Медовая акварель

Салли растерянно шёл вдоль безлюдной дороги, искренне пытаясь придумать себе причины существовать на этот день. Холодный осенний ветер трепал и без того пребывающую в полном беспорядке прическу, и, если бы парень не сделал сегодня хвостики, то точно превратился бы в чучело. Впрочем, он и без гнезда на голове был на него весьма похож. Сал хмыкнул. Каким-то неведомым образом мысли всегда возвращаются к одному и тому же. Он направлялся к художественной школе. По выходным, так-то, занятий не было, но ему нужно было делать диплом. Выпускной класс и все в этом духе. Практически каждое воскресенье их группа собиралась в полном составе, чтобы попотеть над будущим проектом или просто с удовольствием провести время, ведь для многих это место было отдушиной. Для Салли тоже, в какой-то мере. Он записался в неё сразу после переезда и за полтора месяца исправного посещения уроков был приятно удивлён. Наверное, его подкупило то, что люди здесь были куда терпимее к его «нетипичной» внешности. Никто не пытался залезть к нему под протез или выпытать, зачем он вообще носит эту странную хрень на лице. Художники вообще такие ребята, которых не сильно волнует степень твоего несоответствия общественным стандартам красоты или даже поведения. Конечно, на него пялились, как на слона в бальном платье, но ничего обидного не говорили. Сал безмолвно благодарил за это окружающих. За последние десять лет он успел привыкнуть к худшему, поэтому любое отношение, отличное от «избить этого урода за углом, чтоб не отсвечивал своим фриковатым рылом», воспринималось как подарок небес. Да и преподавали тут как-то иначе. Не так строго, как в студии, которую он посещал в Нью-Джерси. Там учителя злобно дышали в спину и готовы были ходить за тобой до дома и обратно, пока ты не сдашь все долги, а если работа хоть немного отличалась от заявленных требований, то все летело в мусорку. Это бесило, хоть Салли и понимал такой подход. Там люди готовились к поступлению в крупные университеты, пытались подогнать себя под рамки экзаменов, вытачивали линии до такой точности, чтобы придраться было ну просто нельзя. Они и поступали, куда хотели, наверное. Успешная всё-таки школа. Здесь же просто рисовали. А куда им было гнаться, в этом маленьком Нокфелле? В городе, наверное, даже ни одного конкурса не проводилось (есть ли смысл, если всех, кто хоть раз держал в руке карандаш, здесь полтора землекопа?). И Салу очень это нравилось. Он мог позволить себе относительную свободу действий, зная, что за пятки кусать его никто не собирался. В конце концов, именно рисовать он любил больше всего. Заехав ногой по какой-то особо глубокой луже, он тут же отмер и огляделся по сторонам. Почти пришёл. Перед глазами уже выросло компактное двухэтажное здание, тридцать раз перекрашенное в разные оттенки бежевого, вследствие чего почти ставшее жёлтым, с отколовшимися кое-где кусками белых пилястр и наличников. Да уж, этот город явно пытался искоренить все, что могло бы радовать глаз прохожих. Салли почти чувствовал себя преступником, когда переступал порог художественной школы. Когда-нибудь по пути домой на него обязательно упадёт раздосадованная таким поведением ветка. — Сал! Привет, друг! — тут же кто-то накинулся на него с приветственными объятиями. — Привет, Трэвис, — голубоглазый улыбнулся другу под протезом, будто забывая, что этот жест никому не был виден. Только по голосу можно было догадаться, что Фишер действительно рад встрече. — Я тоже только пришёл, не успел ещё раздеться. Пойдём повесим куртки. Парни двинулись к гардеробу. Смугловатый блондин, а именно Трэвис Фелпс, который по совместительству был одним из двух приятелей Сала в стенах этого заведения (а вернее сказать — в стенах этого города), выглядел, почему-то, очень довольным, в отличие от самого Фишера, у которого день изначально не задался. — Ты почему такой счастливый? — настороженно уточнил он, ища глазами тот крючок, который выбрал путем долгих сомнений