Сполох во тьме

У ночи холодный привкус лунных цветов, запах мокрой земли, а на ощупь она как шероховатый камень надгробной плиты. Не остров, не дом — одна большая могила, темная и холодная. Наверное, единственное человечное место здесь — маяк. Потому что его свет связывают с надеждой, верой в спасение. Флинс поднимает фонарь в руке и смотрит вверх, туда, откуда разливается яркое сияние. Смотрит с мыслью, что спустя бесконечные годы, кажется, нашел место, которое подходит ему идеально. И речь не только о Кладбище ночи — даже при дворе в Снежной он ощущал себя более одиноко, нежели сейчас. Люди удивительные. Во тьме их тепло греет и спасает от промозглого холода пустоты, пусть даже на время, дарит смысл. И с людьми Флинс совсем другой, нежели с созданиями ночи. Вот и сейчас он слышит шаги, ощущает чужое присутствие, четко понимая, что человеческого в нем так же мало, как света в тумане. Флинс молча смотрит на фонарь в руке. Неприятностей в последнее время в самом деле прибавилось. Его тут же окатывает знакомой аурой Бездны. — Ты умрешь. Ты познаешь такие страдания, о каких и не ведал. Твое сознание рассыплется тысячами осколков боли, твое тело разорвет в клочья… Звучит это хрипло и знакомо, и Флинс поворачивает голову, всматриваясь в густые клочья тумана. Уже очевидно, кто заглянул к нему в гости. Здесь есть, чего пугаться, он всегда это помнит и смотрит со смесью настороженности и любопытства. Туман медленно рассеивается. Сам воздух перед Грешником словно тяжелеет, отравляя все пространство вокруг до боли знакомым сиянием Бездны. Он чудовищно огромен, все его существо пронизано низменным, чуждым Тейвату голодом. Медленно, но Флинс отступает, делает шаг назад, но тут же себя сдерживает. — А ты приходишь ко мне снова и снова и даже не пытаешься договориться. Это отчаяние или упрямство? Вспышка фиолетовой молнии озаряет лицо, оно, верно, должно выглядеть жутко. Но во взгляде Флинс еще ни разу не видел к себе искренней ненависти или приписываемой ему звериной ярости. Возможно, поэтому он позволяет Рери приходить и терпит то, что может грозить опасностью. Тут никого больше нет, одни призраки. Им уже не навредить. — Ты сам прекрасно знаешь, почему я здесь, — следует ответ. И он наконец звучит как угроза. — Чем сильнее ты тянешь, тем легче мне осквернить тебя. Сколько еще ты выдержишь, светоносец? Этим вопросом Флинс уже задавался. Но сейчас его больше волнует другое. — Скажи лучше, что ты готов отдать в обмен на то, что тебе нужно. Разве ты пришел не ради этого? Сегодня, как и в прошлый раз. Тогда он просто угрожающе молчал. А до этого — обещал утопить в скверне. Во время прошлой стычки, когда Флинс обнаружил его сам, было то же самое — угрозы, жадно протянутая рука и ненасытность во взгляде. Но ничего дурного не случилось до сих пор. Фонарь его был достаточно надежной охраной, как и то, что в нем хранилось. — Ты считаешь, что мне нужно тебе что-то предлагать? — тихий смех, издаваемый перебинтованными губами, звучит почти вкрадчиво. Он сам — квинтэссенция скверны. Растекающийся яд, отравляющий воздух, землю и мысли. С каждым визитом от него словно остается что-то такое, что не выбросить и от чего не избавиться. Это ощущение незнакомо даже такому древнему созданию, как Флинс, потому что исходит не совсем от того, кто пожаловал на Кладбище ночи. Он сам его испытывает. Если подумать, не так сложно найти способ, как избегать встреч с Грешником и как запретить ему здесь показываться. Но Флинс несколько раз искал Рери сам. И потому оба знают, что ему это не надо. Какой бы на самом деле ни была причина. По крайней мере, пока он не вредит другим, а проявляет интерес исключительно к Флинсу. — Я думаю, раз ты не уничтожил меня до сих пор, ты это уже и не сделаешь, и потому это просто бахвальство, — заявляет он. Рери движется быстро, как дуновение ветра, разбивающего стену тумана. Перед тем, как его руки касаются плеч Флинса, по спине пробегают мурашки. — У тебя есть то, что мне нужно. Верни мне мое сердце, или же я вскрою твою грудь, чтобы забрать твое, — ледяной шепот холодит кончики ушей. Но он никогда всерьез не вредит. Флинс понимает причину, и она сверкает для него во тьме так же ярко, как маяк, как надежда для тех людей, чью участь он пытается облегчить. Флинсу нет дела до его ненависти, как нет причин ненавидеть его самого. Но чувство, вынуждающее его манить к себе саму тьму в ночи, имеет мало общего с тем, что он готов показывать людям. Разжегшее душу любопытство такое же ценное, как возможность ощутить себя живым. Ведь испытывает его Флинс не так часто. — Если и впрямь намерен от меня чего-то добиться, исполни мое желание, — негромко обращается к нему Флинс. Ладони на его плечах сжимаются, дыхание Бездны становится ощутимым как никогда. Но существо, пришедшее за его жизнью, так ему и не вредит. Да и молчание между ними особенное. Каждая секунда его наполняет уверенностью, что все завершится благополучно. Флинс все же оборачивается, чтобы заглянуть в лицо. В это внимательное, по-своему жуткое лицо, почти полностью скрытое под бинтами. Его глаз, горящий пламенем скверны, заставляет мысленно съежиться. И все же от него веет совсем не ненавистью и даже не жаждой поглотить. И уж, конечно, это не капитуляция. Флинс наблюдает интерес, каким бы он ни был. Наблюдает и не слишком верит, ведь существо перед ним утверждало, что ему плевать на все, кроме мести. Какую историю он скрывает, сколько раз разбивалось сердце, хранимое в лампе Светоносца, раз теперь в нем столько яда? — Чего ты хочешь? — звучит холодное и вкрадчивое. На губах появляется легкая, едва заметная улыбка. Флинс уже не помнит, когда так искренне улыбался в последний раз. — Для начала ответь, насколько хорошо ты можешь замаскировать свою скверну? Теперь, когда ты обладаешь человеческим телом. Его очень внимательно буравят взглядом. Соврет? Откажется отвечать? Передумает и решит сражаться — что? Его непредсказуемость — одно из его главных преимуществ. А для Флинса главной