Зов Леса

Они вернулись в лагерь, когда уже совсем стемнело. В замке царила тишина, нарушаемая потрескиванием догорающих углей в камине и мерным дыханием спящих женщин. Лиана спала, прижавшись к плечу Рейвен, её рыжие волосы растрепались и развевались на ночном ветру. Рейвен вела лошадь шагом, одной рукой держа поводья, другой крепко прижимая к себе свою ношу. — Атаман, — тихо окликнула её Гвен, вынырнув из тени ворот. Её зоркий взгляд скользнул по спящей Лиане, по её растрёпанному виду, по непривычно расслабленному, почти умиротворённому выражению лица Рейвен. На губах Гвен появилась понимающая, чуть насмешливая улыбка. — Это то, о чём я думаю? — Тише, Гвен, разбудишь! — прошептала Рейвен, но в её голосе не было привычной суровости, лишь лёгкое раздражение. — Ох, Атаман, — тихо засмеялась Гвен, покачивая головой. — Неприступная ты наша. Вот и дрогнуло твоё сердце. Рейвен слегка нахмурилась, собираясь что-то ответить, но в этот момент Лиана пошевелилась у неё на руках, тихо вздохнув во сне. И всё напряжение мгновенно покинуло черты лица атаманши. Морщинки у глаз разгладились, взгляд, обращённый к девушке, стал бездонно мягким, полным такой обнажённой нежности, что Гвен на мгновение отвела глаза, чувствуя себя свидетельницей чего-то слишком личного. Не обращая больше внимания на подругу, Рейвен бережно, пронесла Лиану через главный зал под любопытные взгляды нескольких ещё не спавших разбойников. Она не смотрела по сторонам, всё её внимание было сосредоточено на хрупком теле в её руках. Войдя в свою комнату, она опустила Лиану на кровать, укрыла её мехами и села на край, не в силах оторвать от неё глаз. Выражение лица девушки было расслабленным и безмятежным, таким, каким Рейвен не видела его никогда. Лёгкий румянец играл на её бледных щеках, губы были приоткрыты в едва уловимой улыбке. Грозная атаманша разбойников сидела рядом и смотрела на спящую с нежностью; её сердце зарывалось от ласки. Она протянула руку и нежно, провела пальцами по рыжим прядям, рассыпавшимся по подушке. — Отдыхай, любимая, — прошептала она так тихо, что слова растворились в тишине комнаты. Она нехотя поднялась и вышла обратно в зал, где у огня её ждала Гвен с двумя глиняными кружками в руках. — Ну что, Атаман, — протянула она одну из кружек Рейвен. — Сдалась на милость аристократки? Рейвен приняла кружку и опустилась на грубо сколоченную скамью рядом с подругой. Она смотрела на огонь, и её лицо в его свете казалось задумчивым и уязвимым. — Мне кажется, я всегда её любила, — тихо начала она, и слова звучали как признание, вырвавшееся вопреки воле. — Ещё до нашей встречи. Ещё тогда, в детстве, я почувствовала её… свет. А потом, когда я узнала её у кареты, это чувство… Оно не возникло, Гвен. Оно проснулось. Я объяснить этого не могу, но она родилась в этот мир для меня. — Связанные нитями судьбы? — задумчиво произнесла Гвен, прихлёбывая свой напиток. — Я слышала о таком. Но вы разные, как день и ночь. Ты — дочь вольного народа, дикая и непокорная. А она — графиня, порождение клетки и условностей. — Я уговорю её остаться с нами, — сказала Рейвен. — Я видела шрамы на её спине, Гвен. Старые. Мать избивала её. Я всё думала, что сломало её, что сделало её такой робкой. Ведь я запомнила её храброй. Той, что смогла вывести меня из поместья, той, что спасла мою жизнь. Сначала я думала, она всё ещё в шоке после нападения на карету. Потом — что боится меня. Но после того, как я увидела эти шрамы… Систематические избиения. Жестокость мира, в котором она жила. Это сломало её, сделало робкой и покорной. Я так хочу сделать её счастливой. Гвен покачала головой, её взгляд был полон скептицизма и тревоги. — Если её мать имеет на неё такую власть, я сомневаюсь, что она согласится остаться. Ты собираешься удерживать её насильно? — Что ты, Гвен! — Рейвен возмущённо посмотрела на подругу. — Я ей сразу сказала, что она не пленница. Если она захочет уйти… — Она замолчала, её взгляд снова утонул в пламени. — Если она потребует, чтобы её вернули к матери или к её… баронессе Биатрис… я буду вынуждена отпустить её. Я никогда не стану принуждать её. — Ох, попала ты, Атаман, — с тяжёлым вздохом произнесла Гвен. — Быть связанной с девушкой из другого мира… Это путь, усыпанный шипами.