и проб и занимал уже две недели. Одежды на вешалках почти не было, школа пустовала. — А ты чего такой грустный? Плохо спалось? — даже за такое непродолжительное время общения Трэвис научился периодически угадывать настроение друга. Тот, конечно, всегда усердно и долго молчал, но что-то можно было понять и по выражению глаз, и по подрагиванию тонких пальцев. — Да так. Могло быть и лучше. — Не расскажешь? — Не очень хочется, — Салли виновато вздохнул. Ему было приятно, что друг интересуется его состоянием, но вводить его в курс своих кошмаров, бессонных ночей и ссор с отцом не горел желанием. К тому же, кошмар сегодня действительно вышел жутким. Его до сих пор прошибал пот, когда в памяти всплывали чьи-то красные глаза и размозжённый череп. — Просто плохой сон. Ты лучше расскажи, что ты так светишься. — Ну тогда слушай. Ты же помнишь Ларри Джонсона? Салли кивнул. О да, он помнил. Трэвис и Тодд успели прожужжать ему все уши этим парнем, которого сам Фишер, к слову, еще ни разу не видел. Это был выпускник их художественной школы. Он был на год или два старше, чем они сами, зато его значимость в местной среде по сравнению с их собственной стремилась к бесконечности и выползала за ее пределы. Сал, на самом деле, немного слукавил, размышляя о том, что тут никто ни к чему высокому не стремился и просто жил в кайф, чиркая там себе что-то на листочке. Были, определённо, и те, кто мог с лёгкостью посоревноваться за местечко в столичном университете, просто их никто к этому особо не принуждал. После окончания художки они продолжали ходить на какие-то дополнительные курсы подготовки, которые на благо обществу проводил преподаватель конструктивного рисунка, изучать предметы более глубоко и подавать пример младшим поколениям, которые всегда смотрели на них, как на языческих богов, и ловили каждое слово. Джонсон был из их числа, но его популярность не обуславливалась только принадлежностью к более высокому «классу». Он просто изначально взбудоражил весь преподавательский состав и многолетние стены дома искусства, проявив в своем деле такое рвение, которое чудно было видеть в любом из учеников. Все это Салли знал из рассказов друзей. По их словам, еще когда они учились в третьем классе художественной школы (сейчас они все были в пятом — финальном), работы Джонсона украшали половину коридоров, а на их примере начинающим рассказывали, как рисовать плоскость, как строить яблоки и как жить эту жизнь так, чтобы подобного добиться. Его тепло любили и гордились, как одной из немногих амбициозных личностей, выросших в стенах этой школы. И при этом его «слава» не была громкой или вызывающей. В публичных мероприятиях он вообще участвовал редко. Просто много работал и постоянно создавал что-то новое, а там уже, благодаря слухам и учителям, которые частенько приводили парня в пример, его абсолютно все и знали. Даже Сал уже успел увидеть несколько его творений (старушка, которая вела у них живопись, на первом же уроке поспешила невзначай похвастаться новичкам, что именно она была у Джонсона классным руководителем, после чего достала такую папку его работ, что её бы хватило на весь Лувр). Надо сказать, Фишер действительно проникся картинами. Они были не просто красивыми. Они были какими-то… — Так вот. Я его встретил, как только открыл дверь в художку. — Ого. И? — спросил Салли растерянно, не до конца понимая, почему это вызвало такую бурную реакцию у друга. Возможно, он слишком мало здесь проучился, чтобы правильно оценить подобное явление. — Ты ведь его уже видел до этого? — Я-то видел, а ты нет! — словно разжёвывая самую логичную мысль на свете маленькому ребёнку, проговорил Трэвис. — Да и вообще, он зачем-то пошел в сторону нашего кабинета. — У нас же в конструктивном сегодня. Наверняка хотел что-то спросить у Мистера Келлера. — Вот и посмотрим, только пошли уже, дурак. Вдруг уйдёт! Салли пожал плечами, закинув на плечо потрёпанную сумку со свернутым в рулон листом. Он не в полной мере разделял