Сборник стихов

Туман рассеялся на утренней заре. Я тихо подпевала соловею, Предвестнику и счастья, и любви, И точно знала: всё на свете одолею — И грусть, и дикую хандру, И мелочность людей, и передряги. Я никогда нигде не пропаду И не испью за жизнь свою я яги. Мне думать приходилось из любви, Ведь я молчала, пока дрожки вел родитель. Мой ангел и покорный искупитель, Мой смысл, что отпугивает тень. Мы проводили за поездкой целый день. Бывало, на привалах мы мечтали: «Доедем, заживем же лучше всех!» А как пора была езжать, мы оставляли Все эти думы, ведь соблазн — вот главный грех! Но я любила наши разговоры И будущее знала наперед. Я представляла пред собой крутые горы, И мысли так и ринулись в полет. По сторонам глядела без восторга — Поля, пустынные, знакомые давно: Они переплывали друг за другом словно волны, И пусть не дурно, но ведь всё же не оно! Родитель говорил: «Будь благодарна Пустыне, что ютила нас всегда. Любовь твоя должна быть безвозвратна, И будет счастие тебе и мне тогда». А я любила бунтовать и пререкаться: «На что мне поле? Глянь, там целый горизонт! Я не хочу сюда весть путь обратно И не решу вбивать в песок мой жизни зонд». Мой собеседник приуныл и стал печален. — Ты, верно, всё ещё юна. — Но молодость ведь всё всегда прощает. — Да, молодость — сплошная ерунда! Тем кончился наш спор, но всё же что-то Переменилось — чуяла сама. Хотела вновь сказать, но задичилась: «Да, молодость ведь просто ерунда!» Так солнце заходило и прощалось, И мы прощались с днём и, задремав, Совсем уж ни о чём не волновались, Поддавшись царствию Морфея, его снам. Мне дурно стало утром, как-то тихо. Ничто не двигалось, мы встали на пути, И на душе моей — одна неразбериха. Родитель мог куда-то и уйти. Но вот куда… Следы песок засыпал. Быть может, паника моя здесь ни к чему. Он вскоре вновь придет и вновь ответит, Что молодость не втóрит ничему. Ах, нет, не так — да я забыла! Но ничего, вернется — вмиг спрошу. Но где ж его так долго заносило? Я в нетерпении уже с ума схожу. Его всё нет, а мне лишь только хуже, И сердце рвет на части и кричит: «Беда! Беда настанет ужо!» Оно не умаляет, не молчит. И страшно мне вдруг стало не на шутку. «Ну где же ты, мой ангел, мой отец, Моей младой души извечный искупитель? Что ж это… Всё? Пришел и мне конец?» Ведь я юна совсем и ничего не знаю, Ведь я не слушала, когда он говорил. Теперь действительно я это понимаю: Он ведь берег, ведь он меня любил! Я глупая, я спорила напрасно. И счастья не нашла я в правоте. Жизнь так устроена — перечить ей опасно. Она прощает вольнодумство красоте. Она прощает страстные признанья, Что вскоре испарятся на глазах. Она прощает все воспоминания, В которых суждено упиться нам. Но не прощает холода к былому — Она не знает равнодушия совсем. Не суждено же было стать иному: Я не пришлась по вкусу жизни всем. Я не ценитель, молодость ни в счет. Я не любитель помнить о хорошем, И потому теперь мой горестный полет, Мой одинокий путь в стихи уложим. И молвить смею я лишь о любви — Теперь уж честной в отношении любого. Родитель мой, меня уж сбереги И позабудь всего во мне плохого. Я каюсь, мне давно пора понять: Мой эгоизм другим не в радость. Но я, как прежде, не желала бы страдать, И я мечтала б ощутить всей жизни радость. Увы, теперь совсем одна в глуши, Но каждым вздохом новым буду благодарна За склад его родительской души, Который жизнь мне отдавал обратно, Взамен лишь потеряв свою. И жертва эта больше невозвратна, И я по нём лишь слезы свои лью. И признаю, насколько же досадно, Насколько горестно теперь о нем весть речь, Насколько больно знать свою ошибку, И всё же счастье есть — пусть не совсем и здесь, А в той любви, что дарит мне улыбку.