***

Лиана проснулась глубокой ночью. В комнате стояла кромешная тьма, но её глаза, привыкшие к полумраку, легко различали силуэт Рейвен, спавшей рядом. Она лежала на боку, повёрнутая к Лиане, одно мускулистое плечо выбилось из-под одеяла. Лунный свет, пробивавшийся сквозь узкое окно, выхватывал из мрака резкую линию её скулы, тёмные ресницы, отбрасывающие тени на щёки, расслабленные, полные губы. Даже во сне в ней чувствовалась сила, властность, готовность в любой миг вскочить и встретить угрозу. Но сейчас, глядя на неё, Лиана видела не только это. Она видела ту нежность, что таилась в уголках её рта, видела ту безграничную преданность, что светилась в её синих глазах, когда они были открыты. Она понимала. Рейвен любит её. И это осознание вызвало не взрыв радости и теплоты, что разлилась по всему её телу, заставив кожу покрыться мурашками. Воспоминания нахлынули на неё, яркие и оглушительные. Шум водопада, холодные струи на коже, жгучее прикосновение губ Рейвен, её руки — сильные, твёрдые, но такие невероятно нежные. Она вспомнила ту боль, острую и краткую, что тут же растворилась в волнах доселе неведомого наслаждения, такого всепоглощающего, что мир перестал существовать. Она вспомнила, как её тело, всегда бывшее для неё источником стыда и боли, внезапно стало проводником чего-то божественного. Смущение смешивалось с глубоким, удовлетворением, а над всем этим парило новое, огромное и пугающее чувство, которое она боялась назвать, но которое жило в ней — любовь. Лиана осторожно, боясь разбудить, протянула руку и провела кончиками пальцев по тёмным волосам Рейвен. Они были густыми и шелковистыми. Рейвен во сне пошевелилась, её рука лежавшая на подушке, непроизвольно сжалась, а затем потянулась к Лиане, притягивая её ближе к своему тёплому, сильному телу. Лиана прижалась к ней, уткнувшись лицом в её шею, и закрыла глаза. В этих объятиях ей было спокойно, как никогда ранее в жизни. Здесь не было места страху, осуждению, вечному ожиданию удара. И именно это абсолютное, дарованное ею спокойствие стало почвой, на которой проросли терзавшие её демоны. Она вздохнула, и умиротворение стало медленно отступать, вытесняемое тяжёлым, холодным грузом реальности. «Ты меня хочешь в могилу загнать?» Голос матери прозвучал в её сознании так ясно, будто та стояла рядом. Холодный, острый, как лезвие ножа. «Мы по миру пойдём, если ты не выйдешь за баронессу Биатрис! Мы всё потеряем, понимаешь? Земли, поместье, имя! Ты должна, Лиана! Должна!» Лиана сжала веки, пытаясь прогнать этот голос, но он звучал только громче. «Я не хочу, матушка! — умоляла она в своих воспоминаниях. — Не заставляй меня!» «Ты погубишь меня, дитя! Я наложу на себя руки, если мы потеряем всё!» «Матушка! Умоляю!» «Я всё сказала, Лиана!» — этот финальный, отрезающий возглас графини прозвучал в её ушах с той же беспощадной чёткостью, что и много дней назад. «Не хочу… не хочу… не хочу…», — думала Лиана. — «Но у меня нет выбора. Если я не вернусь к баронессе, моя мать потеряет всё. И я буду в этом виновата. Я погублю свою мать». Глубокий, безнадёжный вздох вырвался из её груди. Она прижалась к Рейвен ещё крепче, впитывая её тепло, её силу, вдыхая её запах — кожи, дыма и свободы. И понимала, что должна будет уйти. Вернуться в свой мир. Оставить её. Покинуть ту, кого… Лиана замерла, боясь додумать это слово до конца. Оно было слишком сильным, слишком откровенным, слишком опасным. Оно обжигало изнутри. Оно требовало выбора, которого у неё не было. Она лежала в объятиях женщины, подарившей ей первое в жизни ощущение настоящего счастья, и знала, что ей предстоит совершить самое большое предательство в своей жизни — предать эту любовь ради долга, который ей казался кандалами. Слёзы, горячие и солёные, медленно потекли по её щекам и впитались в подушку. Она плакала, тихо и безнадёжно, прощаясь с мимолётным счастьем, которое было таким хрупким, таким прекрасным и таким не предназначенным для неё. Две части её души вели жестокую войну, и исхода в этой битве не могло быть. Только боль. Только разрыв. Только пепел от сгоревшей надежды.