восторг Фелпса, но некая нервозность перекинулась и на него. Мимолётно прикоснувшись руками к протезу, будто проверяя, не мог ли он куда-то исчезнуть, парень чуть сильнее сдвинул челку на глаза и пошел за блондином. Все же, всегда приятно было увидеть талантливых людей. И немного волнительно. Они дружелюбно поздоровались с охранником, который только что вернулся на пост, сразу, впрочем, немного подзависнув в пространстве, и направились в сторону кабинета рисунка. Никакого определённого предмета у них сегодня не было, но и рисовать в коридоре на корточках им бы вряд ли кто разрешил. Салли глубоко вдохнул, пытаясь настроиться на предстоящую работу. В нос тут же ударили знакомые терпкие нотки. Художественная школа действительно была старой. Внутри так и веяло сыростью, но эта сырость успела впитать в себя многолетний запах краски, гипса и необработанных досок, из которых здесь были сделаны почти все мольберты и стулья. Все это мешалось во влажный, древесный и маслянистый аромат, обычно благотворно влияющий на каждого деятеля искусства. Отдавало ещё и плесневелой гуашью, но то было не слишком критично. Эффект все равно оставался положительным. Трэвис толкнул дверь в нужный кабинет. Его расстроенный вздох оповестил, что никаких подозрительных знаменитостей внутри не оказалось, так что ловить сегодня нечего. — Здорова, ребята! — поприветствовал Тодд, который уже вовсю раскладывал вещи за мольбертом. Он с кряхтением выпрямился и подошёл к друзьям, чтобы каждого ненавязчиво хлопнуть по плечу. Его ярко-рыжие волосы забавно походили на гору осенней листвы. — И тебе не хворать, — отмахнулся Фелпс, сокрушённо кинув рюкзак за свободный стул. — А Салу место не занимал? — На него только что опустилась твоя наглая задница. — Да ничего, я сегодня подальше сяду. Мне все равно нужно подумать над работой. Сал не врал: с дипломом у него правда было тяжко. Пока у остальных уже были примерные наброски, цветовые палитры и одобрение учителей — у него не было даже идеи. У Фишера просто не получалось выцепить из своей жизни хоть что-то, достойное стать темой годового проекта. Однако сейчас ему хотелось не только уделить больше времени диплому, но и просто посидеть в тишине. С утра не было никаких сил болтать с друзьями: голова просто раскалывалась после бессонной ночи. Он забился в угол, где пока никто не собирался ставить очередной натюрморт, ради приличия повесил на мольберт чистый лист (хотя знал, что через полтора часа точно так же свернет его в трубочку и унесёт домой нетронутым), достал пенал, блокнот и истёртый ластик. Рука с карандашом замерла над клочком бумаги. Раньше он думал о том, чтобы нарисовать их семью до аварии. Те кристально чистые, звенящие дни, когда все было по-детски правильным. Когда отец не пил, когда они каждые выходные выбирались на пикник, до душистых закатов болтая и вспоминая смешные истории будней, когда они вместе ходили на выставки и обсуждали, какую из картин бы повесили в своем большом-большом лесном доме, который они обязательно скоро купят, когда осторожно гладили бездомных собак, когда мама была жива, когда она… Но он не был готов уместить все это в несколько работ, а потом повесить на стенку, как застывшее воспоминание, и показывать людям. Все это продолжало жить и резать его душу каждый гребанный день. Да и всегда, когда он пытался набросать мамин силуэт, около уцелевшего глаза скапливались слёзы. Такое нельзя просто нарисовать. И нельзя просто так открыть посторонним. Никаких приемлемых увлечений, которые могли бы сойти за тему проекта, у него тоже не было, а над глобальными вопросами он задумываться не хотел. Возможно, стоило просто нарисовать жизненный цикл Гизмо в десяти работах. Вот только теперь сиди и думай, как выпускаться из художки, если фантазии хватает лишь на котов. Сал мысленно наплевал на цель своего визита в художественную школу. Карандаш опустился к блокноту и принялся очерчивать что-то, отдалённо напоминающее человека, но с молнией