Эксперимент

Глаза медленно распахнулись. Сначала — свет: мягкий, с медовым оттенком и лёгкой зеленью, он лился из люстры и разбегался по матовым стеклянным плафонам причудливыми узорами. Изогнутые детали отбрасывали тёплые, текучие тени, и комната наполнилась не резкой яркостью, а густой, вязкой теплотой. Дышать здесь стало легче, но мысли будто загустели и потянулись размеренно. По бокам свисали крупные зелёные листья. Их прожилки чётко вычленялись в полумраке, а при малейшем движении раздавался едва слышный шелест, который успокаивал и настораживал одновременно. В этом полусне Сайно замечает знакомые очертания: пушистые настороженные уши, подрагивающие от напряжения — Тигнари сидит на табурете в углу, и его профиль выхвачен мягким светом. – Ну? Ты доволен собой? — сухо спросил Тигнари, не шевелясь. Его голос был как прохладный ветер, без теплоты, с явным упрёком. Руки скрещены на груди, поза выдавала раздражение и беспокойство. Меньше слов, больше напряжения, кажется, что недавний визит Сайно пришёлся ему очень не по душе. Сайно медленно перевёл взгляд с пушистых ушей на лицо Тигнари. В глазах генерала махаматры читалось нечто неуловимое — то ли равнодушие, то ли усталость, то ли более тяжёлая, сдерживаемая эмоция, которую он не желал выдавать. Мягкий свет выхватывал одно плечо и скулу, тогда как противоположная сторона тонула в тёмной тени, ещё сильнее подчёркивая многослойность его выражения. — Обычно — да. А почему ты спрашиваешь? — тихо произнёс Сайно, и слова его были едва слышны. Голос был слабым и с лёгкой хрипотцой; он растянулся по комнате, и в нём скользнула усталость, не скрывающая лёгкой иронии. В тот же миг Тигнари вспыхнул: мелкая искра раздражения прошила лицо, он вскочил с табуретки и оттолкнул её, так что звук лёгкого стука эхом прошёл по комнате. — Почему я спрашиваю?! — его голос взлетел на октаву выше, в нем проглянул укол недовольства, и на мгновение в приоткрытом рту блеснули острые клыки, добавляя словам нешуточной остроты. День назад. — Господин Тигнари! Мы нашли его в лесу! Тигнари отодвинул широкие листья-занавески — те с шорохом расступились, впустив внутрь влажный, мшистый воздух и запах недавнего дождя. На пороге стояли двое: молодой лесной дозорный, бледный и запыхавшийся, весь в следах похода, и Сайно. Тот держался с трудом, одна рука крепко прижимала живот, другая неотрывно вцепилась в помощника. Внешне Сайно был одновременно жалок и нелеп — как промокший котёнок, брошенный под ворчание неба. Боевая маска соскользнула, оставив лицо открытым и уязвимым, а в глазах читалась растерянность. Он шевельнул губами, пытаясь выдавить слова, которые, казалось, застряли где-то между болью и желанием показать, что всё ещё в порядке: — Тигнари… я… Он внезапно откинул руку, решив превратить страх в фарс. На голом торсе ярко выделялось копьё, прошедшее насквозь, вокруг него бледно-красные разводы, мерцающие на коже и медленно расплывающиеся, как пятна краски. Воздух пропах железом и чем-то горьким, старым, звуки вдруг поутихли, и мир сжался до этой странной, нелепой сцены. На лице у него играла лукавая, почти невозможная улыбка — не кривая боли, а улыбка, как у фокусника, показывающего трюк, который сам не до конца принимает всерьёз. Свет ловил края губ, и голос, оторвавшийся от тела, звучал так же неожиданно, как движение руки: — Я — кебаб! Слова повисли в воздухе, и на миг смех и ужас смешались в одной неловкой ноте, оставив за собой гулкое, растянутое молчание. — Отнеси, откуда взял, — рявкнул Тигнари, и его палец указал на молодого дозорного так резко, будто вонзился в него сам. Его поза натянулась, плечи сжались, спина выпрямилась — каждое движение говорило одно и то же: хватит спектаклей.