должна стать способность обеспечить чужую безопасность. Это о себе он сможет позаботиться, но забывать, что связь с воплощением Дикой Охоты может грозить бедой, было бы непозволительной наивностью. — Это не ответ, хранитель. — В самом деле. Но я еще не придумал, чего у тебя попросить. Возможно, решение приму спонтанно. Если ты сможешь прийти на мой зов, этого будет достаточно. Флинс не сопротивляется, когда грубая ладонь касается его подбородка, приподнимает его, вынуждая заглянуть в глаза. Что это, проверка храбрости? Оценка того, как далеко можно зайти? Флинс выдерживает, все же боли и неудобств ему не причиняют, и Рери роняет руку. — Я пойду на сделку с тобой. Но смотри, не пожалей, когда твой свет начнет меркнуть. Пустой угрозу Флинс не считает, но ее недостаточно, чтобы заставить его передумать. И он медленно кивает. — Сделка, хорошо. Но на моих условиях. *** Он остается на Кладбище ночи в качестве временного гостя. Удивительно, как нелепо и как уместно он выглядит на этом островке покоя, тишины и благословенной тьмы. Вся ярость его словно выцвела и уступила место застоявшейся язвительности. Острые замечания, которые он изредка высказывает, наводят на мысль о том, что некогда он был ученым или философом, и это снова вынуждает задуматься о его причинах. Но приближаться к Рери смысла никакого нет, и Флинс лишь изредка допускает подобные мысли. “Но теперь он хотя бы безопасен, а у остальных есть время подготовиться и получше изучить его историю, чтобы понять, как ему противостоять”, — мысленно убеждает себя Флинс. Рери ему не мешает. Он и показывается редко, лишь раз или два за пару дней возникает огромной одинокой тенью, и они разговаривают. Короткие беседы, на которые, оказывается, он вполне способен, и которые не отравлены чужой ненавистью, однако все равно сдобрены меткой язвительностью. Очевидно, друзьями им не стать, но хотя бы сосуществовать рядом оказалось возможным. Когда Флинсу приходится покидать маяк, ничто не говорит о том, что на острове, кроме него, кто-то есть. И когда Кладбище ночи принимает редких гостей, Рери также исчезает. Но Флинс все равно его чувствует. Слабое дуновение ледяного ветра, длинная тень за углом, едва заметный ядовито-фиолетовый туман над могилами. Светоносцы ничего не замечают. Может быть, наличие гостей заметил бы Путешественник. Или Варка. Но они давно не навещали Флинса, и, пожалуй, это к лучшему. Кто-то из старших членов отряда приходит принести новости. Это уже немолодой закаленный в боях и высушенный отчаянием и холодным ветром человек, строгий и верный долгу. На такого можно положиться, он отдал всю свою жизнь служению свету ради покоя других. Каждый раз, когда на острове оказывается кто-то из товарищей-ратников, Флинс напрягается, но ни разу еще не произошло ничего дурного. Так и в этот раз они прогуливаются по территории у маяка, навещают могилы ушедших товарищей, а потом тихо переговариваются, опустившись на лавку в обжитой части острова. — Очагов Дикой Охоты в последнее время не так много, но когда они вспыхивают, приходится направлять туда все силы, — рассказывает ему гость, — не так сложно подавить их, куда сложнее угадать, где искать опасность. Будь людей чуть больше, мы бы справлялись лучше. Флинс согласно кивает. Как правило, жители страдают из-за того, что очередной очаг не обнаруживается вовремя, потому так важно прочесывать окрестности. Долг выполнен, если удалось устранить опасность до того, как кто-то попал в лапы чудовищ Бездны. Поэтому старый светоносец тут — напомнить Флинсу о его обязанностях. Он ими не пренебрегал, но толику вины все равно ощущает. Если что-то пообещал — следует выполнять, не оставляя пустых надежд другим. Возможно, из-за нового временного жителя Кладбища ночи он несколько размяк, уходил и сражался реже. Но мысль о том, что однажды на острове могут обнаружить Лунного мстителя, не давала ему покоя, и Флинс спешно возвращался, едва завершал бой. И вот во что все вылилось — к нему подослали старого служителя. — Помни о клятве, — как бы между прочим напоминает ему тот, словно расслышав мысли и желая их подтвердить. И ветер сдувает с его макушки капюшон. Волосы давно побелели — этот человек отдал долгу всю свою жизнь. Достойно уважения, почести и примера, думает Флинс. — Я не забывал о ней никогда, — тихо отвечает он. Соленый ветер уносит слова вдаль — кажется, светоносец их не расслышал. Когда он уходит, Флинс еще несколько минут задумчиво смотрит вслед. Мысли делаются печально-тревожными. Если бездействие стало слишком заметным, это точно лишнее. Это нужно исправить как можно скорее. Сейчас ему ничем не следует выделяться. И Флинс молча собирается. Фонарь сегодня горит особенно ярко. Только теперь из ночи отделяется знакомая высокая фигура. Он приближается и застывает за плечами мрачной холодной тенью. По коже против воли пробегают мурашки — к ним он тоже почти привык. — Заигрался, хранитель? Флинс хмурится. Иногда меткость Рери неприятно колет, и приходится воспринимать ее как побочный эффект. Он разворачивается, смотрит в скрытое бинтами лицо, и пожимает плечами. — Я и не думал играть. Но Рери не отстает. Он подходит ближе, так, что побелевшие, как рыбьи кости, волосы едва касаются плеча. То, как легко он нарушает личное пространство, поражает до сих пор. Сначала Флинс отшатывался, но теперь лишь лениво отодвигается. — Неужели наконец разглядел, в какую ловушку завели тебя твои попытки поработить то, что тебе неподвластно? — звучит хрипловатый голос. Флинс качает головой, уже, скорее, по привычке. Он продолжает сбор вещей для охоты, лишь изредка отвлекаясь на того, кто явно задался целью ему помешать. — Во-первых, не вижу никаких ловушек. Во-вторых, ты снова придумываешь что-то, опираясь на свою логику. Ты видишь зло в каждом, вот чем ты разительно отличаешься от них всех, — следует неторопливый и уверенный ответ. Рери усмехается и вдруг хватает его волосы. Впрочем, хватает — слишком грубое слово. Он лишь собирает их руками, пропускает