Конфеты

Шелест обертки, хруст карамели. Неловкое движение пальцев, медленное изучение этикетки. Красный, зеленый, синий — мелькание перед глазами, похожее на палитру всех прекрасных цветов, и ветер, играюще вытягивающий обертку из пальцев. Удивленный возглас мальчика под боком и его липкие от мороженого пальцы. Таким Аль-Хайтам видел этот мир, не имея возможности почувствовать все эмоции. Ровно противоположным видел сидящий рядом с ним огонек в форме человека, ловко утащивший сладость. Лицо Кавеха украшала лукавая улыбка, и сопровождал ее легкий сахарный хруст исчезающей во рту конфеты. Наконец, откликаясь на сведенные брови Аль-Хайтама, губы остановились и приоткрылись. Услышав приглушенный смех Кавеха, мальчик недоуменно склонил голову, не заметив холодного стекла в своих ладонях. Половина шарика мороженого неизбежно таяла, оставляя после себя тонкие белые узоры и напоминание о тени дерева, которая частично укрывала их двоих, и когда шелест ветра нагнал его собственные мысли, Аль-Хайтам обнаружил половину конфеты на верхушке пломбира. Так запах солнца смешался с карамелью, ее вкус с мороженым, и Аль-Хайтам прикрыл глаза. В форме Академии было жарко, поэтому он оставался в рубашке и аккуратно ел, вслушиваясь в шелест одежды рядом. За секунду до он уже знал, что Кавех обхватит его запястье, желая разделить неприятное тепло, и поэтому специальным образом сместил руку. Кавех жалобно фыркнул. Аль-Хайтам подумал, что спокойная жизнь определенно хороша, и утром он обязательно расскажет об этом бабушке. Ее спокойная улыбка, мягкое поглаживание по волосам и теплые глаза снова оставят в нем след трепетного понимания, и так, как полагал мальчик, должно было быть всегда. На следующий день она сжимала его ладонь в своей последний раз, когда Аль-Хайтам уходил в Академию. В смерти не было ничего странного, но ее присутствие впервые по-настоящему коснулось так близко, разделяя воздух на двоих. Известие затронуло Аль-Хайтама прямо посреди коридора, полного шумных и спешащих людей — среди них он напополам с новостью почувствовал себя одиноко, пока крепкая хватка на плече не вывела его из ступора. Сочувственное лицо Кавеха казалось резким и острым, и самые мягкие слова звучали как бритва. — Что-то случилось? Аль-Хайтаму ничего не оставалось, кроме как достать нож в ответ: — Это не то, чтобы твоя забота. Удивленное лицо Кавеха сменилось раздраженным, затем уязвленным, чуть позже — обиженным. Аль-Хайтам ощутил только засасывающую в болото пустоту. Корешки книг в руке неприятно зудели, когда он машинально перелистнул страницы. Скрываясь от эмоций мальчика напротив, — Аль-Хайтам мог дать взамен целое ничего, — он вглядывался в текст и думал о теплых пальцах человека, который хотел, чтобы он был счастлив и спокоен. Этот образ прошелся по его плечам, стряхнув часть усталости, и исчез в ожидании реакции Кавеха — Аль-Хайтам сознательно приготовился к его возгласам. Именно поэтому ответная тишина заставила тихо выдохнуть и поднять взгляд. Лицо Кавеха было в смятении. — Не обязательно быть таким холодным, — прошептал он, чуть поблескивая глазами. Аль-Хайтам почувствовал укол вины, но резко накатившая усталость не дала ему выразить это. Под силой обстоятельств все, что он мог, — лишь прижать книги немного ближе. Он был все еще ребенком. — Ладно. Коридор постепенно пустел, и Аль-Хайтам чуть подался в сторону, намереваясь уйти. Кавех притянул его ближе, его выдох на краткую секунду обжег шею и тут же растворился в удивлении от ощущении шелестящей обертки в руке. — Завтра лекция по ботанике около девяти утра, — начал Аль-Хайтам, чтобы заполнить пустоту между ними: наверняка по ней Кавех решил, что сделал что-то не так. — На тебе нет лица. — И практика по этому же предмету через два дня. Тебе следует подготовиться, если не хочешь проморгать пользу от дополнительных уроков, которые берешь. И да, я знаю про это, — упрямо продолжил Аль-Хайтам, незаметно для себя повышая голос. — Ты мог бы сказать «спасибо». — Пожалуйста за то, что я тебе напомнил, — продолжил Аль-Хайтам, заканчивая на полтона выше, — Тебе стоит меньше уделять времени остальным и думать о себе. Лицо Кавеха скривилось, и он возмущенно фыркнул: — Что? Я пытаюсь тебя поддержать и помочь! — Я в порядке! Пустоты