***

Свет по-прежнему оставался мягким, тени листвы лениво качались по стене, но в воздухе поселилось другое — спокойствие, отточенное до тишины. Сайно распластался на постели, ладони сложены на животе, пальцы лениво стучали друг о друга. Его тело отказалось от драмы; оно говорило проще: всё под контролем. Лицо стало проще, но не суровым — на губах играла тихая, почти детская усмешка, в которой была капля самодовольства. — Как же я хорош! — прошептал он с лёгкой насмешкой, и звук этот прозвучал одновременно и шутливо, и провокационно, как маленькая победа, вырванная у ситуации. Тигнари рявкнул не столько голосом, сколько всем своим корпусом: уши вздрогнули, губа дёрнулась, пальцы сжались в локтящем жесте, который был одновременно упрёком и охраной. — Слушай, что тебе говорят! — его взгляд скользнул по Сайно и задержался на спокойных ладонях, опираясь как на факт, который нужно было незамедлительно исправить. — Ты понимаешь, что если бы тебя случайно не нашли… Ты бы истёк кровью и умер? — Тигнари произнёс это так сухо, что слова казались отпиленными от самого воздуха, но в концевых нотах забилась паника. Правая рука упёрта в бедро, локоть жёсткой подпорой; кончик пальца дрожит, словно держит не позу, а последний оплот спокойствия. Сайно медленно принимает сидячее положение и, не спеша, пожимает плечами с тем же лёгким равнодушием, с которым вчера, едва держась на ногах, позволил себе шутку про кебаб. Он смотрит на Тигнари с мягкой, почти ласковой снисходительностью — как на старого знакомого, который любит громко ругаться по пустякам. Тигнари не выдержал второго подкола. Он подпрыгнул вперёд, и в комнате раздались быстрые, сухие звуки — один за другим, как щёлчки по дереву. Укусы были точными и настойчивыми: сначала плечо, затем предплечье, потом нос — там, где кожа тоньше и реакция острее. Сайно выдавил из себя сначала театральный вздох, а затем рванул визгливый, почти карикатурный вопль: — Ай! Ауч! Как учёный со степенью бакалавра может кусать служителя правопорядка?! — слова рвались наружу, срывались и летели сквозь тонкие стены в прохладный вечер. Тигнари отшатнулся, но вовсе не от угрызений совести — в его взгляде скрестились раздражение и куда более гордое чувство, почти удовлетворение оттого, что на шутку, наконец, ответили по-существу. Он оставил за собой последнюю «фамильярную» метку и, помахав рукой с показной важностью, выкрикнул в ответ так, будто защищал не кого-то, а научную честь: — У меня степень магистра!!! Реплики, разорвавшие покой дома, упали на улицу, как брошенные камни в гладкую воду: круги внимания расходились по деревьям и мху. Люди остановились, обернулись; звук был настолько чёток и характерен, что его трудно было проигнорировать, и многие сразу узнали знакомые интонации — то снисходительно-насмешливые, то самоуверенно-абсурдные. Коллеи, переходившая дорогу, неся кувшин, вздрогнула: сосуд почти выскользнул из её рук, и она машинально прижала его к груди. Она замерла, глаза округлились, лёгкая бледность прошла по лицу — мелочь, но заметная: чужой спор умел останавливать прохожих сильнее, чем любой уличный оркестр. Закат тем временем растекался по небу ржаво-оранжевым и сиреневыми мазками, мягко окрашивая окна и ставни; тёплый свет делал каждое движение в комнате видимым снаружи, превращая бытовую сцену в маленькую уличную пьесу, слышимую для всех, кто в этот момент шёл домой. Сайно полулежал, подложив правую руку под голову, а левой обхватил плечо. Его глаза неспешно обводили комнату, пока не остановились на хвосте Тигнари. Тот монотонно покачивался из стороны в сторону, почти как метроном, отсчитывая секунды до взрыва терпения. Тигнари, полностью поглощенный процессом, переливал раствор из одной ёмкости в другую. Каждая капля, падая в стекло, превращала его занятие в подобие церемонии. Свет свечи играл на пузырьках, отражая сосредоточенное лицо махаматры, даже немного ранимое в этой бытовой рутине, далёкой от стратегических планов. Сайно уловил паузу и, приподнявшись на локте, сощурился: — Что сказал один гриб другому в комнате, непригодной для размножения? Тигнари оторвался от колб, наклонил голову вопросительно. На его лице читалась усталость и смуглая серьёзность: опять шутка про грибы. В уголках губ проскользнула почти неуловимая суровость, и молчание, наступившее после слов, стало плотным. Каждая капля в пробирке звучала теперь оглушительнее прежнего. — Да, тут и не поспоришь, — тихо усмехнулся