между пальцев отдельные пряди и начинает заплетать косу. Флинс лишь на миг замирает, а потом позволяет, изучать активности этого чудища ему действительно интересно. А мысль, посетившая его сейчас, оставляет толику недоумения. Неужели инициировать физический контакт ему — Грешнику — нравится? Или это попытка продемонстрировать свою власть? — В тебе нет зла, — возражает ему Рери, — лишь глубокая печаль, пустота и холод. Это не зло. Его пальцы все еще перебирают волосы, и на удивление это приятно. По спине снова бегут мурашки, но теперь они другого характера, и Флинс думает, что это сейчас лишнее. И все же ощущения запоминает — возможно, пригодится впредь. — Ты не знаешь меня так хорошо, как знаю себя я сам, — Флинс отодвигается, чтобы взять в руки фонарь, и недоплетенная коса выскальзывает из рук Рери. — Даже свет может слепить и причинять боль, а благостное тепло — усиливать гниль. Так обычно он и поступает — извращает что угодно, мрак вытягивает выгодным боком, а свет в его глазах становится орудием пытки. Действительно ли он видит все так? — Оставайся здесь, — уже по привычке велит Флинс. — А если захочу тебя сопровождать? Это даже звучит нелепо — Грешник, помогающий в Дикой Охоте, и потому Флинс отказывается отвечать. — Ты стал слишком беспечным, — бросает ему на прощание Рери перед тем, как исчезнуть. Увы, с этим Флинс склонен согласиться. И он ничего не может поделать с ощущением притаившегося зла. Такого. которое пусть и застыло, но лишь для того, чтобы выпрыгнуть из тьмы в самый опасный момент. Принесет ли это проблемы? Пока в руках цел фонарь светоносца, все будет в порядке, уверен Флинс. Однако во время охоты мысли его были не о чудищах, которых он истреблял, а об одном конкретном чудовище, которое так умело прижилось на острове, застыв между человеческой личиной и сущностью монстра Бездны. Им удалось найти общий язык, но расплата за это еще последует. Флинс надеется, что платить в этом безумии придется не ему. Время снова становится беглым, его почти не видно. Сколько там проходит? День, два, пять, десять… пожалуй, на двух неделях стоило бы остановиться. Но желание все еще не было придумано. А вот Рери, похоже, начинал терять терпение, хоть все еще выполнял то, что от него требовалось. Пока спустя еще несколько дней Флинс не получает послание от Лаумы и не принимает решение снова покинуть остров. *** Дети Морозной Луны — храбрый народ. Особых почестей заслуживает их предводительница. Впрочем, эти почести ей совсем не нужны, кажется, она и вовсе от них устала, но лицо все равно держит прекрасно. Даже в том, как она смотрит или складывает на коленях руки, достоинства столько, что можно брать на референс для статуи. Флинс выслушивает рассказ Лаумы молча, только кивает изредка и подпирает рукой подбородок. За стойкой бара они привлекают слишком много внимания. Флинса здесь знают, а Лауму и вовсе трудно не заметить — ее рога перламутрово серебрятся в свете ламп и приковывают внимание не хуже, чем мерцающий в ночи фонарь. Сюда подошли уже несколько мужчин, и все высказали готовность сражаться, защищать и побеждать. Конечно, они благодарны сильной и храброй лунной жрице, совсем недавно выступившей в пользу всех жителей Нашгорода. А еще впечатлены ее грацией, красотой и обаянием. Да и Нефер тоже постаралась — оставаясь равнодушной рядом с самой Лаумой, она, однако, высказывалась о ней крайне тепло и с очевидным подтекстом, давая понять, как многим ей обязаны нашгородцы. А сейчас Лаума открыто просила о помощи. Она удрученно рассказала о странном происшествии, из-за которого на севере острова Хийси активизировалась Дикая Охота. Что на самом деле там случилось, она не знает, но полагает, что кто-то намеренно привлекает внимание монстров. Вот только зачем? Дикая Охота никому не способна принести радость или выгоду. — Светоносцы последуют на остров и осмотрят его, — обещает ей Флинс, в ответ на что получает благодарную улыбку. Ему все труднее делать вид, что он не замечает взгляд. С человеческим телом Рери умело делает время своим оружием. Оно позволяет учиться, маскироваться, подавлять лишнее. И стоит признать, выглядит это чудище теперь вполне по-человечески. Разве что… слишком высок? Или взгляд чересчур кровожаден? Впрочем, Флинс, скорее, использовал бы другое определение — слишком ненасытен. Словно истосковался по самой возможности существовать во плоти. И вряд ли он сам осознает, какое впечатление производит. Своим условием Флинс действительно вложил в руку Рери грозное оружие, но его острие было направлено как на всех его врагов, так и на него самого. Ведь все еще давало возможность изучить, подготовиться, сделать выводы. Они встречаются взглядом, и приходится тут же его отвести, чтобы никто не проследил, куда это так пристально всматривается бравый ратник, вызвавшийся помочь прекрасной лунной жрице. Никто вообще не должен узнать о Рери, никому даже не должно прийти в голову о нем задуматься. Собственные игры и опасность для других — совершенно разные вещи, и в безответственном отношении к защите чужих жизней Флинса точно нельзя укорить. И все же он замечает, как под бинтами, которые Рери так и не снимает, мелькает отголосок улыбки. И это вызывает тревогу. Что он там задумал, слушая о планах Флинса? *** В опасное место они приходят вместе. Флинс отправляется сразу же, и тень без сомнений следует за ним, хотя его о том и не просили. Но и приказывать оставаться только на острове он не может. Морские воды пахнут холодной свежестью. Не так, как на Кладбище ночи — там в каждой капле стынет затянувшееся ожидание света, а тут лунного мерцания вдоволь. Посеребренная дорожка ползет с водной глади на берег, рассыпаясь диковинными жемчужными цветами. Прекрасные дети Морозной луны выбрали для себя красивейший край и что же странного в том, что отдавать его они не готовы. Тем более Дикой Охоте. И Рери, идущий рядом, смотрится неуместно и странно. Как будто затаившаяся тревога, опасность, которую Флинс тщетно пытается