было слишком много. В конце концов Аль-Хайтам уступил ей. Тихо выдохнув извинение и сложив шелестящую обертку внутрь книги, он ушел подальше от протянутой руки, — не потому, что не хотел ее принять, а потому, что не мог. Он просто хотел тишины. Удивительным казалось осознание, что через неделю затянутого и серого молчания, они стояли на солнцепеке, отсыпая друг другу едкие комментарии — на самом деле, это делал лишь Аль-Хайтам, в то время как Кавех чуть жеманно водил плечами и улыбался в привычной легкой манере, благодаря которой можно было понять, что его все устраивало. Легкие капли воды из фонтана, попадающие на полы их одежды, облегчали возможность не растаять под жарким солнцем, под лучи которого попадали оба. Свесив ноги, зачерпывая воду и брызгаясь, Кавех сидел на круглом бортике и улыбался. Аль-Хайтам почувствовал легкое покалывание вдоль затылка, подходя ближе, и удивленно вздрогнул, когда Кавех запрокинул голову и нелепо раскрыл рот. С этого ракурса его глаза выглядели как прозрачные винные блюдца. Аль-Хайтам подумал, как много он не знает о человеческой природе. Поразительно, что люди вроде Кавеха вообще существовали — неизменно выводящий из себя и привлекающий внимание своими принципами, он заставлял людей вокруг чувствовать себя с таким же разбросом как и переживал собственные эмоции. — Давай спроектируем дом, — улыбнулся Кавех. Аль-Хайтам медленно поднял бровь и прижал книги ближе. — Прости, что? — Почему нет, — легкомысленно продолжил Кавех, возвращаясь в прежнее положение, — Ты поможешь мне. Аль-Хайтам знал около десяти причин, почему не стоило этого делать. И, если подумать, то больше, — но говорить их казалось плохой идеей, особенно когда вокруг было тихо и спокойно, и спорить совершенно не хотелось. — Нет, — лениво произнес он, открывая книгу. Он почувствовал головокружение, когда увидел тонкий шелестящий фантик, но было поздно: Кавех уже вовсю усмехался, заметив. — О, так ты эмоционален! — Я не знаю, зачем сохранил его. — Тогда отдай мне, — невинно улыбнулся Кавех. Аль-Хайтам сердито выдохнул и толкнул его в спину. Бабушка завещала ему быть счастливым, и если в это понятие входил мокрый и сердитый мальчик, то Аль-Хайтам был в этом совершенно не виноват. Кавех резво вскочил и кратко взмахнул руками, запуская в него мелкий предмет, — очевидно, ничего более не подвернулось под руку. Аль-Хайтам тут же поймал и раскрыл ладонь, не переставая уходить. Это была конфета, — и новая обертка. В конце концов, они начали накапливаться: Кавех споткнулся о ступень, и из его кармана вылетела конфета; Кавех отдал одну младшекурснику, и он под задумчивым взглядом Аль-Хайтама отдал конфету обратно, — парень бездумно собирал их, не обращая внимания на причины. В его новом пустом доме они выглядели ярко и броско: разноцветный шелест, воспоминания, которые спустя несколько месяцев Аль-Хайтам решил разложить. Больше всего оказалось желтых оберток, затем следовал красный цвет и чуть позже зеленый оттенок. Таким образом они оказались в небольшой деревянной коробке, которая ютилась между книгой о архитектуре Кэнриа’х и лингвистическими особенностями языка пустынных племен. Аль-Хайтам никогда не думал об их ценности. Это не казалось необходимым. Спустя несколько дней на короткий промежуток времени он поменял свое мнение. Обертка оказалась засунута в карман, и липкая конфета пару секунд оставалась в руке, — ее применение как инструмента Аль-Хайтам нашел в положении между языком и зубами Кавеха, который явно пытался доказать ему свою неверную точку зрения. В ответ Кавех попытался клацнуть зубами. Конфета оказала сопротивление и издала злой хруст. — Пытаясь подбодрить других, ты даешь им оружие против себя же, — заумным голосом произнес Аль-Хайтам, — Тебе не стоило отдавать мне сладость, к тому же, единственную данного лимонного вкуса. Его манера говорить: четкая, но со слабой ленивой хрипотцой в голосе, который уже сломался и приобрел взрослый тон, заставила парня напротив разгрызть конфету оглушающе громко, исключительно назло. Его брови кратко взметнулись наверх, а плечи двинусь вперед. Словом, не обладая возможностью кого-нибудь как следует проучить, Кавех тем не менее горел желанием это сделать. — Но теперь ты имеешь возможность распробовать