Сайно, удовлетворённый собственной остротой. Он посмотрел на Тигнари с тем же хитрым видом, что у кота, только что стянувшего со стола ленточку. Тишина растянулась. Тигнари молчал, не поворачивая головы: в его позе было что‑то одновременно упрямое и ранимое. — А-а! Не притворяйся! Тебе понравилось. — Сайно улыбался до ушей, и в этой улыбке было всё то же бесстыдное, детское очарование, которое так умело выводило из себя людей с выдержкой и степенью. Сайно изучал его — линию носа, туго сжатую губу, небольшую складку у глаза, которую обычно скрывала суровая маска обязательств. Улыбка в глазах исчезла, и он тихо потянулся, убирая с щеки зелёную прядь, устраняя излишнюю помеху в картине, которую хотел видеть перед собой. — Нари? — шепнул он, касаясь кожи едва заметно. Прикосновение было тёплым и лёгким. Тигнари повернулся не резко, а медленно, будто отпускал тетиву, натянутую слишком долго: движение точное, без лишней драмы. Щёки вспыхнули розовым; ушные кисточки дрогнули сначала от раздражения, затем — от чего‑то более мягкого, чуть застенчивого. — Ты совершенно невыносим, — сказал он тихо, покраснев; слова были сдержанно острыми, но уголки губ предательски дрогнули в полусмехе, который сказал больше, чем любая выверенная фраза. — Знаю… Может, в картишки? — пробормотал он, не отрывая глаз от Тигнари. Сайно едва улыбнулся, встал, подошёл к тумбочке и наклонился, доставая коробку. Пальцы аккуратно поддёрнули крышку, и он вынул игру — коробку, на которой тускло мерцали узоры. Он положил её на покрывало, провёл по крышке ладонью, убеждаясь, что всё на месте, затем опёрся на локоть и дотянулся до бархатного мешочка. Встряхнул его легко — и дайсы выскочили наружу. Они рассыпались по покрывалу, разбегаясь в беспорядочной, но очень весёлой дорожке. Каждый отбивал свет и отбрасывал на ткань маленькие звёздочки. Звук был трепетный: мягкие удары о ткань, тихие перезвоны о край коробки, шлёпанье о ладонь. Одни катились вниз по изгибу постели, другие застряли в складках одеяла, один даже подпрыгнул и остановился у самого края — будто и он хотел наблюдать. Колода лежала в его руках, и он выхватил её так, словно вытягивал из рукава новую шутку. Шелест карт заполнил пространство: тонкие полоски бумаги проскальзывали одна за другой, создавая ровную волну. Он тасовал так, что сами карты, казалось, смеялись — шуршание их становилось частым и размеренным. Устроившись по‑турецки на покрывале, Сайно поднял лицо, и в свете его улыбка выглядела и дерзкой, и приглашающей. — Почему бы нам не добавить азарта в нашу игру? — проговорил он тихо, голос низкий от удовольствия предстоящей игры. Тигнари подошёл бесшумно, как человек, привыкший слушать шаги ветра. Он сел на кровать, прижал хвост к туловищу и опёрся ладонями на колени — поза короткая, аккуратная, не желавшая растекаться по пространству. Его взгляд быстро пробежал по разбросанным дайсам и по картам, вернувшись к лицу Сайно, ответа не потребовалось, но он всё же произнёс, прямо и лаконично: — Это и так азартная игра. Сайно не отступил. Карты продолжали мелькать у него между пальцев, ритм не сбивался, и в его голосе появилась та самая настойчивость, которой он часто пользовался, когда хотел выиграть не только партию, но и момент. — Да, но будет очень азартная. Сыграем на желание? — добавил он, осторожно раскладывая карты в ладони. Тигнари, не меняя выражения, скрестил руки на груди; уголки его ушей дрогнули, как при малом раздражении, но лицо оставалось каменным. — Ни за что, — его голос был короток и атомарно точен. — Ты отвратительно придумываешь желания. В этой фразе была не только прямая неприязнь: в ней слышалась и привычная защитная язвительность, и то, что он хотел бы скрыть, — беспокойство. Сайно на мгновение опустил взгляд на карты, затем медленно закрыл глаза. В комнате наступила тихая пауза: шорох карт, треск свечи и отдалённый шелест листьев снаружи сливали звуки в единый фон. Когда он заговорил снова, голос был уверенный: — Я прекрасно придумываю желания. И это научно доказанный факт. Спроси любого. Он оставил фразу в воздухе, как мелкую провокацию, и слегка наклонил голову, ожидая реакции. Исследователь, который только что выдвинул гипотезу и теперь ждёт, кто нагло согласится проверить её на практике. Тигнари на мгновение приготовился уколоть ответом, но вместо этого начал перечислять желания, которые когда‑то слышал от Сайно. Он пересказал несколько, пока не замер на одном. Тигнари