По стопам лета: сквозь пальцы.

Леон

Он зашел домой, где уже горел свет. Проснулись… Мать строго смотрела на него, а после грубо, как то со злостью произнесла имя, и что то в этом тоне дернуло его. Что то в этом тоне бросило его назад. Опять.

***

Не то, чтобы Леон любил свое настоящее имя. Во многом оно ассоциировалось со временем, когда ни в школе, ни дома ему не давали покоя; со временем, когда он чувствовал тепло материнских рук во снах, а мягкий голос — практически никогда. У него было с десяток придуманных имен — будто он не имел того, что ему дали при рождении — у него было много историй, когда одни его знали по одному имени, а другие — по другому, а после все путалось. Иногда он сам путался, кто он сегодня. В каждом имени было что то от него, но ни одно не подходило полностью. Он назывался любым, но не этим, начиная со второго класса. В четвертом выбор остановился на Леоне. В пятом — он был уверен, что именно Леон — его имя. Грубое, резкое, «крутое» с его точки зрения. Причин для любви его имени было много: оно звучало приятно; мама раньше, пусть и редко, но нежно звала его; да и имя само ассоциировалось с чем то священным, ведь назвали его в честь его деда, что делал великие дела. Причин для ненависти практически не было, разве что одна, разъедавшая ему мозг и по сей день. Причина, от которой его тошнило от отвращения. Причина, о которой он предпочитает молчать. Никто не знал истинной причины, хотя она лежала на поверхности его младших классов, когда это имя сильно выделялось, как и его «излишне» открытый и «не такой» характер. Дети никогда не были разумными, добрыми существами. Дети никогда не принимали тех, кто не был похож на них. Они вешали клеймо на «не такого», вешали и душили вплоть до конца начальной школы и перевода в новую школу. Он даже помнил, как все началось. Вначале второго класса, вначале сентября он вошел в класс. Все, казалось бы, было как раньше — все те же лица, все те же улыбки, даже доска сохранила то заветное «Двадцать пятое мая», после которого они вышли на каникулы, а Леон был лишен нужды терпеть немного язвительные, но все еще детские шутки одноклассников. Все было как прежде, но воздух, как только он вошел, будто стал густым, вязким, подобный желе. Глаза класса устремились на него. — О, смотрите кто вошел — сказал один из мальчишек, и вслед произнес набор букв, от которых пошла цепная реакция по всему классу — Сначала кто то рядом прыснул, после — кто то рядом засмеялся, третий — передразнил, будто он зверек в клетке. Девочки косо посмотрели, пара мальчиков сказали что то про его лицо, которое выражало искреннее непонимание. «Вот это он тупой». А потом тихий смех, что разнесся по классу подобно вирусу. Это было подобно красной тряпке для быка. Маленький Леон не понял, за что с ним так. А еще он не понял, как начал подходить; как оказался стоящим напротив этого мальчишки, в руках классной руководительницы, недавно зашедшей в класс. Та сказала детям позвать кого то с коридора, а сама держала Леона, что пару секунд назад брыкался и хотел еще пару раз ударить его, окончательно разбив нос. Она совсем не изменилась с прошлого года… Леон бы запомнил, кого она звала, если б не звон в ушах, который он случайно заметил; если бы не невидимое стекло, что появилось между ним и одноклассниками, разделяющее мир на «до» и «после». На беззаботное «до» и ужасное для ребенка «после». На следующий день он пришел в класс и попытался заговорить с ребятами — но те отворачивались. Он пытался подсесть — и те садились на другое место. Даже классная начала обращаться с ним более жестко, родители — разительно строже, а соц работники и психологи, что недавно появились в его жизни, начали считать его монстром. Первая неделя обучения в классе была наполнена молчанием и слезами по ночам. Вторая неделя начала первый круг ада. Смех за спиной, толчки в коридоре, удушающее одиночество за партой… на переменах он сидел один в классе, пока остальные резвились по коридорам и выбегали на улицу. На физре он кидал мяч в стену, ибо играть было не с кем, а на вышибалах все намеренно поначалу целились в него. Учительница перестала вызывать его к доске, будто боялась, что он снова сорвется. На парте время от времени появлялись записки, на которых корявым, детским почерком были написаны недетские, жестокие пожелания. Он их рвал, выкидывал, пытался забыть, но по ночам это было первым, что он вспоминал. Дети жестоки. Леон знал это лучше всех. Соц работники временами приходили к ним домой. Леон сидел у себя в комнате, мать стояла на кузне с ними и беседовала. — Мы беспокоимся — говорил женский голос — — Он слишком жесток с другими детьми, а с учителями слишком много огрызается для спокойного ребенка — продолжал более грубый, мужской, но все еще молодой — — Он ребенок — говорила в ответ его мать, сама не веря в то, что она говорит — у него… стресс, может быть. Гормоны в конце концов… — Просто дети не бьют других до крови — оборвала ее женщина — и в его возрасте списывать все на гормоны неправильно. Он во втором классе, а не в пятом. Молчание матери. Долгое, давящее, будто и возразить было нечем. А потом тихий ответ, который он запомнил лучше всего: — Значит, не мой ребенок. Годы шли, время текло медленно, будто смаковало каждый момент младших классов, что для Леона казался поначалу личным адом, а после — нормой, жестокой обыденностью без которой он не видел ни дня. Его перевели в другую школу, там он нашел себе друзей. Он начал жить снова, заново. Но перевернув страницу, начав все с чистого листа, будто желая стереть следы старого почерка, на бумаге оставались вмятины от старых букв на той стороне. От страхов. Он боялся, что все вернется на «круги своя». Боялся, что они узнают о том, что он сделал. Боялся, что снова все станет как тогда. Годы шли. Время даже не думало остановиться, но для себя Леон все еще находился в младших классах: Он дергался, когда учитель звал его по имени, ожидая смеха от класса; Он закрывал глаза и возвращался туда, откуда еле сбежал — из места, где каждая стена была пропитана ненавистью и ужасом его детской памяти, его сознания; Он засыпал, а после просыпался в холодном поту, ведь во сне он возвращался туда, а нынешний пятый класс оказывался сном. Несбыточной мечтой; Между ним и одноклассниками все еще стояло стекло, но со временем оно стало толще и прозрачнее — каждый раз, когда он чувствовал себя частью коллектива, он тянулся к ним — и натыкался на это стекло. Он так и не смог разбить его; И, что самое странное для него, глядя в собственное отражение он видел кого то другого. Ему казалось, что его отражение двигалось чуть иначе, чем он. Ему казалось, что в зеркале не он, а незнакомец, поэтому он избегал смотреть в них.

***

Он пытался выбраться из этого круга, и порой даже получалось… но потом он смотрел на все со стороны и понимал самую страшную мысль: Он одинок навсегда. Они, конечно, будут рядом, но всегда будет кто то лучше него.