ровно посередине лица. Мозг услужливо подкидывал картинки ночного кошмара. Вот на то, чтобы их дополнить, воображение почему-то всегда находилось. За этим занятием он провёл минут 20. Все в классе тихо переговаривались о своём, создавая приятный белый шум, а за окном начинал накрапывать дождик. Салли только успел задуматься о том, что зонт он, скорее всего, сегодня взять забыл, как шелест людских голосов неожиданно прекратился. Фишер бросил взгляд на дверь. В класс зашел Мистер Келлер. — Если ты хочешь, чтобы у выставки была определённая тематика, то ваши с Эшли работы должны хоть в чем-то стыковаться, — кажется, преподаватель с кем-то спорил, так как в голосе мужчины улавливалось плохо скрываемое раздражение. — Так они стыкуются! Она рисует пейзажи, я могу больше городских мотивов накинуть… — из-за его спины вынырнул высокий и активно жестикулирующий молодой человек, который свое негодование прятать явно не собирался. — Нет, Ларри, ты пойми, что это неинтересно! Мы свой город и без вас видели… Салли взволнованно втянул воздух. Так вот почему все ребята так резко выпрямились и позакрывали рты. Судя по всему, этот взбалмошный парень в вытянутой футболке, каштановые волосы которого в полном беспорядке спускались по груди, и был так хорошо известным всем Ларри Джонсоном. — Ладно, угомонись уже, — устало прервал какую-то новую тираду парня Келлер. — Если есть идеи, то лучше сядь и набросай. И да, здравствуйте, ребята. Не пугайтесь, Ларри сегодня порисует с вами. И возвращайтесь наконец к работе, хватит уши греть. Еще раз окинув взглядом шатена, который в ответ учителю только хмыкнул и свел густые брови к переносице, принимаясь что-то искать в сумке, Сал поспешил развернуться и склонить голову над блокнотом. Ему совершенно не хотелось отсвечивать перед незнакомыми людьми своим «лицом». И если не вертеться, то есть шанс, что этот Джонсон просто не заметит ничего странного и не будет любопытно глазеть на новый «экспонат», как это обычно делали те, кто видел его впервые. — Можешь сесть около моего стола, — где-то за спиной все ещё шел разговор Келлера и Ларри. — Не, я пожалуй вон там приземлюсь. Чтоб в тишине подумать. И спустя долгих несколько секунд Фишер почувствовал, как рядом брякнулся стул. Просто блеск. — Тут же не занято, а? — невзначай уточнил парень, слегка наклонившись к тихо паникующему Салу. Все это время тот старался делать вид, что за окном происходит что-то максимально интересное, что объяснило бы причину, по которой он неожиданно устремил к нему весь корпус. К сожалению, чтобы ответить, ему все же пришлось повернуться к Джонсону лицом. — Нет, свободно. Брови шатена медленно поползли вверх. Однако взгляд его задержался на протезе ровно на секунду дольше, чем положено, после чего Ларри радостно улыбнулся и выпрямился. — Супер, тогда я за мольбертом. *** Под непрекращающийся аккомпанемент дождя занятие шло уже около часа. Сал, притеснённый в своем углу Ларри Джонсоном, долго собирался с силами для того, чтобы продолжить рисовать. Непосредственная близость кого-то настолько продвинутого в своем деле заставляла карандаш буквально вываливаться из рук. Почему-то Салли казалось, что парень стоит у него за спиной и наблюдает за каждым действием, причём на самом-то деле тот, скорее всего, еще ни разу не оторвался от своей работы. Хотя Фишер не знал наверняка: боковое зрение у него из-за протеза почти отсутствовало. В этому ему не повезло, так как он чувствовал, что весь остальной класс просто сжирает новоприбывшего взглядом. Как только способность выводить линии более-менее четко вернулась, ступор сменился вихрем мыслей, пролетевшим от «Господи, почему он вообще сюда сел» до «Интересно, что он там рисует». Когда и с этим было покончено, Салли осознал, что ведет себя как Трэвис, у которого при упоминании Джонсона пропадал дар речи и текли слюни. Голубоглазый нахмурился. Видно, чье-то природное обаяние (в сочетании со звёздной репутацией) просто заставляло всех в этой