помнил тот день так, как помнят редкие, но яркие штрихи: дневной свет лениво просачивался в таверну, пыль в лучах медленно кружилась, и почти никого не было — только хозяин за стойкой, парочка путников в дальнем углу и их стол в полутени. На столе лежали карты, пара бокалов с тёмным осадком на дне и лёгкая небрежность после очередной партии. Сайно, который обычно умел превращать любую минуту в представление, уже подготавливал своё. Он оперся локтями на стол, скрестил пальцы и, как будто обыгрывая старую пьесу, приложил два пальца ко рту. Жест был театральный и слишком серьёзный, чтобы не вызвать реакцию. — Ты. Целуй меня, — сказал он коротко и постановочно, словно зачитывал приговор, который не подлежал ни обсуждению, ни пересмотру. Аль‑Хайтам даже не шелохнулся. Его лицо осталось той же аккуратной, хладнокровной маской: ровная линия губ, взгляд прохладный и лишённый игры. В его интонации не слышалось неловкости и не пробилось ни малейшего желания поддержать шалость — только ровное, почти академическое непонимание смысла происходящего. — Нет. Сайно фыркнул — неярко, едва слышно, скорее для собственного удовольствия, чтобы разрядить этакий пафосный паузис; ему хотелось встряхнуть медленный день, вбросить в него движение и смех. Он подвинулся, чуть приподнял подбородок, и в этом жесте была вызовность и некая игра на публику. — Ладно. Целуй Кавеха, — настаивал он, дёргая словами. Ему нравилось смотреть, как люди реагируют: на волосок от реакции он готов был раздувать сцену, менять её, подбрасывать новые реплики. — Нет, — сухо отрезал Аль‑Хайтам второй раз. В этом ответе не было ни игры, ни раздражённой огрехи — только ясное и твёрдое решение. В тот самый момент отказ перестал быть просто вежливым возражением и обрёл глубину — он был границей, которую Аль‑Хайтам не желал, чтобы кто‑то переступал. Сайно чуть приподнял бровь, не желая принимать отказ, и, едва скрывая удовольствие от собственной провокации, перевёл указательные пальцы на Тигнари: — Ты. Целуй Аль‑Хайтама! Тигнари, который до этого спокойно говорил с Кавехом, вскинул голову так резко, что бокал в его руке слегка зазвенел. Раздражение пульсировало в каждом жесте, и он ответил с заметным уколом в голосе: — Я даже не играл! — воскликнул он. В его тоне слышались не только недовольство, но и лёгкая обида: почему его втягивают в чужую шутку и приписывают карточный долг, в котором он не участвовал? Кавех наблюдал за сценой с озадаченным, заинтересованным взглядом. Слегка приподняв бровь, он, не улыбаясь и не делая ничьего оправдания, спокойно и с лёгким упрёком обратился к Сайно: — Серьёзно. Что с тобой не так? — А что? Смешно же? — Сайно развёл руки в стороны, будто защищаясь от обвинения в преступлении против хорошего тона. — Нет, — прозвучало хором так синхронно и без тени сомнения, что Сайно на долю секунды будто потерял нить своего бесшабашного триумфа. Голос Аль‑Хайтама был сух и ровен, Тигнари — резок и экономен, а Кавех — ровный, почти нейтральный; никому не пришло в голову смеяться. — А что? Смешно же? — переспросил Сайно, не отрываясь от перекладывания карт в одной руке; пальцы звенели по краям колоды. Тигнари будто вернулся в настоящее время: взгляд стал острее, плечи ровнее, и он указал на Сайно пальцем: — Иногда я так хочу вскрыть твою черепную коробку и посмотреть, что же у тебя там такое. Они взяли по маленьким стаканчикам — тонкие, чуть мутные. Дайсы с тихим стуком плюхнулись на дно, и Сайно лёгкой ладонью накрыл свой стакан. Тигнари сделал то же самое, пальцы легли точно, дисциплинированно; взгляд их встретился — соревнование началось уже в одной секунде, прежде чем стаканы зазвенели в их руках. Тигнари встряхнул сосуд — звук лязгнул коротко и чётко. Металл звонко покатился по столу, подчёркивая каждое движение его руки. Голос у него был ровный и холодный, но это не была пустая угроза — в нём лежал вызов, сухая, бескомпромиссная уверенность человека, который уверен: правила превыше всего. — Ладно. Хорошо! — произнёс он спокойно, — хочешь желание — будет тебе желание. Но учти, когда я выиграю, твоя задница обречена на голое позорное шествие по улицам Сумеру! Сайно фыркнул, и улыбка не сходила с его лица — дерзкая, открытая, почти вызывающая. Он принял условие так же легко, как принимает риск. Голос его зазвучал кокетливо, будто шутка была гораздо приятнее угрозы: — По рукам. Он взял дайсы, подбросил их лёгким, отточенным движением. Кубики подпрыгнули, бросились