Мерещилось.

      — Не иди первым. Ты заплутаешь.       Итачи в ответ чуть вскидывает бровь:       — С чего бы?       Саске сохраняет молчание долгую минуту, упрямо поджимая губы. Он смотрит на узкую тропку через бамбуковый лес, и густые сумеречные тени внушают ему тревогу. В этой местности Страны Чая он никогда не был, лишь слышал, что в бамбуковом лесу многие исчезают бесследно.       — Думаешь, мои глаза совсем слепы? — это мог бы быть укор, но в словах Итачи — только тепло.       Саске даже не нужно на него смотреть — и так знает, что он мягко улыбается. Его старший брат точно такой же, каким Саске помнит его с детства — понимающий и очень ласковый.       В груди приятно взмётываются искры любви и жаром стекают к низу живота.       — Даже мои здесь не всё видят, — отвечает Саске тоном, совершенно противоположным Итачи — холодным и колким. Ему сложно скинуть с себя броню отрешенности и безразличия; та вплавилась в его кожу, и велик шанс, что избавиться от неё можно лишь с помощью ножа.       — Боишься, что я исчезну? — спрашивает Итачи, и тут Саске теряет самообладание, резко поворачивается к нему.       В его глазах — пламя, вскипевшее за секунду. В глазах Итачи — спокойные, беспечные морские волны, способные окутать тишиной и бездумностью.       — Не смей этого говорить, — отрезает Саске и дёргает подбородком в сторону.       Его взгляд, что секундой ранее жадно и горячо облизывал бледное лицо Итачи, теперь вновь направлен на узкую тропку через высокий, плотный бамбук.       — Все хорошо. Я же здесь, — говорит Итачи, и тон его не колеблется — такой же мерный и полный любви. — Возьми меня за руку, и тебе перестанет казаться, что я исчезну.       Саске колеблется. Он привык проявлять чувства первым, а просьбы же часто сбивают его с толку. И он не успевает среагировать должным образом, потому что чужие прохладные пальцы касаются его кипящей жаром ладони. В груди расплетается сильно скрученный ком. Саске крепко сжимает руку Итачи и ступает на тропу.       В Стране Чая бытует поверье, что бамбуковый лес на юге служит не только могилой для заблудившихся путников, но и местом просветления. Стоит в нем провести лишь одну ночь, и во сне можно увидеть ответы на все мучающие вопросы.       Саске в это не верит, а Итачи сказал, что в бамбуковом лесу могут быть ловушки, оставленные шиноби. Дело в том, что несколько десятилетий назад юг Страны Чая был охвачен гражданской войной. Когда одна из сторон потерпела поражение, то отступала к порту именно через бамбуковый лес. Благодаря плотному растительному массиву удавалось ставить огромное количество ловушек и тем самым замедлять наступление противника.       Для Саске и Итачи не составляет труда пройтись по лесу и обезвредить парочку опасных точек. Их путешествие не имеет особой цели. Они идут, куда захотят, и остановятся там, где им вздумается; условия только одно — помогать всем, кто об этом попросит.       — Ты когда-нибудь видел вещие сны? — спрашивает Итачи, тихо ступая рядом с Саске.       Он такой лёгкий и осторожный, что не оставляет следов.       — Нет, — отвечает Саске. И, чуть подумав, возвращает вопрос: — А ты?       — Думаю, что да. Я часто видел, как иду с тобой рука об руку.       — И чего же здесь вещего? Это ведь твои желания, которые сбылись.       — А почему это нельзя назвать “вещим сном”? Мы все видим то, чего хотим больше всего на свете. Загвоздка лишь в том, сможем ли мы достигнуть желаемого.       Иногда Итачи выражается крайне витиевато и уходит в философию. Саске знает, что его старший брат — глубоко чувствующий человек, должно быть по кончикам его пальцев ходят материи, недоступные другим.       — Тебе нужно книги писать. Этим и займёшься, когда вернёмся в Коноху.       — Вернуться нужно тебе, а не мне, — мягко подмечает Итачи.       Саске останавливается и вновь поворачивается к Итачи.       — Удивительно, но будто ты должен уговаривать меня вернуться, а я должен спорить с тобой.       — Иногда, говоря с другими, мы говорим сами с собой, — уголки губ Итачи дёргаются в улыбке.       В сумраке кожа его лица кажется белой, как рассветный туман, а глаза — чернее любого омута. Но, несмотря на бледность, на мало подвижную мимику, на прохладность рук, Итачи остаётся самым понимающим и принимающим. В нём читается только свет — нежный отблеск тёплого солнца, которого так ждут те, кто плутает во тьме долгой ночи.       Саске накрывает ладонью затылок Итачи и тянет к себе так, чтобы они коснулись друг друга лбами, и чтобы дыхание стало одно на двоих. Бывает, что его захлёстывает чувствами, и он, неумеющий контролировать их, немедленно требует от Итачи внимания. Иногда он хватает его чрезмерно сильно, словно тот способен ускользнуть из его рук, словно дым.       