последствия своего поступка. Что ты чувствуешь? — спросил Аль-Хайтам тоном экспериментатора, слабо блестя глазами и внимательно рассматривая лицо собеседника. Кавех проглотил остатки конфеты и медленно осмотрел его с головы до ног. Отчего-то Аль-Хайтаму стало не по себе, и он прижал книгу ближе, слегка сведя пальцы: внимательный и цепкий взгляд парня напротив говорил о скором ответном действии. — Что? — Совершенно ничего, — обезоруживающе улыбнулся Кавех, немного приближаясь. — Нет. Ты что-то хочешь. Проясни? — Хм, всего лишь отомщения. — Прости? Кавех дернулся вперед и сжал пальцы, слегка надавив на ребра. Брови Аль-Хайтама удивленно поползли вверх, особенно когда кончики пальцев прошлись по бокам и чуть зашли на руки, оставля за собой легкое ощущение давления и попытки сделать что-то. Затем легкое давление на живот подсказало Аль-Хайтаму, что Кавех выбрал изобретательный путь мести: щекотка. Он содрогнулся от смеха, и наклонил голову, стараясь его скрыть, редко прокашливаясь. Это бы не сработало, если бы Кавех не нашел чувствительное место около живота. Все остальные зоны были в отношении рассмешить бесполезны. Аль-Хайтам дернулся в сторону, стараясь отойти, но Кавех, чуть весело сведя плечи, продолжал щекотать его, движимый стремлением показать, как может быть неприятно. Наконец Аль-Хайтам обхватил чужие ладони и отодвинул, глубоко выдохнув. Его лицо все еще немного дрожало, и скулы слабо болели от непривычно долго задержавшейся эмоции в виде улыбки. Он чувствовал легкое дребезжание посреди ребер, предвестник хорошего настроения на весь последующий день, и поэтому его обыкновенно строгие и чистые черты оказались чуть смягчены. Кавех, — выражение эмоций и противоречий, — широко улыбался. Его глаза немного поблескивали, черты скул выражали еще немного детское озорство. Аль-Хайтам лениво подумал, что неизменными остаются фундаментальные черты характера, прежде чем Кавех утянул его в вереницу коридоров на общую лекцию, смело и крепко сжимая запястье Эта близость впервые показалась Кавеху иллюзией спустя несколько лет учебы. Он делал чужой проект в качестве помощи и рассчитывал укрепить свою только возникшую относительную славу, пусть и бесплатно. Тонкий свет лампы отражал на бумаге тени, которые складывались в объекты и фигуры, дающие новую пищу для размышлений его собственному воображению и сметливому уму. Кавеха никто не беспокоил лишь потому, что в дальний угол библиотеки был второй ход с улицы — тонкая тропа посреди цветов и беседок, обвитых лианами. Занятый учебой, парень сосредоточенно чертил, доводя работу до идеала, привычно стремясь к нему в надежде достичь того, что невозможно схватить. И сбежать от собственных мыслей, холодного и пустого дома без отца — тоже. Он не знал как сказать об этом матери без ощущения бесконечной вины, но в конце концов имел в виду только одно. Он все еще был ребенком. Это ощущение отвлекло его в моменте, и Кавех слишком сильно чиркнул карандашом, оставляя жирную линию. В ответ ему послышался легкий шум листвы и шорох — не обращая внимание, стараясь вернуть фокус, он сосредоточенно убрал следы своего промаха, затем чуть опустил плечи и приготовился продолжить. Он взглянул на чистый, свободный от его мыслей ватман. Мгновенно запаниковав, парень резко моргнул и вскинул голову. Ватман должен был быть полностью заполненным — разумеется, такой и была бумага, которую забрал Аль-Хайтам, подсунув чистый лист. Очевидно специально, решил Кавех, и запустил в парня карандаш. Аль-Хайтам тихо ойкнул, но продолжил улыбаться своим особым образом, слегка издевательски приподнимая уголки губ. Это было слишком сложно вытерпеть. — Отдай мне мою работу, — зашипел Кавех. — Мне кажется, что ты сделал хорошо. — Спасибо, но будь так добр… — Слишком хорошо, — чуть давяще произнес Аль-Хайтам. Кавех уставился на него в ответ. Такие ремарки были одними из первых по счету замечаний, которые он получал от парня. Тон давал замечаниям контекст: посреди лекции, в библиотеке, беседке среди приятных на ощупь и широких листьев, но смысл оставался прежним. Как и то, что Кавех полагал, — Аль-Хайтам понимает его, и всего лишь не хочет признавать свою невежественность. — Я просто даю себе дополнительную практику. Чем больше я сделаю, тем лучше