по покрывалу и начали своё нерешительное танго: удар о край, звон о ладонь, короткий стук о колено. В комнате на долю секунды воцарилась тишина, потому что в этой тишине слышалось всё: смех, угроза, древняя привычка соревноваться. Десять минут промчались как мгновение и как маленькая вечность одновременно — четыре, пять бросков, тихие договорённости, которые они соблюдали скорее по привычке, чем из страха проиграть. Карты шуршали, стекло звенело, дайсы прыгали и падали. Иногда Сайно делал вид, что задумался, морщил лоб, но это лишь для того, чтобы следующее его движение выглядело ещё более неотразимым. Тигнари же собирал в себе всё меньше терпения. Его движения становились короче, взгляд — острее; пальцы сжимали стакан так, что слышался едва заметный хруст. Сайно на мгновение замер, а затем его улыбка расползлась во всё лицо, как солнечный зайчик, который наконец нашёл своё место на стене. Он не взорвался криком — ему было приятнее растянуть пиршество победы: лёгкое хлопанье ладонью по колоде, почти невзначай, как аплодисмент для самого себя; затем медленный, счастливый вздох. Он выиграл. Тигнари поднялся и почти автоматически опустился на колени, опираясь ладонями о покрывало; в его глазах смешались вызов и растерянность. — Да, ну, как ты это всё время делаешь?! — выдохнул он, и в голосе зазвенела не только досада, но и искреннее любопытство, от которого становилось тепло в груди. Сайно откинулся назад, уперевшись ладонями в постель, и улыбка его растянулась мягко, но в ней оставалась бесстыдная игривость, от которой трудно было отвести взгляд. — Ах, моё милое летнее дитя, — протянул он лениво. — Вопреки всем моим стараниям, ты просто не желаешь как следует учиться. Тигнари фыркнул, глаза его узко щурились, но внутри этого раздражения проблеснул тёплый огонёк — раздражённая ласка. — Просто у меня, в отличие от некоторых, есть личная жизнь, чтобы заниматься чем‑то помимо бестолковой игры в карты, — парировал он, и в резкости фразы слышалась и защита, и нежность, и привычка не сдаваться первым. Сайно приподнял бровь, внимательно разглядывая реакцию. На мгновение в комнате воцарилась тишина: где‑то за стеной утих прежний гул, свеча бросила тонкий отблеск на их пальцы, и воздух стал чуть плотнее. — Ну‑ну, — лукаво протянул он, нарочно растягивая голос, приглашая к новой проделке. — Итак, — провозгласил Сайно, сначала глядя в сторону, придумывая финал, а потом внезапно перевёл взгляд на друга с такой проказливой улыбкой, что в комнате стало прохладнее. — Моё заветное желание для проигравшего с позором… — он сделал паузу, затем выпалил: — Целуй меня! — закрыв глаза, прижал ладони к груди. Тигнари недовольно цокнул, скрестил руки и на мгновение закатил глаза — облик испытанного спокойствия, который он так умело примерял в нужный момент. Похоже, он вынужден был собраться с мыслями: взгляд вернулся к Сайно, в нём мелькнуло раздражение и тень усмешки, потом — без долгих слов — вышло одно короткое: – Ладно. Сайно застыл: рот приоткрылся, и из него вырвалось растянутое: — …Что? Лицо его исказилось искренним недоумением, глаза широко раскрылись. Это же была шутка, верно? Тигнари посмотрел на него спокойно, без фальши и привычной осторожности, которая обычно сдерживала каждое его слово. В его голосе не было шутки — была ровная, невозмутимая констатация факта: — Я сказал, что поцелую тебя. Слова повисли в воздухе, как искра перед взрывом; вокруг мелькнули шёпоты, и даже свет свечи будто замер, выжидая, чем ответит тишина. Сайно всячески пытался вернуть ситуацию в рамки спектакля: он взялся за слова, за тон, за знакомую маску, которую так умел надевать и снимать, и начал быстро объяснять, растягивая фразы: — Но ты не должен был соглашаться! — выпалил он, отчаянно роясь в привычных ролях. — Это же – шутка, понимаешь? Я говорю «целуй меня» – ты злишься, вот это и весь юмор. Тигнари не ответил словами. Он спокойно пододвинулся вперёд, и в этой простоте движения не было ни наброска, ни театра. Сайно пытался отодвинуться, сначала жестом, потом спиной, но Тигнари лишал пространства. Под ним скользила покрывка, карты смахнулись в сторону, дайсы катились, оставляя по себе мерцающие следы. Сайно, всё ещё пытаясь держать шутливую маску, внезапно почувствовал, как под ним исчезла опора — и в следующую секунду он уже полностью лёг на кровать, взгляд широко раскрылся, смешанный с растерянностью и удивлением. Пауза растянулась на дыхание. Тигнари