комнате трепетать. Наконец он вернулся к блокноту. Весь разворот уже был исписан образами из снов, которые теперь, криво смотря на него с полотна белых страниц, уже не казались такими реальными и пугающими. Просто кучка плоских картинок. Он приходил к этой мысли, в общем-то, каждый вечер, но ночью ему снова было страшно засыпать. Сал боялся, что он проснётся не на своей узкой кровати, а в мире, где тьма заволокла все стены, где она сочилась из каждого близкого человека и пульсировала, пеленая их тела. На листке появилась чья-то фигура, оплетённая жгутами черной слизи. Он хотел набросать ей лицо, но почему-то штрихи отказались правильно ложиться на бумагу, и вместо носа у нее вышло что-то, отдаленно напоминающее неприличные рисунки на заборах. Это он просто устал или на него в самом деле кто-то… — Чувак, ты все это сам придумал? Салли испуганно вздрогнул и обернулся на тихий свист. Сердце ушло в пятки, когда он понял, что сидящий рядом Джонсон без зазрения совести залипал в его блокнот уже неизвестно сколько времени (в его руках даже не было никакого подобия пишущего инструмента). Блокнот тут же оказался судорожно захлопнут. — Ты извини, что подглядывал, — виновато шепнул шатен. — Просто рисунки реально зачёт. — Э… Нет, я не придумал. Это из кошмаров, — кажется, он брякнул что-то лишнее. — Охренеть. Сочувствую, если такой пиздец снится. — Да я как-то привык. Не зная, что добавить, он сжал тетрадь и посмотрел парню в глаза, тут же наткнувшись на чужой воодушевлённый взгляд. Неизвестно, закрывал ли этот Джонсон так свою потребность в общении или рисунки Салли действительно пришлись ему по вкусу, но Фишер немного смутился. Не каждый день твой бред сумасшедшего хвалит какой-то крутой старшеклассник. — А ты их как тему для диплома берёшь? — не унимался Ларри. Он старался говорить тихо, но кто-то в классе все равно заметил их беседу. — Нет? — удивлённо ответил Сал. Брови шатена в который раз за утро подпрыгнули, и Салли заметил, насколько же живая у того мимика. — А что берёшь? — Ничего. Я пока не придумал. Последовала драматичная пауза. — Чего его тут думать! — почти прошипел Ларри. Его бархатный голос медом касался ушей, но Фишер все же постарался сосредоточиться на смысле произнесённого. — Бери кошмары свои и рисуй. Салли очень хотелось поскорее закончить этот диалог, так как на такое усиленное внимание со стороны художника мозг отвечал полным отказом от способности адекватно формулировать мысли. Да и слушать непрошенные советы относительно набросков, которые он, вообще-то, не собирался никому показывать, парня не особо привлекало. Но с дипломом-то правда проблемы. Сал быстро обвел взглядом кабинет, спугнув несколько особо любопытных одногруппников, после чего наклонился к шатену поближе, сокрушённо говоря: — Это не слишком похоже на тему проекта. — Смотри, чел. Берешь какого-нить персонажа из сна, а потом гоняешь его по разным локациям. Дополняешь монстрами, если надо, миры там сопоставляешь. Или, не знаю, возьми за главного героя себя… Фишер завороженно слушал его поток мыслей. Между бровями у Ларри появилась ложбинка, так что можно было подумать, что в голове у того происходит какой-то бурный мыслительный процесс. — Ну, типа, вариантов много. Ты над ними подумай, — подытожил он, выдыхая. — А можно спрошу? Почему ты вообще решил мне подсказать? Джонсон вновь посмотрел ему в глаза, выглядя при этом немного растерянно. Но спустя секунду он уже вполне серьёзно проговорил: — Очень твои наброски понравились, чувак. Откликаются. — Ну, тогда спасибо за экспертное мнение. Я запомню, — Салли улыбнулся под протезом. Этого, естественно, нельзя было увидеть, но Джонсон каким-то образом смог: просиял, а после отвел взгляд и зарылся пальцами в растрёпанную шевелюру. — Обращайся. Это было последнее, что он сказал, прежде чем вернуться к своей собственной работе. А Салли ещё несколько секунд просидел, наблюдая за ним и удивлённо моргая. Кажется, теперь он знает, каким будет его диплом.