смогу отточить свои навыки. Ты читаешь книги, а я нахожу себе другое занятие по душе. И все в порядке, если ты не понимаешь этого, — ободряюще произнес Кавех. Он улыбнулся, стараясь передать радость, которую получал от собственной успешной работы. Ровные и точные линии оживали, становились уместными, принадлежащими зданию, сливались с ним в одном стиле и заставляли чувствовать гордость, и приятую усталость после законченного чертежа, — Кавех развивал свой талант и любил его. Аль-Хайтам, тихо усмехнувшись, сел рядом, положил ватман на место и раскрыл книгу — на его языке это обозначало примерение с чужим мнением. — Постарайся закончить до полуночи, — только и произнес он. Кавех кратко устало зажмурился и довольно улыбнулся. Это бессонная ночь была одна из немногих подобных для Аль-Хайтама. Обыкновенно он не имел привычки нарушать свой режим, следуя словам своего ушедшего родного человека. Именно поэтому, когда ночи Кавеха, проводимые им за чертежным столом, увеличились, Аль-Хайтам решил принять необходимые со своей стороны меры — единственные и надежные. Теперь он уходил спать. И неизменно обнаруживал сонного на занятия Кавеха позже. Сегодняшняя встреча была среди книг и тонкого запаха книжных страниц — пряности и немного пыли, дождевой влаги, которая проникала через неплотно закрытые окна. Аль-Хайтам перебирал страницы увесистого тома, размышляя о необходимости книги в его домашней коллекции, пусть даже временно, и твердо стоял на высокой, угловатой лестнице, уходящей к самым верхним рядам полок. Размышления о новом языке для изучения одолевали его, и ставили в положение просьбы совета у преподавателей, с которыми он предпочел бы не пересекаться. Раздавшийся снизу знакомый голос перебил его четкую мысль: — Достань мне книгу тоже! Аль-Хайтам лениво вздохнул. Через десять минут от запала Кавеха не останется ни следа, и он уснет на ближайшей горизонтальной поверхности стола, подгребя под себя все собранные книги, которые собирался изучить. Именно поэтому Аль-Хайтам достал несколько сборников о древней архитектуре и осторожно спустился вниз, передавая в чужие руки. И невозмутимо заявил: — Конфета. Кавех возмущенно поперхнулся. — Ты не сделал ничего такого! — Хочешь полезть самостоятельно? Я, пожалуй, в таком случае отнесу книги обратно. — Нет, нет, — вздохнул Кавех и отдал ему красную шелестящую обертку. Аль-Хайтам довольно усмехнулся, принимая сладость и отошел к своему месту у стола. На вкус карамель оказалась ожидаемо приторной, и медленно вытягивая сок, парень слегка улыбнулся. Разумеется, ему было приятно рядом с Кавехом. Теперь, спустя несколько лет обучения в Академии, это даже не казалось вопросом, лишь точным утверждением, основанном на повторяющихся эмоциональных результатах практики. Аль-Хайтам никогда не понимал его, и не стремился, — это было пустым делом при особенно сильном различии их эмоционального склада. Он просто старался быть рядом. Пока ему самому приносило это удовольствие, и пока, в конце концов, между ними не вставали люди. Кавех, уходящий в помощь, неловко оправдывался и перед ними, и перед самим Аль-Хайтамом, приводя последнего в состояние смирения. Все казалось разрешимым, далеко не таким удручающим, даже когда этого стало больше. Пока наконец они не остались одни — и бумаги, обнажившие их принципы, и люди, раскрывшие их обоих для друг друга, не подозревая этого. Люди, которые уходили, не собираясь терпеть или не выдерживая конкуренции, не обладавшие талантом или трудолюбием для их общего проекта. Своими руками эти люди обнажили уже существовавшую глубокую пропасть. — Они справятся, — уверенно заявил Кавех, — Всего лишь нужно немного больше усердия… — Твоего, — резонно заметил Аль-Хайтам. Кавех резко выдохнул. — Ты не слышишь меня? Всем доступны знания, и существует лишь отсутствие усердия, что мешает людям получить их. Его резкие взмахи руками, прямой разворот плеч говорили о раздражении. Аль-Хайтам не обратил на этого внимания и продолжил спокойным твердым тоном: — Это ложь. Нижняя граница определяется трудолюбием, а верхняя талантом. Вместо того, чтобы помогать им, мы могли бы давно закончить большую часть проекта и представить его. Нашего уровня интеллекта более чем достаточно. — Значит, по-твоему, мы должны были