склонился над ним, не торопя, внимательно смотря на лицо, где игра собиралась распадаться под действием настоящей мелочи — близости. Он опустился так, что их лица оказались совсем близко, и мир вокруг как будто подкорректировался: звуки стали тише, свеча бросала более тёплый отблеск, а пальцы Сайно непроизвольно сжали край покрывала. — Эй, ты чего? — вырвалось у Сайно, голос протянулся удивлённо, глаза округлились. Тигнари смотрел прямо в глаза, в его тоне не было ни упрёка, ни насмешки, лишь тихая решимость: — Не думал же ты, что твои шутки всегда будут оставаться безнаказанными? Как ты там обычно говоришь? Ах, да. Да свершится правосудие! Он провёл ладонью по щеке Сайно — лёгкое, почти озорное прикосновение — и коснулся губами его кожи. Поцелуй был коротким, ровным и совсем не театральным; он оставил на щеке тёплую линию, как печать, и Сайно моментально покраснел до корней волос. Тигнари не отдёрнулся. Он сократил расстояние ещё на полсантиметра — и их носы оказались так близко, что казалось, можно было засчитать биение одного сердца в двух грудях. Было что‑то почти нежное в том, как их носы беззвучно дрогнули навстречу друг другу, как будто проверяли, можно ли доверять этому прикосновению. Сайно застыл, глаза его сияли испуганно–надеждой. В них было всё — страх быть отвергнутым, смелость признаться и удивительная, глупая вера в то, что слова наконец могут изменить что‑то большее, чем шутка. — Тигнари? — произнёс он, выдыхал только одно слово, которое могло разрушить и одновременно создать целый мир. Тигнари моргнул, ухо у него дрогнуло, и он невозмутимо отозвался: — М? — Я хочу сделать чистосердечное признание, — сказал Сайно, и его глаза не отрывались от глаз Тигнари, как будто в них была карта, по которой он пытался провести пальцем до самой правды. — Да? — протянул Тигнари, переспрашивая. Его хвост чуть дёрнулся, едва заметный рефлекс внимания, который обычно означал: дальше последует действие, а не пустая болтовня. Сайно сглотнул. В комнате висел запах воска и тёплой пряности, и вдруг он стал казаться слишком личным. Он сделал шаг навстречу собственной храбрости и, ломая фразы на короткие отрезки, проговорил как человек, боящийся упустить момент: — Знай, что ты имеешь полное право откусить мне лицо. — Ну не томи уже! — рявкнул Тигнари, подталкивая его взглядом и лёгким напряжением брови. Сайно глубоко вдохнул; в глазах его дрожала неуверенность, но в них же теплилась и решимость. Он видел, как на лице Тигнари играет едва заметная усмешка, и, собрав последние ломтики смелости, выпалил: — Я… — голос срывался, слова рвались, — …я люблю тебя. Тигнари не успел даже перестроить выражение; ответ сорвался с его губ легко, без помех: — Я знаю. Он приподнял бровь, и в мимике мелькнула такая простая доброта, будто это было самое естественное в мире признание. — Знаешь? — Сайно округлил глаза, удивление разлилось по лицу. Он подтянулся на локтях, желая впитать это подтверждение до последней детали. — Но… как ты догадался? Тигнари не терял ровного тона, он лениво перекатился и сел прямо на Сайно, скрестив руки на груди, и начал перечислять факты с сухой, почти бюрократической интонацией, которая вкупе с теплом в голосе действовала как маленький оберег: – О, это было не сложно. Знаешь, когда генерал махаматра специально для тебя приносит из пустыни сладости, расчёсывает твой хвост перед сном, тыкается за совместным обедом под столом голыми коленками, а единственный выходной день проводит в твоей компании… начинаешь подозревать, что это неспроста. Он говорил спокойно, будто озвучивал прогноз погоды, а не картотеку нежных доказательств. Сайно покраснел так, что тепло будто расползлось изнутри. Он свернулся клубочком, лёг на бок, прижал к себе подушку, вжался в её ткань и, скрывая лицо, заговорил приглушённо, спеша изгладить неловкость: — Тигнари… Извини, мне так стыдно. Я вовсе ничего такого не имел в виду. Я просто так проявляю заботу. Я не знаю, как нужно. Я не хотел, чтобы тебе было некомфортно… Тигнари сначала едва сдержал улыбку, а потом смех вырвался — сначала тихий, затем всё громче, перерастающий почти в хохот. Он соскользнул с Сайно, опёрся рукой на живот и держался за бок, пока смех не утихал. — Видел бы ты своё лицо! — выдохнул он, всё ещё посмеиваясь, но в голосе уже не было издёвки — только тёплая мягкость. Сайно бормотал что‑то невнятное, слова застревали в горле, голос был тонким и запинающимся. Он вжимался в