избежать. — Здесь я в твоей компании не нуждаюсь, — со вздохом признает он. И, конечно, на это никак не реагируют. Кажется, что Рери вовсе его не слушает, действуя только согласно каким-то собственным правилам. — Но стерпишь ее, — все же отзывается он. Между ними сложились крайне сложные и специфичные отношения, при которых Флинс старался не приближаться слишком сильно, но и не отдалять от себя по возможности. Это то, что важно и полезно для общего дела, а еще интересно для себя. С каждой новой встречей он убеждался в этом лишь сильнее. И все же ему трудно понять, как относиться к Рери, как вообще его воспринимать теперь. Как врага уже не выходит. Как друга — никогда не получится. В нем слишком много скверны. Как вынужденного союзника — тоже не подойдет. Они никогда не станут таковыми. Сейчас Флинсу кажется, что оба слишком увлеклись и позволили себе больше, чем собирались. Но, конечно, он может говорить лишь за себя. Пока что Рери не принес никаких проблем, этого достаточно, чтобы продолжать, даже если это приведет к усилению напряжения. — Раз уж ты тут, — Флинс вздыхает и подхватывает фонарь повыше, освещая холодным сиянием побережье, — поработаешь вместе со мной. Вынуждать Грешника оказывать помощь в борьбе против Дикой Охоты… Флинс доволен таким абсурдом. И все же он невольно вздрагивает, поймав на себя долгий пристальный взгляд. Если хорошенько всмотреться в перебинтованное лицо, становится понятно, что человечного в нем еще меньше, чем в самом Флинсе. Оба застыли в кромешной тьме, но какое дело до нее, если уметь вовремя зажигать огонь и не дать другим заблудиться? Они медленно бредут по побережью, мимо неровных валунов, мимо причудливых огрызков скал. Носком ботинка Флинс ворошит ракушки, заглядывает под каждую корягу, осматривает крупные камни. За неполные пару часов им попались уже три очага Дикой Охоты, и Флинс снова и снова сжимает копье в руке, поднимает повыше лампу и дает бой. Но это странно. Лаума была права — какое-то нашествие, и у него не могло не быть причины. — Ты уже что-то понял, — замечает его спутник. — О Дикой Охоте? Да, но совсем немного. — Не принижай себя. В этом случае правда очевидна. Ты или не желаешь ее видеть, или по какой-то причине не хочешь ее показывать мне. Ты — не тот, кто тешится самообманом. Уголки губ Флинса едва заметно приподнимаются. Это и правда забавно. Он явно поспешил в своих выводах. Они с Рери сейчас — действительно союзники, хоть и временные. Эта мысль его забавляет. В общем-то, никакого плана у Флинса нет, он импровизирует на месте. Для начала — уничтожить всю опасность, с этим справиться легче всего. Закаленное тело и умения вести бой делают его грозным противником Дикой Охоты. Тем забавнее, что ее источник, непричастный и остывший, стоит за спиной, не помогая, но и не мешая. И тогда, после очередного боя, Флинс поворачивает голову и смотрит прямо в лицо. Он тщетно пытается понять, каково Рери — что он думает, играя навязанную ему роль? И наталкивается на холодный взгляд. Он не стал мягче, в нем не затухла жажда мести. Не изменилось ничего, кроме оболочки. И не изменится — нет ни причин, ни способа. Но Флинс мысленно восхищается его упорством. Хорошо, когда внутри горит огонь, когда что-то поддерживает в настоящем. Чуждый времени и людям, заблудившийся между Лун, создание ночи, преступно влекомое светом. Это о каждом из них, разве нет? Словно во сне, Флинс наблюдает, как Рери резко разворачивается, как ветер треплет серебристые волосы и задувает под закрытый плащ, скрывающий пока что не совершенное человеческое тело. Куда он направляется? Ответ становится понятным уже спустя пару минут. — Ты искал это, — он сразу же указывает пальцем на алую ракушку на камне в воде, а потом тут же переводит взгляд на такую же, но под корягой в шаге от них. И на еще одну, крупнее, запутавшуюся в прибрежной тине. Это похоже на испытание, но его суть пока остается непонятной. Флинс неопределенно фыркает и осматривает находки. Берет одну ракушку в руки, поднимается, потирает пальцем. На вид — совсем обычная, холодная и твердая. Но от нее исходит едва ощутимое сияние знакомой энергии. И в нем что-то не так. — Это… — Флинс опускает ракушку обратно и подносит к ней зажженный фонарь. И ракушка словно вспыхивает фиолетовым огнем. Так вот почему так много Дикой Охоты… вот откуда эти враждебные полчища. Разумеется, такое не могло случиться само по себе. — Извращенная, изуродованная сила куувяки их привлекала. Что же стало причиной ее появления? — бормочет Флинс, осматривая ракушку. — Почему здесь? Тут же довольно мирно и тихо. — Там, где живут люди, мирно и тихо не будет никогда. Неужто мне тебе это рассказывать, хранитель? Он намеренно избегает имен, а может, считает их слишком большой привилегией. Флинс снова косится на Рери, а потом подхватывает одну из ракушек. В этот раз он рассматривает ее дольше и основательнее. — Это остаточная куувяки после какого-то ритуала, — наконец признает он. Теперь во взгляде явно читается осуждение. — Наконец дошло? Только сейчас? Флинс хмурится, но пока в самом деле ничего не понимает. Тут живут дети Морозной луны. Так неужели кто-то из них… — Все-таки нужна моя помощь? — следует уточнение. Такой соблазн согласиться, но не хочется завершать все сейчас. Да и это неправильно. Флинс косится на него, отмечает странный блеск в фиолетовом огне единственного видимого глаза и качает головой. — Обойдусь. Догадки у него уже есть, ну а раз обещал помочь, не стоило рассчитывать на чужую помощь. Тем более на помощь Лунного мстителя. В поселение детей Морозной Луны он приходит к вечеру. Лаумы здесь нет, ушла по делам, но его встречают с почетом и настороженностью, как это обычно бывает со светоносцами. Здесь красиво, мирно и спокойно — по крайней мере, на первый взгляд. Искать что-то непонятное трудно, но когда ты светоносец, то уж точно не впервые. А иногда достаточно просто наблюдать. Когда ошибка уже совершена, людям свойственно всяко оберегать ее от возможности быть