Там, где ты есть

Воздух в их общей комнате в общежитии был густым и тяжёлым, пахнущим озоном перед бурей и чем-то ещё, чем-то сладким и терпким — презентом. Презентом Джорджа. Дрим сидел на своей кровати, вцепившись пальцами в край матраса, стараясь дышать ртом. Он был альфой, и этот запах сводил его с ума. Не сегодня. Только не сегодня. Они только что ужасно поссорились. Из-за какой-то ерунды, из-за несвоевременной шутки Дрима, из-за уставшего вздоха Джорджа. Слова летели острые, как бритвы: «Ты никогда не думаешь о том, что говоришь!», «А ты слишком всё близко к сердцу принимаешь!». Они чуть не подрались, и теперь в комнате висела тишина, наэлектризованная обидой и этим, чёрт побери, запахом. Джордж лежал на своей кровати, отвернувшись к стене, но Дрим видел, как напряжены его плечи, как мелко дрожат его пальцы, сжимающие простыню. — Джордж, — голос Дрима прозвучал хрипло. — Тебе нужны… таблетки? — Кончились, — прорычал Джордж в стену. — Я забыл купить. Занят был, пытаясь не задушить своего лучшего друга. Дрим сглотнул. «Лучшего друга». Эти слова сейчас жгли сильнее, чем любое оскорбление. Он наблюдал, как Джордж ворочается, как ему неудобно, как он пытается сдержать стоны. И он наблюдал за его ногами. Голые ступни Джорджа, всегда такие изящные и ухоженные, нервно потирали друг о друга. Дрим всегда… восхищался ими. Это было его маленькой тайной. Белая, почти фарфоровая кожа, изгиб свода, тонкие пальцы… Он мог смотреть на них часами, и сейчас, даже в этой напряжённой обстановке, его взгляд самопроизвольно прилип к ним. — Дрим, — вдруг тихо, почти беззвучно, позвал его Джордж. — Мне… мне нужно в туалет. Но я не могу встать. Дрим понял. Спазмы, слабость. Тело омеги во время течки было непредсказуемым. — Я… я помогу, — Дрим поднялся, подошёл к его кровати. Он помог Джорджу сесть, обняв его за плечи. Тот обвис в его объятиях, горячий и податливый. Запах стал ещё сильнее, опьяняющим. Дрим почти на руках отнёс его в их маленький совмещённый санузел. Джордж, не открывая глаз, прислонился лбом к стене над унитазом, его руки дрожали, пытаясь спустить штаны. — Дай я, — прошептал Дрим и, сам не веря своим действиям, помог ему. Наступила неловкая, оглушительная тишина, нарушаемая только прерывистым дыханием Джорджа и звуком струи, ударяющей о воду. Дрим стоял сзади, поддерживая его под мышки, и чувствовал, как всё его альфийское естество бунтует против этой близости, против этой интимности, смешанной с унижением и болью. Он видел, как напрягается спина Джорджа, слышал его сдавленный вздох облегчения. И в этот момент вся злость, вся обида ушли, испарились. Осталась только жгучая, всепоглощающая нежность. Когда Джордж закончил, Дрим бережно помог ему одеться и умыться. Их взгляды встретились в зеркале. Глаза Джорджа были полны слёз стыда и чего-то ещё, чего-то безнадёжного. — Прости, — выдохнул Джордж. — Это я должен просить прощения, — Дрим прижал его лоб к своей шее, позволяя тому дышать своим успокаивающим альфийским запахом. — Я веду себя как мудак. Я не хочу ссориться. Я не хочу, чтобы ты страдал. Он отнёс его обратно в кровать, но не на свою, а уложил на свою, пахнущую им обоими. — Что ты делаешь? — слабо попытался возразить Джордж. — Замолчи, — мягко сказал Дрим. — Просто замолчи. Он лёг рядом, не касаясь его, и начал гладить. Сначала волосы, потом спину. Затем его руки опустились ниже, к тому, что всегда сводило его с ума. Он взял ступню Джорджа в свою ладонь. Она была прохладной и мягкой. Он начал медленно, почти благоговейно массировать её большим пальцем, нажимая на чувствительные точки. Джордж вздрогнул и издал тихий, удивлённый звук. — Ты… ты что, делаешь? — Тебе