подушку сильнее, пытаясь спрятаться от собственной смущённой радости. Под тканью то и дело доносился тихий, дрожащий лепет, перерастающий в беззубое ворчание — всё это было одновременно нелепо и удивительно трогательно. — Сайно? — тихо позвал Тигнари. — Сайно. В голосе уже не было провокации; в нём осталась только забота. Тигнари наклонился ближе, и тепло его дыхания коснулось виска Сайно. Сквозь суетливые звуки Тигнари уловил, как пациент всё ещё бормочет виновато, и это было одновременно смешно и трогательно. Тигнари улыбнулся мягко, без издевки, и сказал тихо, почти шёпотом, чтобы не спугнуть того нового и хрупкого генерала: — Я тоже люблю тебя. Слова упали, как щедрый, неожиданный дождь. Сайно застыл, и из его губ вырвался самый настоящий звук — сначала удивлённый, потом смущённый хихик, затем всхлип радости. Он резко отдёрнул лицо от подушки, глаза его сверкнули, а в уголках рта расплылась улыбка, которую не спрятать никакими оправданиями. — Эй! Плохие шутки — это по моей части! — выпалил Сайно, стараясь выдавить из себя насмешку, но голос предательски дрогнул, и в словах слышалась скорее попытка оправдаться, чем острота. Тигнари хмыкнул, взгляд стал ласковее, и он произнёс коротко, почти шёпотом, не теряя всей власти над ситуацией: — Заткнись. Они замерли на мгновение, и в этой паузе всё вдруг заметно изменилось: уши Тигнари были опущены — маленький, честный знак, который обычные люди не увидели бы. Сайно посмотрел на него молящими глазами, лицо ещё краснее от смущения, и в этих глазах было столько просьбы и надежды, что у Тигнари на секунду иначе застучало сердце. Они потянулись друг к другу автоматически, как два магнита, и воздух между ними сжался до одного дыхания. Губы Сайно чуть дрожали, Тигнари был близко, слишком близко, ещё один миллиметр — и мир потерял все посторонние звуки. Тигнари не удержался и нарочно прикусил Сайно за нижнюю губу — легко, но с таким намерением, что светловолосый вздрогнул и отпрянул, касаясь пальцами укуса. — Я и так раненый! За что?! — фыркнул он, больше в шутку, но в голосе слышалась искра обиды. Тигнари, держась за живот, засмеялся — сначала тихо, потом всё громче, и другой рукой лениво бил по покрывалу. — Но это было настолько на тебя не похоже! — проговорил он, хихикая. — Прямо-таки выход из образа! Как я мог не поддаться искушению? Сайно, всё ещё хлопающий по губам, нахмурился, разгорячённый и раздражённый одновременно: — О, я понял — ха-ха. Это, ты, называешь правосудием?! — он подчёркнуто растянул «это», делая вид, что серьёзно негодует. — Я впервые в жизни кому-то открываюсь, а этот кто-то смеётся надо мной! — Да разве я смеюсь? Я же сказал, что тоже люблю тебя, разве нет? — дразнил Тигнари, прикладывая палец к своей щеке и внимательно наблюдая за каждой мельчайшей реакцией. Его глаза играли, будто он намеренно подстраивал серьёзность под улыбку. — Прекрати, — буркнул Сайно, отвернувшись. Слово вышло тихим, почти жалобным; в нём была вся его робость и желание, чтобы это не превратилось в комедию. — Сайно, я люблю тебя, — продолжал Тигнари, но в ответ слышал только молчание. Он пододвинулся ещё ближе, взял в ладонь щеку Сайно и развернул его к себе. — Я люблю тебя. Ну же, посмотри на меня. Сайно поднял глаза. Они были большие и влажные от смущения, но в них уже горел другой свет — не шутка и не маска, а честное, немного пугающее предвкушение. Первый контакт был едва заметным — губы встретились на мгновенье, как проба, как обещание, а затем плавно углубились. Тигнари не торопился: его рука оставалась у щёки Сайно, пальцы слегка охлаждали разгорячённую кожу, другой рукой он скользнул по второй щеке, чтобы удержать его ближе. Поцелуй был тёплым и спокойным, не требующим громких слов. Потом началась та самая игра: Тигнари лениво провёл кончиком языка по верхней губе Сайно, затем слегка поиграл с ней зубами — аккуратно, почти по-детски. Сайно отозвался мягким вздохом и, поддавшись импульсу, нашёл нижнюю губу Тигнари и стал с ней возиться: лёгкие покусы, тянущиеся прикосновения, нежные исследующие движения. Тигнари отдернул голову, глаза его сузились. Мгновение стояла тишина, а потом он шмыгнул носом, проверяя, не нервничает ли. Голос прозвучал чуть строже, чем обычно: — Сайно… у тебя кровь. Сайно на секунду прикусил губу, сделал вид, что собирается возразить, но вместо слов выдавил из себя лишь смешок и, с той же мёртвой серьёзностью, с какой давал приказы на поле боя, сказал: — Уверен, поцелуй решит эту проблему. Тигнари фыркнул и, не церемонясь, встал. Он схватил мягкий зелёный платок, целиком пропитанный запахом леса и какой-то его собственной праздной аккуратностью, и кинул его Сайно прямо в лицо. Ткань легла как раз по носу и губам, закрыв лицо и вызвав задушённый возглас. — На, вот, заткни пока нос, — сухо и деловито произнёс лис, — пациентам с дыркой в животе поцелуи противопоказаны! Тигнари чуть задержал дыхание, когда свеча погасла — в темноте всё будто стало мягче, как будто сами звуки обернулись в пухлый плед. Он лёг рядом, не оборачиваясь; сначала тихо принялся складывать хвост к себе, прижимая его ладонями к груди. Пальцы шли почти механически, это был последний излюбленный ритуал перед сном: прикоснуться, убедиться, что рядом — тепло, шерсть, живое дыхание. Сайно лежал спиной к Тигнари и в темноте ворочал глазами, пытаясь вывернуть мысли наизнанку. Ему хотелось сказать ещё тысячу вещей и не сказать ни одной — каждое слово казалось либо слишком громким, либо слишком маленьким. Наконец он собрался и выдохнул, так тихо, что ветерок, если бы он был здесь, его бы не услышал. — Тигнари… Ты бы не хотел… начать встречаться со мной? — прошептал он, и слова едва скользнули по комнате, как по тонкому льду. Голос дрожал, в дыхании мелькнуло больше веры, чем он сам позволял себе чувствовать. Тигнари не прекращал гладить хвост, но на мгновение замедлил движение, прислушиваясь не к шерсти, а к тишине между ними. Его лицо оставалось сдержанным, но отсутствие паники в нём звучало громче любых слов. — Порой ты задаёшь такие глупые вопросы, — сказал он сухо, и в голосе промелькнула ухмылка старой привычки прикрывать серьёзное заботой. Затем наступила пауза — растянутая, мягкая, как вечерняя тишина перед грозой — и в ней оказались спрятаны все ненайденные ответы. Сайно покусывал губу и нервно гладил предплечье — движения были неровными, как шаги по краю ножа; казалось, он в любой момент может порезаться собственными словами. Голос его звучал хрипло, и от этого едва слышно дрожали слоги: — Тигнари, я… ты ведь и сам знаешь, я очень плохо понимаю других людей. И у меня сложности с проявлением чувств и… Я ведь хорошо умею только пугать, догонять и наказывать. Меня вообще боятся все начиная с матр заканчивая детьми. Просто… только с тобой я чувствую себя свободно. Мне просто кажется… кажется, что если между нами что-то изменится… я обязательно всё испорчу и потеряю тебя. Он замолк, и в полумраке было видно, как сердце у него колотится быстрее, чем положено. Пальцы сжали предплечье до белизны, затем медленно отпустили. Тигнари молча наблюдал за ним, не торопя и не подталкивая, лишь продолжая неспешно гладить хвост. Наконец он заговорил ровно, без излишней мягкости, но и без суровой дистанции: — …Что ж. Как академик с ученой степенью я могу предложить тебе научный эксперимент. В качестве эксперимента, мы проведём с друг другом социально приемлемые манипуляции принятые для влюблённых пар. — Значит… свидание? — не веря ушам, Сайно перевернулся на спину и уставился на потолок. В его голосе проскользнуло удивление, словно он ожидал другого ответа: отказа, насмешки или молчания, которое съедает изнутри. — Значит, свидание, — уточнил Тигнари, задумчиво глядя куда-то в угол комнаты. Они на секунду повернулись друг к другу и встретились глазами — у обоих в них застыло удивление, тихое и растерянное, каждый ждал разрешения от другого. Это мгновение быстро растаяло в улыбках: у Тигнари уголки губ приподнялись чуть сдержанно, внутренние углы бровей собрались вместе, у Сайно брови, наоборот, чуть приподнялись, и румянец тут же разлился по его щекам. Оба покраснели, оба от этого становились ещё легче. Они наклонили головы навстречу друг другу. Тигнари отпустил хвост; его рука скользнула и, не торопясь, указательным пальцем коснулась указательного пальца Сайно. Несколько секунд их пальцы лежали вместе в тишине. — Ну а для начала, — проговорил Тигнари тихо, чуть насмешливо и в то же время совсем серьёзно, — ты можешь ещё раз меня поцеловать. В качестве эксперимента, разумеется.

***

– Ай! Ой! Я не понимаю, чего ты злишься? На свиданиях же принято дарить цветы? Раздражение окатило Тигнари, как ядом. – Ты только что уничтожил вымирающий вид! Эксперимент провален! Прочь с моих глаз! – Он яростно взмахнул букетом, но не задел Сайно. Скорее, это был жест отчаяния. Сайно, пристыженно съежившись на полу, пробормотал: – Но, золотце моё…