раскрытой. Сколько же новых глупостей можно в такой спешке натворить… Он только задает пару вопросов, заглядывая в лица ненароком. Кто-то испуган, кому-то интересно. Кто-то прячется за стенами. Две женщины явно напрягаются и перешептываются о своем, а потом одна торопливо срывается с места. Незаметно за ней следовать не так уж и сложно. Как и понять, что означают спешно выброшенный мусор, слишком странно выглядящий, чтобы не обратить на него внимание. В одном Рери был прав — люди всегда будут несовершенными созданиями, влекомыми любым соблазном. В этом нет ничего дурного, но это позволяет легко их использовать, играя чужими страхами, надеждами и желаниями. Одна из местных жительниц провела ритуал, которого тут не должно было быть. Она же, осознав свою вину, теперь и пыталась скрыть следы случившегося. Ее выдавали суетливые действия и страх в глазах. Это Флинс уже понял. Но он все еще гадает, зачем ей было идти на подобное. И он растерянно смотрит на испуганную, но упрямо молчащую жительницу, у которой, на первый взгляд, не могло быть ничего общего с Дикой Охотой. Тогда зачем же ей ритуал, усиливающий скверну из Бездны? — Все еще не нуждаешься в моей помощи? — раздается прямо за спиной, и Флинс недовольно на него косится. Не хочется верить в худшее, не хочется вообще ему верить. — Если уже что-то понял, я тебя слушаю. И ответ, конечно, ожидаемый. — Зачем мне помогать тебе? Это твое условие для обмена? Он ни на миг не упускает возможность получить свое. Потому, вероятно, и следует за Флинсом — вдруг не сдержится и попросит о помощи. В красивых старинных легендах точно так же же демоны и прочая нечисть соблазняли людей и обрекали на погибель. Вот только Флинс — совсем не обычный человек. — Обойдусь. — И что ты сделаешь? Отвечать Флинс не спешит. Он пока сам размышляет. Меж тем к ним подходят и другие. Две девицы помоложе, обе обеспокоены, всматриваются в его лицо. — Господин ратник? Все ли хорошо? — Да. Все уже хорошо. Он, конечно, не говорит правду, но она им и не нужна. Лишь бы снова ощутили покой, расслабились и могли говорить. Ведь что-то подсказывает — они здесь не просто так. — Наша мать, видимо, сильно испугалась... я решила, что она слишком переживает, — наконец признается одна. — Значит, это ваша мать? Обе девушки кивают, а Флинс, как утопающий, хватается за единственную существующую соломинку. — Давайте побеседуем, — предлагает он. Девушки сомневаются. Смотрят друг на друга и будто бы не хотят ничего говорить. Чего боятся? Может быть, не привыкли общаться с кем-то вне своей общины, эту роль обычно берет на себя Лаума. Именно поэтому Флинс настаивает. Девушки все же соглашаются, но сперва уточняют: — А кто это с вами? Он тоже из светоносцев? — Это ваш друг? — уточняет вторая девушка. Звучит так нелепо, что почти смешно. Но Флинс не позволяет себе даже легкой полуулыбки. Вполне себе святотатство по отношению к тем, кто вкладывал силы в борьбу с Дикой Охотой — всех его товарищей, кого давно уже нет в живых. Флинс немного медлит перед тем, как качнуть головой. — Просто мой знакомый. Он мне сейчас помогает. Девушку такое объяснение устраивает, а его самого — нет. И потому Флинс спешит поскорее сменить тему. Все равно Рери с собой он брать не намерен. Их разговор не длится долго. Всего несколько вопросов хватает, чтобы сделать верный вывод. Кто-то сперва запугал, потом надоумил. То есть, обманул, обвел вокруг пальца и сделал своим инструментом. Кто-то дал и нужную информацию, и инструменты. Откуда обычной женщине из детей Морозной луны взять оскверненные Бездной останки? Где бы ей добыть нужные слова? Не стоило забывать о том, с кем имеет дело, не стоило заигрываться там, где хотя бы косвенно речь шла о чужой безопасности. Флинс уже корит себя, но вовремя останавливается. Так ничем не помочь, достаточно не повторять ошибок. А источник опасности он уже ликвидировал. *** Рери нет рядом, когда Флинс возвращается на остров. Кажется, он и вовсе куда-то исчез. Сияние фонаря мерное, но его ядовитые фиолетовые искры напоминают о том, как опасно заблуждаться и заигрываться. “Никто не пострадал, уже хорошо, — думает он, прохаживаясь меж древних могил. Они давно стали для него лучшими друзьями — молчаливые, холодные, но наполненные смыслом и памятью. — Но он и не хотел никому вредить. Разве что мне”. Теперь ему мерещится укор в том, как неровно возвышается над землей один из могильных камней. Нелепо ощущать свою вину перед давно ушедшими. — Я не подведу вас больше, — произносит он как-то слишком грустно. И слышит позади смешок. Сейчас само существование Грешника уже не ощущается сплошным ядовитым потоком скверны из глубин Бездны. Он заиимел тело, а это, в свою очередь, позволяет контролировать энергию. Но его приближение теперь распознать сложнее. Флинс думал, что привык, но теперь осознает, что раньше Рери и не пытался скрываться. Он позволял увидеть свое присутствие, напоминал о себе крошечными деталями, которые нетрудно разглядеть, если знать, что искать. Вот так, вполоборота, с хмурым лицом, Флинс смотрит в лицо подкравшегося Рери, и думает о том, что пора завершать их историю. Держать под контролем такую силу становится сложно, оружие медленно поворачивается в другую сторону, и лучше его отпустить. Уничтожить, поправляет себя Флинс. Но этого сделать он уже не сможет — по крайней мере, сейчас. Он слишком хорошо ощущает силу того, кто уже почти полностью восстановился. — Испуган? — смешок от Рери звучит довольно неприятно, словно смеются сейчас над его неловкостью, доверчивостью и наивностью. — С чего бы? — Флинс косится на него и думает, понимает ли он уже главное. Пусть Рери и считает себя победителем, ведь Флинс, по сути, отказался от его услуг и собирается завершить сотрудничество. Но отдавать сердце он не намерен. Это слишком опасно. Но пока это исчадие Бездны стоит и с интересом его рассматривает, будто видит впервые. Сложно понять, что у него на уме, но там вряд ли кровожадные планы. Он не выглядит враждебно. И Флинс