Итачи ничего ему не говорит. Он знает, что от боли прошлого никто из них не избавится, и если Саске легче от такой демонстрации собственной тяги — пускай. Его пылкость — это не то, от чего следует избавляться. В конце концов, он Учиха, а Учихи в своей любви и ненависти неукротимы.       Лбом ко лбу. Саске тянет к себе ближе, желая отобрать поцелуй, но Итачи касается ладонью его макушки — сначала совсем легонько хлопает, а затем оглаживает по упрямым, жёстким волосам.       — Ты перерос меня на полголовы, — тихо говорит он и явно гордится. — Всегда знал, что ты будешь высоким.       Саске чуть хмурится и стремится коснуться чужих губ, но в синеве предвечернего дыхания сверкают красные глаза:       — Вижу ловушку, — оставляет ему Итачи.       Его ладонь исчезает из хвата Саске, словно туман: попробуй коснуться, а его нет, одна только прохлада на коже. Итачи, замотанный в походный чёрный плащ, быстро скрывается в плотных тенях бамбука. Его не слышно.       Вообще — ничего не слышно.       Саске напрягается. Его не должны тревожить опасения за благополучие Итачи — тот первоклассный боец, но потеря, произошедшая единожды, каждый раз отдаётся в груди тупой болью. Саске думает, что со временем должно стать легче, и сам в это не верит.       Чтобы быть спокойным, он должен видеть Итачи всегда.       В темноте вновь мелькают красные глаза. Спрятанный в черное, Итачи возвращается с уже потухшим шаринганом — невредимый и будто бы безразличный.       — Теперь всё в порядке. Идём дальше, — зовёт он.       — Я бы сам убрал ловушку. Тебе не стоит расходовать чакру по пустякам, — укоряет Саске.       Итачи вдруг становится ужасно серьёзным и с вызовом говорит:       — Вместо того, чтобы поучать, лучше соревнуйся со мной. Или твои глаза более не могут смотреть в темноту?       Тон и вызывающая поза Итачи тут же распаляют Саске. Теперь уже его правый глаз наливается красным свечением. Теперь уже две тени пляшут среди бамбука, с лёгкостью и невероятной скоростью обезвреживая ловушки.       — Уже с десяток набралось! — в запале кричит Саске, перехватывая вернувшийся к нему кунай.       — И только? — доносится голос Итачи. Его лицо, спокойное и светлое, на мгновение проносится мимо и исчезает в сплетении бамбука. Уже издали звучит: — Я нашёл двенадцатую. Не расслабляйся, Саске.       Разве Саске может уступить? Его шаг по ветру быстр, и он легко отталкивается от бамбука, а иногда поднимается на самую вершину.       Что он, что сам Итачи — прочёсывают весь лес и избавляют землю от кучи ловушек. Нет ничего удивительного, что люди здесь теряются. Даже опытный шиноби способен ненароком напороться на печати и спусковые крючки, чего уж говорить об обычном человеке.       Примерно через два часа, когда сумерки окончательно перетекли в глубокую ночь, Саске останавливается на небольшом холме, где бамбуку тяжело пустить корни и прорасти. Рядом через несколько мгновений возникает Итачи.       — Двадцать шесть, — тут же говорит Саске.       — Двадцать пять, — отвечает Итачи.       — Уступил мне парочку?       Итачи кротко улыбается и не отвечает — некоторым вещам лучше оставаться тайной. Вместо этого он берет Саске за руку и тянет вниз с холма, поближе к изножью бамбука, чтобы устроить ночлег.       Луна поднялась, а они оба шли весь день. Теперь надо бы отдохнуть.       Саске расстилает свой плащ на земле, затем протягивает Итачи бамбуковую бутылку с водой и скромный паёк в виде рисовой лепёшки с кусочком вяленого мяса. Они спокойно едят под мелодичный стук бамбуковых стеблей друг о друга, и желание отдохнуть тяжким мороком наступает на них в одночасье.       — Если бы пророческие сны существовали, то что бы ты хотел увидеть? — шепчет Итачи вопрос, почти не двигаясь в тепле и ласке.       Саске обнимает его и крепче прижимает к своей груди. Они оба накрыты всего-то одним плащом, но у Саске очень горячее сердце, и оно целиком отдано Итачи.       — Я бы хотел видеть только тебя.       Ответа не следует. Итачи замирает в объятиях и не дышит, словно его парализовало, и Саске сильнее сжимает его плечи, будто бы в попытке ощутить его тело целиком. Поглотить и больше не бояться, что их снова может что-то разлучить.       Итачи, наконец, приходит в движение и с настойчивостью выбирается из чужих сильных рук. Он плавен и уверен: стягивает с себя простую чёрную рубаху, штаны и перетекает, тягуче и мягко, к Саске на бедра. Плащ остаётся на его плечах и вот-вот скатится, но Саске удерживает его и подаётся вперёд — навстречу лёгкому, едва уловимому поцелую.       Итачи касается длинными узловатыми пальцами его щёк и с трепетом прижимается прохладными губами к переносице. Застывает, словно стараясь запечатлеть момент в своей памяти, и прижимается как можно теснее.       Саске так и не отпускает плаща, а сам при этом от напряжения покрывается испариной. Он пышет жаром так сильно, что Итачи точно не замёрзнет.       — Смотри на меня, ладно? — шепчет Итачи, боясь двинуться дальше.       Порой ему легко даются первые ноты близости, но затем он теряется, словно вспоминая, что каждый его откровенный жест — полное непотребство. Он скрывает, что хочет и жаждет, иногда — не выдерживает и отдаётся порыву, а когда осознаёт себя, то становится поздно.       Он не должен всего этого делать, но его любовь сильнее, а пламя Саске манит его, как глупого мотылька.       — Я вижу только тебя, — серьёзно отвечает Саске. — Только ты — всегда.       От Итачи немного пахнет потом, речной прохладой и чем-то таким, что больше похоже на призрачные рассветы. Его светлая кожа, поддёрнутая чуть заметным сиянием, туго обтягивает сухие мышцы, долговязые руки и ноги. Саске знает каждый его шрам, и знает, как много и долго страдало его тело от болезней, поэтому в своих действиях он уверен и при этом проявляет осторожность.       Он знает, что Итачи стерпит от него любой порыв и ничего не скажет, но вместо очередного пореза или синяка пускай на его коже цветут лишь поцелуи. Для их полного слияния Саске достаточно распустить завязки на штанах. Ткань перестаёт быть преградой для их тел, и между бёдер у Итачи становится влажно от слюны. Он бесстрашен перед мигом единения и вновь забывает о никому ненужной морали.       Морали нет, когда оба любят друг друга — ему пришлось это признать в тот миг, когда рука с катаной взметнулась над головами родителей. На самом деле, Итачи всего себя посвятил любви, только выражать ему пришлось её через боль, смерть и кровь, потому что иных средств он просто не смог найти.       Но в прикосновениях ему становится легче. Наверное, он учится новому языку, состоящему из объятий, сцепленных ладоней и горящих от поцелуев губ. Саске трогает Итачи везде — бесстыдно и жарко. Трогает за спину, бока, худые бёдра и наконец за самое чувственное, за то, что заставляет дрожать, выгибаться, терять голову и стонать. Это можно было бы назвать пыткой, если бы тело само не поддавалось, а на языке не крутилось бы сбивчивое:       — Смотри на меня. Запомни меня.       И Саске смотрит. Смотрит, когда толкается в горячее и желанное. Смотрит, когда плавится вместе с Итачи в вихре мокрых и бесстыдных толчков.       Запоминает, как краснеют губы, щеки и уши Итачи, и как в истоме он скулит и принимает в себя все глубже и больше их беспощадные чувства друг к другу. Он — сосуд. Вместилище их порочности, но губы его способны высказать лишь тысячи признаний, а не тысячи холодных порицаний.       Саске наполняет его всем, что у него есть — он в каждом прикосновении, в каждом толчке, в каждом поцелуе передаёт живительный огонь. Своим пламенем, своей любовью, он оживляет давным-давно разбитую истлевшую душу.       Итачи с ним — живой. Итачи без него — лишь прах.       — Саске, — стонет он и хватается за его плечи, впивается короткими ногтями во вздутые, крепкие мышцы.       Саске лижет его шею и его губы, кусает до яркой красноты и толкается в узкое горячее тело до тех пора, пока им обоим не становится влажно. До тех пор, пока они оба не вспыхивают в едином и последнем порыве, чтобы достигнуть самого сладостного мига и раствориться в темноте ночи и в покое бамбукового леса.       Итачи тяжело дышит, растекаясь по груди Саске, но продолжает держаться за него дрожащими пальцами и бёдрами. Внутри клокочет слишком много эмоций, и он не может просто разжать рук. Саске переворачивает его на спину и накрывает собой, сильнее вторгаясь между ног, будто его продолжает разрывать от вспышки страсти. Но на самом деле, он до последнего не хочет отрываться от Итачи.       Разлука с ним после занятия любовью — это тоже самое, что разлучиться навсегда. Он не может подняться, не может отстраниться, потому что тогда он перестанет ощущать Итачи не просто телом, а всей душой.       Саске обнимает его под спину и утыкается носом в голое плечо. Он медленно и тяжело прикрывает глаза, а перед тем, как заснуть, слышит:       — Я чувствую, что нужно вернуться в Коноху. Что-то грядёт. Считай, что это мой вещий сон.       Утром они собираются спешно и почти не разговаривают. Между ними только прикосновения, а они, как стало известно — средство, чтобы поговорить о чувствах.       Во время дороги в Коноху Саске ни разу не спорит о решении вернуться. К вечеру того же дня понимает, что не зря, потому что ему приходит весточка от Наруто. Тот бы не стал писать без причины, и тогда Саске ускоряет шаг.       На рассвете он останавливается у ворот Конохи и оборачивается, чтобы сказать Итачи:       — Опять ты оказался прав.       Но в ответ на него смотрит пустая дорога и призрачные бледные лучи. Если бы Итачи мог, он бы точно улыбнулся ему и поблагодарил за помощь Конохе. Хотя, возможно, он сделает это при следующей встрече — во сне среди высоких зарослей бамбука.