Молчание

— В общем, мы с Джуни решили, что тебя надо вытащить. И не вздумай возражать, я прям уже вижу, как ты там нас про себя проклинаешь, но вот знаешь что? А то, что мы у тебя как вторые родители, а ты как наш единственный сын, и мы беспокоимся, что такой дурик, как наш сын, сидит в своей квартире уже почти полгода, никуда не вылезая! Мусор вынести не считается! Тебя даже в кино вытащить невозможно, какого хрена? Сдался тебе тот ебанат, ага, когда он там счастливо тусит с друзьями! Талант Уёна к сыпанью слов в их компании не может переплюнуть, пожалуй, никто. Если только Юнхо в период безудержной активности, и то хватает его максимум минуты на полторы. Юнхо… Потолок белый-белый, он словно экран кинотеатра, на котором транслируют прошлое — небольшую компанию на восемь человек. Они как мушкетёры, один за всех, даже если далеко друг от друга. Вечерние прогулки, посиделки у кого-нибудь дома, мамино «только не поздно». А потом приключился Шинче. Такой крутой, цветы и мягкие игрушки дарил, кофе угощал. Он был первый, с кем захотелось в Связь. Стать необходимым, любимым, самым классным и важным — обоюдно. «Мне снятся кошмары о том, что я тебя теряю». «Эй, но я же не вещь, чтобы меня терять! Пошли лучше по мороженому купим». «Ты правда не уйдёшь?» «У нас же Связь, малыш Ги, от такой просто так не отказываются». — Ты слушаешь меня? Два удара пальцем по корпусу лежащего рядом телефона дают сигнал Уёну продолжить: — Тётушка мне вновь звонит, говорит, ты ей отвечаешь одним-двумя словами, а она беспокоится, и дядюшка тоже, но он же виду не подаст… Когда Минги, счастливый, наконец рассказал ребятам о Шинче, они поддержали. Правда, Сонхва заметил, что слышал об этом парне совсем мало, надо бы больше узнать, но Минги попросил не лезть. Они, конечно, с самим Шинче потом виделись, вроде как друг другу понравились, но Юнхо обронил потом, что «я, конечно, всего лишь друг, но тысячу раз подумай, такое себе». Однако не прошло и месяца, как Шинче с Минги инициировали кровную Связь — в храме, как и положено. Они тогда никого не пригласили, даже родителям не сказали. Больше всех грустил Юнхо. Не обижался, даже поддерживал, но Минги замечал в его глазах тоску. И приходилось убеждать, что они так и будут вместе, лучшие друзья же, таких не бросают! Но Юнхо как будто не верил, пусть и говорил обратное. Они с пелёнок были вместе, даже первый поцелуй — долгий, взрослый, с лучшим другом детства на дне рождения Минги, когда тому исполнилось пятнадцать. Юнхо тогда смеялся, что у них губы на манду похожи, а сам не отлипал, и родители тогда посмеялись, что вот и появилась парочка. Интересно, у них бы получилось в любовь? Юнхо сейчас на другом конце страны, у него престижная работа, а у Минги последний курс… был бы… Пальцы тянутся к едва зажившему шраму на шее. Ногти впиваются — с нажимом, чтобы разодрать, отскрести дурацкую наивность, чтобы вместе с кровью… — Джуни боится, что ты причинишь себе вред, а я надеюсь, что ты мальчик взрослый, клопов в голове своей потравил, и они сдохли. Так же? Ладонь зажимает рот, пытаясь подавить беззвучный крик. Сейчас, скоро пройдёт, нахлынуло — и отпустит, просто надо перетерпеть. Горло перетягивает — туго-туго, вдоха не сделать, перед глазами мелкая россыпь бесконечных искорок, а внутри — чёрная дыра. Всего лишь последствия разрушенной Связи. Может, потому, что Минги отдавал всего себя, ему и досталось столько, а Шинче не забрал ничего?.. После разрыва так много напоминало о Шинче — и мягкие игрушки, которые тот дарил, и тысячи написанных строк о любви и Связи в ярких блокнотах и тетрадях, и пестроцветье, которое теперь выжигало изнутри. Поэтому Минги удалил краски из своей маленькой никчёмной жизни, разукрасив квартиру белым с едва заметными оттенками. И даже попросил Джуна осветлить ему волосы, даже сжечь — какая разница? И пол, на котором сейчас валяется, тоже белый с едва заметной серостью, и сам Минги — выпитый, бескрасочный. Как моль… «Символ смерти и новой жизни», — как-то сказал Хонджун. Поэтично. Глупо. И хочется в новое, а о прошлом забыть, избавиться, как Шинче избавился от Связи. Белые стены, белый потолок, бесконечно белое — как палата. Идеально заправленная постель — разглаживать складки как медитация. Шторы, через которые пробивается свет, что не может ни согреть, ни дать надежду на что-то. Всего лишь физика, в которой Минги не шарит. Всего лишь тени на стенах, всего лишь тишина. И пустота. И облака на небе, которые обязательно напитаются темнотой и прольются дождём. Для того же и существуют облака? Чтобы плакать, составляя компанию таким, как Минги. Только от их слёз есть толк, а его даже облегчения не приносят. — В общем, жди, мы к тебе забежим. Знаешь, в кино сейчас такой фильм крутят, его только на большом смотреть, не на ноуте, да и ноут у тебя такое себе! Так что вытащим тебя из четырёх твоих стен… Первое время после разрыва в его квартире тусовались по очереди Уён с Хонджуном, Сонхва с Саном, Ёсан, с которым изредка приходил и Чонхо. Они говорили, что просто составляют компанию, но Минги же не маленький, он же понимал, почему они здесь. И почему плакала мама, и почему от него неделями прятали ножи… Не было только Юнхо, но тот и не знал. Не знал, почему Минги перестал звонить и общаться голосовыми, уйдя в переписки. Не знал, что Шинче так, как будто это обычная ниточка, разорвал, казалось бы, крепкую Связь. Не знал, ничего не знал, потому что Минги запретил: потом когда-нибудь, когда хоть немного пройдёт. У кого-то же должно быть хорошо, так почему бы не у Юнхо? — Эй, ты же там живой ещё, а? Не сразу, но отпускает. Два удара дрожащим пальцем — один по корпусу, второй мимо, лишь царапнув. Но Уёну хватает, он вряд ли замечает. И это хорошо. — Это хорошо, — Уён словно повторяет его мысли. — И это… знаю, ты меня прибьёшь, но я совершил кое-что. Уён замолкает. Минги ждёт, и каждое мгновение ожидания — нарастанием пульса. Палец бьёт один раз, требуя от Уёна продолжения. Что этот засранец сделал? — Сейчас к тебе придут, ты только это… ну… Увидишь, в общем. Не паникуй только… Минги вздрагивает, слыша, как поворачивается ключ в замке. Это Хонджун? Сан? Ёсан? Сам Уён? Мысли одна за другой — хаотичным калейдоскопом, ломкие, царапающие гранями. Взгляд мажет по пальцам — крови нет, никто ничего не скажет, — и замирает на остановившемся в дверях его комнаты. Юнхо так легко вписывается в этот мир в своём белом костюме, что становится тошно. Наверное, сразу с работы, на самом деле его Юнхо одевается более свободно, он… он здесь… — Минги? Эти полгода Минги общается сообщениями, текстом на экране и жестами — уже привычка. Потому трясущиеся пальцы нашаривают телефон, пока глаза неотрывно глядят на остановившегося на пороге комнаты. Минги пытается написать, но промахивается по нужным буквам — даже когда смотрит в телефон. Рукавом кофты пытается стереть слёзы, но они не прекращаются, и очередное слово становится нагромождением бессмысленности. Совсем как его жизнь. И тут же телефон летит в стену, беззвучные рыдания переполняют, а Юнхо подрывается с места, падая перед ним на колени. Как же надоело, просто забудьте, просто оставьте умирать, всё равно… когда же станет всё равно? — Юно, — выдохом тишины. Прохлада ладоней на спине, тепло от прижавшего его тела. Безмолвие криков в стерильности стен. И голос Юнхо — надрывный, звонкий, такой близкий. — Ты должен был сказать мне раньше, я бы… Я всё за тебя отдам, я новую Связь с тобой создам, если ты захочешь. Я… я так боюсь за тебя, — совсем тихо. — Прости, что не знал. «Белый на самом деле пёстрый цвет, — обронит потом Хонджун, когда впервые за последние годы соберутся все восемь, — и это тоже символ. Чего? У меня не спрашивай, я не философ, сам придумай. Спроси у Юнхо, может, он знает ответ». «Нашей с тобой новой жизни», — ответит Юнхо. И Минги попробует ему поверить.