решается. Пусть он и ведет себя слишком смело, берет на себя больше, чем следовало бы, пусть уже оступился и едва не стал причиной чужих страданий, урок он усвоил. Никакой свободы больше. Тьма должна оставаться во тьме. — На этом все. Я обойдусь без твоих ответов и помощи, — со вздохом заявляет Флинс. И сразу напрягается — тело уже готово к битве. А она наверняка последует — просто так Грешник не уйдет. Конечно, он прав. Рери и не думает уходить, хотя все верно расслышал. Из-под бинтов глухо звучит новая усмешка, она почти угрожающая. — Отлично, — следует отвратительно мягкий ответ. А потом Рери вдруг оказывается рядом, совсем близко, и Флинс успевает только отшатнуться, чтобы жадные пальцы не впились в его волосы. — Но сперва ты вернешь мне сердце, как мы и договаривались. — Нет, — тут же заявляет Флинс. — Нет? — в этом вопросе так много жути — голос вкрадчивый, затаившаяся угроза слишком очевидна. — Тебе нечего мне дать, — спокойно отзывается Флинс. — Зато тебе есть что. И я возьму, без сожалений и сомнений. Решайся. — Рискнешь навредить мне, зная, что у меня твое сердце? — Флинс беззастенчиво крутит перед носом своим козырем — по сути, тем единственным, что их связывает. — Ты недооцениваешь себя, — он снова надвигается — тьма во тьме, теперь отбросившая маску дружелюбия. Флинс уже догадывается, чем все завершится, и потому с ним копье. Он крепко сжимает его и медленно направляет в грудь Рери. Тот смотрит на оружие светоносца, будто не понимая, зачем он его вообще достал, и вдруг тьму прорывает тихим неожиданным звуком — смехом. У Рери он бархатистый, прохладный, будто бы чужой, вероятно, потому что хрипловатый и довольно низкий. Он смеется слишком лично, и оттого слушать его приятно. Флинс сглатывает комок в горле и думает, что, может быть, боем и не обойдется. Точнее, что никакого боя и вовсе не будет. — Кажется, это ты переоцениваешь меня, — Флинс качает головой, и только тут замечает, что уже отступил на пару шагов. И тут же становится стыдно. Он не собирался пятиться, а бой, каким бы он ни был, лучше принять с гордым лицом. Эти мысли улетучиваются, когда Рери протягивает руку. Флинс только сейчас думает о том, какая она крупная — а пальцы уже обвивают его запястье. — Что ты… Вторая рука бесцеремонно хватает за плечи, тянет, но Флинсу хватает изворотливости оттолкнуть его. Все-таки бой, думает он, но какой же странный — Рери наступает, двигается рвано и неестественно быстро, то дергает за руку, то тянет плащ, то норовит потянуть за волосы. Наверное, со стороны кажется, что они танцуют среди могил, в холодных клочьях тумана. Оба достаточно быстрые, но очевидно, что неравные. Флинсу не победить — вот и расплата. В какой-то момент Рери оказывается слишком близко, обхватывает поперек груди, и из нее тут же выбивает воздух. Зато ушей и шеи касаются чужие волосы, и от его близости бросает то в холод, то в жар. — Я же говорил — тебе есть, что мне дать. Ты сам виноват, что забрал мое сердце. Верни его, и тогда ничего не случится… наверное. Слова наконец обретают смысл и кусочки складываются, как частички чудовищной мозаики. Флинса на миг обжигает осознанием. В груди так громко ударяется, а к щекам приливает жар — всего лишь от того, что он вообще подумал о подобном. И когда Рери в следующий раз его хватает — бесцеремонно, за талию, впечатывая в себя так, что приходится упереться руками в твердую грудь — Флинс уже не может не замечать, как много в таких действиях личного и как очевидно Грешник посягает на его тело. Они так и замирают — объятие, похожее на схватку двух воинов, лицом к лицу, бедра, вжатые в бедра. — Ты не можешь мне навредить, — догадывается Флинс, почему-то удивленный тем, что тело — не ледяное, а вполне человеческое. — Ведь твое сердце у меня. В тебе просто все противится этому. — И ты потому не желаешь мне его возвращать? — а вот голос так и полыхает морозным ужасом Бездны. — Ожидаешь, что тебе все сойдет с рук? Я все еще могу сделать тебя своим — каково тебе будет отдаться тому, кого ненавидишь? Несмотря на всю серьезность и опасность ситуации, Флинс находит в себе силы усмехнуться. Потому что действительно удивлен. — Но я не испытываю к тебе ненависти. Теперь, кажется, удивлен Рери. Он внимательно всматривается, словно таким образом надеется различить ложь. А потом снова смеется, теперь уже тихо, едко, наслаждаясь моментом. — Так только лучше. Если ты получишь удовольствие, это будет даже забавно. К лицу снова приливает кровь, и Флинс понимает вдруг, что сопротивляться не станет. И то, чем с готовностью грозит ему Рери, он сам может воспринять как долгожданный опыт. Ведь никакого интереса к плотским утехам он давно уже не испытывал, а потому избегал их. Кроме того, никто и не проявлял желания заняться с ним подобным вместе. Вот только это чудовище уже активно лапает его тело. И не то, чтобы он стремился причинить боль… этого бы Флинс не позволил. Земля под ним холодная, сырая и неприятная, пробирает до костей. Как он на ней оказался, Флинс даже не понимает, только успевает подивиться и недовольно поморщиться. Они ведь все еще на кладбище, среди могил. — Не здесь, чудище. Если собираешься довести дело до конца, нужно перебраться в другое место. Он замирает, потому что руки, огромные, шероховатые и странно горячие, уже ведут по его груди, и одна ладонь застывает как раз там, где колотится неумирающее сердце. И внутри все замирает. Что он сам чувствует без сердца? Пустоту? Такому, как он, разве не будет только лучше? Флинс понимает вдруг, что любой связанный с Рери вопрос уже давно вызывает у него интерес — настолько, что он пренебрегает многим, в том числе важным. И Флинс не корит себя, потому что Рери сам по себе также важен. И сейчас собственное сердце колотится отнюдь не от страха, а от темной смеси запретного интереса, жажды прикоснуться к тому, что давно пытался изучить, к самому проклятому, с чем доводилось иметь дело. Это как будто понять то, в чем видишь смысл своего существования, но извращенный