подсобит: Они для вида будут вместе, Чтоб слухи с Лыка отвести. Я всеми лапами был против — Не нравилась Очанка мне. Она сказала что поможет, Как будто бы Лык был в беде Из-за меня! Но он не слышал И говорил, что я зазря Соперницу в Очанке вижу, Что любит одного меня. И мы клялись, клялись клыками, Что будем вместе навсегда, Что не разлучит нас Очанка, Что не разлучит нас судьба. И что ж вы думаете? Вскоре Приходит Лык на мой порог И говорит, что я-де с Бонькой Замечен был под лопухом! Я офигел в четыре пятки И офигел еще в одну, Когда узнал, что от Очанки Лык слышал эту чепуху. И нет! И нет! Он ей поверил! Он ей поверил, а не мне! И мы рассорились, как звери, И даже дрались при луне. То было прошлым летом. Раны Я не успел все зализать, Когда к порогу моей хаты Вожак пожаловал стучать. Я-де кинжал его семейный Стащил, на двери поцепил. Я говорю «не брал» — не верит! И тем кинжалом мне грозит. Потом смягчился-де, что знает, Что это Лыка дело лап — Не поделил со мной Очанку И потому стащил кинжал. Я покивал ему смиренно, Офигевая про себя, И через час стучался в двери До Лыка и до вожака. Очанка двери мне открыла, Поулыбалась мне в глаза И прошипела, чтоб свалил я В последний месяца закат. А не свалю, она устроит Мне очень сладенькую жизнь. Я отвечал ей, что под хвост ты, Змея проклятая, катись. Увы, но Лык меня не слушал И говорил, что я все вру, Что я нарочно все надумал И на Очанку клевещу. Так мы рассорились. То лето Спокойно подошло к концу. Я ждал, я ждал, но эта стерва Ждала получше. И в зиму Она спалила мою хату. О, я-то знаю, что она! Но это никому не надо, Ведь это я стащил кинжал. Ведь я воришка, а вожак наш Простил! простил! простил меня! Все потому, что с Лыком как-то Я дружбу крепкую держал. Ведь он не мог подставить сына, Я должен был его понять. Я понимал… Но остальные Меня не думали прощать. И потому во всей деревне Никто не отпер двери мне, Не дал ни мяса мне, ни хлеба, Не приютил и не пригрел. Я кое-как среди обломков Себе соорудил нору И думал, что теперь уж точно, Все точно Лыку расскажу. Но не успел. Той ночью кто-то У Брона своровал свинью, А след привел… куда? еще бы! Конечно же, в мою нору. И вот я изгнан был за кражу, Скитаться вынужден в лесах, Ловить худых и дряхлых зайцев И мясо их сырое жрать. И жить волком. Одним. Изгоем. Без стаи в лютых холодах. Мне до людей одна дорога — Воды хлебнуть из серебра И сразу я плеваться стану, И выть от боли, как чумной. Нам люди не друзья подавно — Им страшен наш и вид, и вой. Однажды — было уж весною — По лесу зайца я гонял. Был ушлый заяц, но здоровый, А я ужасно хотел жрать. После зимы такой голодной, Что даже шишки грыз порой, Я думал, что скорее сдохну, Но этот заяц будет мой. Голодный, злой, с тоски, с досады Бежал я быстро и был слеп, И не заметил я, как рядом Вдруг оказался человек. Охотник. Выстрел. Вой и крики. Я видел кровь его, свою! Еще я точно видел Лыка!.. И провалился в темноту. Сухой травою пахло сладко И домом до того родным, Что не хотелось просыпаться. Но я не спал. Я видел дым! Мой дом горел, и пламя жадно Лизало шерсть мою в крови. Мне было жарко! жарко! жарко! И я ужасно хотел пить. И снова дым. И снова пламя. Охотник. Заяц. Выстрел. Вой. Я видел Лыка. Прямо-прямо, Вот прямо-прямо над собой. Во все клыки мне улыбался С слезами счастья на глазах. Мне не хотелось просыпаться, Да только я уже не спал. И, кажется, рыдал… не помню… Скорее все же да, чем нет. Лык вслед за мной ушел зимою, Но снегопад скрывал мой след. Он все отцу про нас поведал: И про Очанку, и мой дом, Но возвращаться не намерен, Хотя отец простил его. Простил и принял, но другие Не примут и не пощадят, А притворяться перед ними Лык больше не хотел. Вожак Быть должен честен перед стаей, А он доверье потерял, Когда прислушался к Очанке И отвернулся от меня! Я, кажется, рыдал… не помню… Скорее все же нет, чем да, Ведь слезы счастья в счет не входят, А значит, все же не рыдал. Зализаны больные раны. Что пуля мне из серебра? Лык снова был со мною рядом, Мне губы сладко целовал, Пах домом и сухой травою, И порохом совсем чуть-чуть — У нас теперь ружье людское. Куда мы дальше держим путь? Не знаю, главное что вместе. И сердце радуется вновь, И кровь горячая по венам Струит пьянящую любовь… Лык говорит, что если встретим Таких отверженных, как мы, То создадим свою деревню, Где будут жить одни самцы.