их оставить? — зло спросил Кавех. Его глаза сузились, скрывая обиду. Чувство тянущего, темного болота на миг накрыло Аль-Хайтама с головой, словно перенятое от другого человека. Но он думал, знал, что прав, и поэтому открыл рот, облекая мысли в слова: — Да. — Ты просто уходишь от общения, — прошипел Кавех, — Ты должен понимать меня! — Я никогда не понимал тебя. Кавех резко замолк и уставился на него. Наверное Аль-Хайтаму следовало сказать, что он имел в виду. Но комок в горле совершенно не давал ему это сделать, потому что их перепалка перестала напоминать нечто привычное, и ощущалась тяжело. В конце концов, спустя несколько секунд белого, холодного молчания, Аль-Хайтам произнес: — Вместо того, чтобы возлагать чувство вины, которое ты не можешь восполнить, на желание помочь другим, тебе бы следовало понимать, что бегство от реальности только усугубит проблему, а не решит ее. Он продолжал говорить, чуть точнее вдаваясь в подробности, поясняя свое мнение, но Кавех его не слушал. Его сердце стучало громко и гулко, предательски срывалось в тонкой мелодии ритма. Он сжал блузку, оставляя сладки и склоняя голову, отчаянно щурясь в попытке сдержать эмоции или запереть их внутри — хотя бы так. Он думал, что Аль-Хайтам понимал его. Хотел в это верить, и когда пелена недосказанности ушла, все, что Кавех чувствовал, оказалось ложью для него. Ведь если Аль-Хайтам не понимал его, то для чего вообще оставался рядом? К тому времени, когда Кавех приподнял голову, что спросить, уточнить и узнать ответ на внутреннее смятение и пустоту, охватившую его, Аль-Хайтам замолчал, настигнутый неожиданным страхом. Запнувшись в эмоциях, он вздохнул и вернулся в привычное русло, припечатывая: — Тебе стоит подумать о моих словах и изменить свою жизнь. Иначе, когда ты столкнешься с новыми вызовами, то погрязнешь в них. Он, несомненно, был прав. Но Кавех почувствовал лишь текущие слезы и вскрик: свой, резкий и злой, будто со стороны. Вскрик выражал все, что он имел в виду, и что было для Кавеха важно. — Тогда почему ты просто не уйдешь? Если ты не понимаешь, к чему тебе вообще оставаться рядом?! Аль-Хайтам чуть прижал руки к груди, но не обнаружил там привычный элемент защиты — книгу, и поэтому ему ничего не оставалось, как быть честным, поскольку он полагал, что это самое важное, чего стоит дружба. Его ладони немного вспотели, и тело отзывалось гулкой внутренней пустотой. — Я не понимаю тебя, — повторил Аль-Хайтам, медленно и чуть сглатывая, — И я считаю, что тебе необходимо перестать винить себя в том, что происходит. Ты избегаешь реальности. Кавех оттолкнул его — собственное осознание, оказавшееся ужасным, настигло его: Аль-Хайтам никогда не понимал его и никогда не знал его истории, и, казалось, все, что ему было нужно это человек рядом, и это было реальностью, и в конце концов, Кавех был совершенно, по-детски один. Он уже не был ребенком по возрасту. Никогда это не означало обратного. Внутри, оставаясь достаточно светлым и наивным, верящим в людей и лучшее, Кавех переживал свое потерянное детство, смешивая его со взрослыми проблемами, оставляя след успеха и таланта, и никогда — того, кем он являлся на самом деле. Никогда того, кому нужна была поддержка, — кроме тех, кто умел и мог это видеть. Но тот, кто умел и мог это видеть, не обладал схожим по спектру набором эмоций, выражая недовольство, гнев, злость в молчании или прямых словах, и, когда Кавеху понадобилась поддержка, Аль-Хайтам мог дать в ответ лишь честность и целое ничего. В конце концов, их работа оказалась разорвана надвое и стала таким же — целым ничем. Оказавшись в одиночестве среди клочков бумаги, Аль-Хайтам устало прикрыл глаза. Лучше бы он соврал. Эта же мысль вспыхнула в сознании, когда он оказался у книжных полок у себя дома. Перебирая тома, которые следовало отнести в бибиотеку, он неизменно наткнулся на тонкую коробку, — остатки от конфет, красные и желтые, рябили в его глазах. Аль-Хайтам медленно вздохнул, ощущая, как на его плечи наваливается тяжесть. Воспоминания захлестнули его ровно на мгновение перед тем, как коробка оказалась на дальней стороне полки, заслоненной книгами, и его лицо задрожало лишь на краткое мгновение слабости. Аль-Хайтам отвернулся, позволив воспоминаниям покрыться пылью.