донельзя, неправильный, жуткий. И почему-то он не сомневается, что любопытство его полностью взаимно. Потому его за несколько секунд быстрым, нечеловечески сильным рывком переносят прочь из кладбища. Хлопает дверь маяка, и теперь над головой знакомый дощатый потолок. И Флинс вообще не удивлен. Но он не понимает Рери. Себя со своими странными желаниями и то понять проще. Все, связанное с Рери становится возможностью наполнить жизнь чем-то таким, что раньше казалось постыдным и неприемлемым. Пустота хороша лишь тогда, когда есть, на что ее менять. В его случае это долг и чувство благодарности. Но теперь под пальцами дрожит сама тьма, и ощущение ее близости и безопасности пьянит. Ничего не изменится за пределами этого острова, но тайна становится ближе, чем он мог себе представить. — Я могу видеть в этом наказание для тебя, хранитель маяка, — выговаривает Рери, пока тьма десятком крошечных рук выныривает из небытия, чтобы растащить одежду. — Воздаяние за твое своеволие. И то, оно слишком мягкое. Тебя следовало бы разорвать в клочья. Это так нелепо и неправильно, что Флинс даже не сопротивляется. Стянуть с него все довольно сложно, и он со вздохом помогает, чтобы ничего не порвалось. — Но твое сердце не позволяет тебе причинить мне вред, — договаривает он. Наверное, этим моментом обожания в чужих глазах можно наслаждаться? Но ему становится грустно. Рери склоняется над ним, его волосы падают Флинсу на щеку. — Ты не боишься. А еще ты сам тянешь руку в мою сторону, оставаясь моим врагом. Я не могу не ответить, раз уж восстановил свое тело. Понять Рери превратно действительно невозможно, руки его жадные, а взгляд полон острейшего сочетания вожделения и насмешки. Непривычно видеть его таким эмоциональным, когда привык к тихой желчной тени, живущей на острове пару относительно спокойных недель. — Ты мог предложить бой. Да что угодно… но ты выбрал непристойности. А теперь пытаешься убедить меня, что это моя инициатива, — пытается Флинс его укорить. Смотри, я ведь просто лежу, это ты меня лапаешь. Рери хмыкает и довольно грубо ласкает соски Флинса — рубашка уже распахнута, и его жадным рукам доступно все до пояса. Как итог — тело скручивает первой волной непривычного желания, и Флинс вздрагивает, напрягается, но от настойчивых пальцев не пытается укрыться. И хоть Рери действительно груб и останавливаться не собирается, боли он намеренно не причиняет. — Разговоры не спасут тебя. Дыхание учащается, Флинс откидывает голову, расправляет плечи, отдаваясь этой сомнительной ласке. Теперь крупные ладони мнут его грудь, твердую, но, оказывается, чувствительную. — А что спасет? — принимает он условия игры. — Ты правда считаешь, что я настолько глуп, что дам тебе возможность это понять? Главное, помни, ты пошел на это добровольно. И словно в насмешку над этими словами к Флинсу тянутся тонкие пурпурные руки, созданные энергией Бездны. Они трогают везде, беззастенчиво тянут ремень, освобождают от штанов, забираются по бедрам, по плоскому животу, груди, а потом хватают запястья. Флинс полулежит на лавке, кое-как умещаясь на ней вместе с Рери, но теперь его движения скованы. Руки стягивает над головой, и больше нельзя коснуться чужого тела или упереться ему в грудь, отчего Флинса накрывает неприятное ощущение беспомощности. Он ерзает, но его тут же прижимает обратно к лавке — Рери просто разводит ему ноги коленом, устраивается сверху и давит ладонями на плечи. Флинс откидывается на лопатки и выжидающе смотрит. И что дальше? Просто возьмет его? — В самом деле? Что-то не вижу добровольности, — смешок Флинса вынуждает Рери нахмуриться. Насколько он искренен? Осталось ли в нем вообще хоть что-то от того, каким он был когда-то? — У тебя хватает сил и смелости на шутки? Обнаженный и обездвиженный, Флинс может только смаковать противоречивые ощущения. Прикосновений очень много, Рери жадный, ладони его скользят по животу, снова мнут грудь и грубовато сжимают ягодицы, он словно пытается впитать его целиком этими касаниями. По коже бегут мурашки, и ощущать его тяжесть постыдно приятно. А когда Рери склоняется к его уху, и грудь вжимается в грудь, бинты задевают соски, внутри ярко вспыхивает, и с губ срывается что-то совсем непристойное. Кажется, Рери этим доволен. Его пальцы, не созданные для ласки, мягко массируют ему затылок, и это так невероятно хорошо, что внутри сладко тянет. — Я ведь уже решился, — звучит с укором. Флинс тяжело дышит, особенно когда его продолжают бесцеремонно трогать. Легкое касание затылка, нос, которым Рери проводит по скуле, щеке, звук чужого дыхания. Его близость — это уже не только что-то запретное, причудливое и не поддающееся объяснению, но и необходимое. Флинс не может касаться, но тянется, как может, как ему это доступно. Ни о какой нежности не идет и речи — Рери действует решительно и ненасытно. Сколько вдохов он делает, прижавшись носом к волосам Флинса? Зачем ему?.. А от того, насколько грубо он мнет бедра, хочется схватить его за волосы. Какие желания он сдерживает? Простые плотские движения так плохо вяжутся с его действиями и тем темным величием, которое нарисовал в своих мыслях Флинс, потому когда плоти касается огромная рука, он вздрагивает. Ощущений так много, и каждое важно, а вместе они распирают грудь и вынуждают дышать жарко и часто, отчего голова начинает кружиться. — Как быстро возбудился, — этот шепот на ухо горячее любой ласки, и его хочется смахнуть, потому что и так более чем хватает. Флинс не врет себе — о таком итоге их встречи он не думал, и не потому, что не позволял себе лишние мысли. Зачем цветку думать о том, как растут его корни, если он тянется к свету? Он вообще отринул плотские удовольствия, не видя в них смысла, и то, что происходит сейчас, кажется ему своего рода ритуалом, который позволит нырнуть в вожделенную ночь чуть глубже, чтобы лучше ее понять. — А чего ждать, — отшучивается он в ответ. И тут же выгибается всем телом — ладонь сжимается, на ней что-то мокрое и прохладное, и ласка становится ритмичной. Тело охотно реагирует, словно он давно этого только и ждал. “И что он использует как смазку? — терзается мыслью Флинс, позволяя, тем не менее, ему двигать рукой. — Кровь? Масло? А оно у меня тут разве было?” Потом мысли куда-то уносит, и Флинс согласен не думать. Но вопрос он все же задает: — А зачем это тебе? Разве месть — не все, что тебя заботит? Не стоило спрашивать, он почти жалеет, потому что Рери останавливается. Застывает сверху, а потом вдруг тонкие путы, сдерживающие руки Флинса, ослабевают и исчезают. Запястья чешутся от прикосновения скверны, и он потирает их, всматриваясь в лицо нависающего над ним чудовища. — Просто потянулся к свету, который слепит, чтобы его затушить, — следует ответ. Всего лишь часть правды, ему незачем быть честным во всем. Ведь не затушил. Может быть, не сумел, не хватило сил. Может быть, передумал, и теперь строит другие планы. — Ты меня отпустил, — замечает Флинс, ерзая на лавке. — Нет, — тут же отвечает Рери. Ох… действительно. Его рука так никуда и не делась. Только он уже внутри, и то, что он делает, становится странновато-тягучим, непривычным и не очень приятным. Пока место настойчивых пальцев не занимает его член. Нежности Флинс и не ждал, но того, что в него сразу и целиком войдут с этим огромным членом, бесстыдно удерживая за бедра одной рукой… вот каково безумие на вкус, потому что сперва трудно даже дышать из-за сочетания тугой боли, давления и напряжения, а когда он начинает покачивать бедрами, когда скользит внутри и тело, оказывается, способно его принимать… У Флинса сбивается дыхание и к лицу приливает кровь. Он закрывает его руками и елозит мокрыми ягодицами, впервые ощущая, что ему холодно. Он не пытается соскользнуть с огромного члена, пронизывающего его с каждым новым движением, но явно пытается ослабить его удары. Получается наоборот, и Флинс готов сойти с ума. Он хватает ртом воздух и рычит так, что не узнает себя сам. Раздвигает ноги шире и тут же сжимает коленями перебинтованные бедра. Он наконец может касаться, где вздумается, но больше не трогает грудь. Одну руку удерживает на месте Рери, а второй Флинс цепляется за его плечи, чтобы не свалиться со скользкой лавки. Алыми пятнами вспыхивает боль, но ее тут же гасит феерия других ощущений, давление чужой жажды и потребность быть начеку. Все смешивается — на краешке сознание мелькает желание безумно и безудержно поцеловать, и за него Флинсу стыдно больше, чем за то, что он позволяет. Он вжимается в Рери и требует больше, а потом сам тянет его за волосы, вынуждая шипеть и давить сильнее. Он брыкается и притягивает к себе ближе, а потом охает от пробегающих по телу искр, которые не может контролировать. В этих безудержных толчках уже ощущается ярость, и все больше это безобразие напоминает бой. Рери не торопится, но он беспощадно ненасытен. И финал наступает очень неожиданно, Флинс не выдерживает первым и стонет в перебинтованное плечо. Оно предательски пахнет Бездной, и впервые это не имеет смысла и важности. Яркая вспышка лишает контроля, и это так хорошо, что безумие уступает умиротворению. Он и не думает жалеть, но теперь любопытство сильнее. Слышать, что и Рери тяжело дышит, удивительно приятно. Получил ли он от процесса то, зачем это начал? Даже если нет, осталось ли в его голове что-нибудь, кроме мыслей о сердце? Флинс ловит его взгляд и удерживает на себе несколько долгих секунд. Становится неловко, нагота наконец смущает достаточно, чтобы свести колени и приподняться, но тут же откинуться обратно. Ноги дрожат, а чувство внутри не позволяет двигаться резко. — У тебя странное понятие о наказании, Грешник, — глуховато выговаривает он, натягивая на бедра краешек одежды. Полная нагота делает неуютно, Флинс не привык лишаться даже части одежды, особенно перед тем, кто считает себя его врагом. — Это было не оно, — тут же возражает Рери. Флинс молча его разглядывает. Бинты сбились, часть одежды он сбросил и теперь облачается в нее снова, волосы растрепались. Меньше всего он походит на того, кто может вызвать плотское желание. И все же… — Что же тогда? Их взгляды снова встречаются, у Рери он тяжелый. Ровно до того момента, пока он не хмыкает. — Я дал тебе то, что ты хочешь. Это моя плата. Возвращай мне сердце. От такой наглости Флин давится воздухом, кашляет и возмущенно смотрит, пытаясь понять, серьезен ли он. Вряд ли — ситуацию Рери всегда оценивает верно. Человеческие слабости и уязвимости для него явно на грани вкуснейшего деликатеса. — Не выдумывай. Это точно не повод его тебе отдать. Ты сам назвал это наказанием, но теперь отпираешься от своих слов. К тому же, если я верну тебе сердце, нас снова ждет бой, ведь тебя ничего не будет больше сдерживать. Теперь его разглядывают, внимательно, изучающе. Как противника, который внезапно может оказаться достойным. Цепляет, ведь какой бой, какие враги, когда тело все еще приятно взбудоражено. Потом… сильно позже. Но и принять его как любовника сложно. Во что же Флинс вляпался? — А в чем дело? Признаешь наконец, что тебе меня не выдержать? — Сперва я хочу прийти в себя, — качает головой Флинс. — А потом… боя нам не избежать, ты это знаешь сам. — Есть повод снова вывести тебя из строя, атаковав иначе. В его слова трудно поверить, но не думать о них уже невозможно. От этого снова перехватывает дыхание. Повторить… даже одна мысль отзывается непреднамеренной дрожью. С Рери действительно оказывается сложно. Но иначе, не так, как он ожидал. Их противостоянию далеко до завершения. И Флинс невольно косится в сторону, туда, где он оставил лампу. Ее мерный огонь такой же холодный, как и всегда. Все под контролем, хаоса он не допустит. А главное, Флинс всегда может сам это завершить. Но взгляд его перехватывают. У Рери он дикий, лишенный человечности и наполненный алчностью до краев. От него действительно не по себе. — В следующий раз, — обещает он, — ты получишь больше. — Больше? — повторяет Флинс, не очень понимая, о чем речь. — Да. Ты ведь хотел поцелуев?