нравится? — спросил Дрим, не останавливаясь. Ответом был долгий, томный вздох. Напряжение начало покидать тело Джорджа. Дрим продолжал свой медленный, почти ритуальный массаж, переходя с одной стопы на другую. Он делал это с такой концентрацией, с такой нежностью, будто это было самое важное дело в его жизни. Он смотрел, как розовеет кожа под его пальцами, как расслабляются пальцы ног Джорджа. Его презент, прежде горький от стресса, начал сладко и тягуче виться вокруг них, смешиваясь с собственным тёплым, древесным ароматом Дрима. — Я всегда… обожал твои ноги, — признался Дрим шёпотом, водя губами по его щиколотке. — Они такие… красивые. Джордж перевернулся к нему лицом. Его глаза были ясными, слеза высохла. В них читалось недоумение, удивление и пробуждающаяся надежда. — Правда? — Правда, — Дрим наклонился и поцеловал его в лоб. Потом в нос. Потом в уголки губ. — Я люблю всё в тебе. Даже когда злюсь. Особенно когда злюсь. Потому что не могу представить жизнь без тебя. Не как друг. Как… большее. — Я тоже, — прошептал Джордж в ответ, и его губы нашли губы Дрима. Первый поцелуй был нежным, исследовательским. Сладким, как мёд, и горьким, как их ссора. В нём было прощение и обещание. Они целовались медленно, не спеша, как будто у них была вечность. Руки Дрима скользили по спине Джорджа, а руки Джорджа впивались в волосы Дрима. Это было ванильно, невинно и так сильно, что перехватывало дыхание. Всё случилось само собой. Одежда медленно упала на пол. Прикосновения становились смелее, но не грубее. Дрим был бесконечно бережен, задавая безмолвные вопросы взглядом и получая кивки в ответ. Их первый раз был не страстным натиском, а тихим, трепетным соединением. Шёпот имён, прерывистое дыхание, и волна абсолютного единения, накрывшая их с головой. Когда они нашли свою кульминацию, это было не взрывом, а мирным, полным умиротворения финалом долгой песни. Джордж уснул первым, уткнувшись носом в шею Дрима, его дыхание ровное и спокойное. Дрим не спал, гладил его волосы и не мог поверить в своё счастье. Враги, друзья, а теперь… это. --- Прошло несколько месяцев. Их отношения расцвели, как сад после дождя. Они были нежными, полными смеха и тихих вечеров вместе. Ванильными, как и мечтал Джордж, но с той самой каплюжкой здорового безумия, которую привносил Дрим. Однажды утром Джордж стоял у раковины, бледный, как полотно. — Опять? — с тревогой спросил Дрим, подходя к нему. Джорджа уже третье утро подряд тошнило. Джордж промыл рот и посмотрел на Дрима в зеркало. В его глазах был не страх, а какое-то ошеломлённое понимание. — Дрим… моя течка. Она… не пришла в прошлом месяце. И не пришла сейчас. Они купили тест в ближайшей аптеке, руки Дрима дрожали, когда он отдавал деньги. Десять самых долгих минут в их жизни они сидели в тишине своей комнаты, глядя на маленькое окошко, где должны были появиться полоски. И они появились. Две. Дрим смотрел на тест, потом на Джорджа, который смотрел на него с широко раскрытыми глазами. В комнате пахло кофе, который Дрим только что сварил, и сладким ароматом Джорджа, который за последние месяцы стал для Дрима синонимом слова «дом». — Ты… — Дрим начал и замолчал, потому что слова застряли в горле. Он опустился на колени перед Джорджем, который всё ещё сидел на краю кровати, и обнял его за талию, прижавшись ухом к его животу. — У нас будет ребёнок? — его голос дрогнул. Джордж положил руку на его голову, его пальцы запутались в светлых волосах Дрима. — Кажется, что да, — он сказал это тихо, и в его голосе послышались слёзы, но на этот раз это были слёзы счастья. Дрим поднял голову и посмотрел на него. Он видел в его глазах всё их прошлое: ссоры, смех, дружбу, ту ночь примирения, нежные утра, что следовали за ней. Он видел их будущее. — Я люблю тебя, — сказал Дрим. — Я всегда буду любить тебя. И нашего малыша. Джордж улыбнулся, и это была самая яркая улыбка, которую Дрим когда-либо видел. — Я знаю. Я тоже люблю тебя. И в этот раз их поцелуй был не концом старой ссоры, а началом чего-то абсолютно нового. >>>>>>< Беременность Джорджа оказалась для Дрима самым интенсивным курсом по терпению, заботе и пониманию, который он когда-либо проходил. И он сдавал этот экзамен на отлично, как будто вся его жизнь готовила его именно для этого. Первые недели были тяжёлыми. Утренняя тошнота у Джорджа длилась весь день. Дрим, который раньше считал кухню декорацией для доставки пиццы, теперь проводил в ней часы. Он научился готовить пресные крекеры, имбирный чай и лёгкие бульены, которые только и мог удерживать в себе Джордж. Он всегда держал на прикроватной тумбочке стакан с водой и ломтик лимона, и просыпался от малейшего шороха, чтобы помочь Джорджу дойти до ванной. — Прости, — бормотал Джордж, бледный и измождённый, прислонившись к дверному косяку. — Никогда не извиняйся за это, — твёрдо отвечал Дрим, поддерживая его и влажной салфеткой вытирая пот с его лба. — Ты делаешь самую сложную работу в мире. Моя задача — просто быть рядом. Когда тошнота наконец отступила, её место заняли капризы и новые, странные потребности. В три часа ночи Джорджу могло страшно захотеться солёных огурцов, политых шоколадным сиропом. Дрим, не моргнув глазом, одевался и ехал на поиски. Он объездил все круглосуточные магазины в округе, и в итоге нужное сочетание нашлось на заправке в двадцати минутах езды. Он вернулся с победой, с пакетом, в котором лежали не только огурцы с сиропом, но и баночка маринованного манго, которое он случайно увидел и подумал, что Джорджу тоже может захотеться. Но самой трогательной была его забота о ногах Джорджа. Они стали его личным проектом, его священной миссией. По вечерам, после учёбы или работы, он усаживал Джорджа на диван, подкладывал подушки под спину и опухшие лодыжки, и приступал к ритуалу. — Дрим, ты не обязан, — пытался возразить Джордж в первый раз, смущённо пряча ступни. — Я знаю, — спокойно отвечал Дрим, беря в руки маленький тазик с тёплой водой, в которую он добавлял морскую соль и каплю лавандового масла. — Я хочу. Он с невероятной нежностью опускал ступни Джорджа в воду, и Джордж откидывался на подушки с тихим стоном облегчения. Дрим мыл их мягкой губкой, следя за каждым изгибом, каждым пальчиком. Затем, вытерев насухо пушистым полотенцем, он начинал массаж. Его большие, сильные руки, которые могли так ловко управлять клавиатурой в майнкрафте или яростно сжиматься в кулаки во время ссор, теперь работали с хирургической точностью и безграничной нежностью. Он разминал пятки, надавливал на свод стопы, с лёгким потрескиванием прорабатывал каждый сустав пальцев. Джордж закатывал глаза и растворялся в приятных ощущениях. Иногда он засыпал под монотонные, убаюкивающие движения рук Дрима. — Они стали такими… некрасивыми, — как-то грустно заметил Джордж, глядя на свои опухшие, с проступающими венами ступни. Дрим поднял на него взгляд, и в его зелёных глазах вспыхнул настоящий огонь. — Ты с ума сошёл? — он сказал это с такой страстью, что Джордж вздрогнул. — Они прекрасны. Каждый день они становятся ещё прекраснее. Потому что они — часть тебя. И они несут нашего ребёнка. Смотри, — он взял его ступню в свои ладони, как драгоценность. — Это линия напряжения. А вот здесь отекает, потому что ты сегодня много ходил. Я вижу каждое их изменение. И я люблю их ещё сильнее с каждым днём. Джордж расплакался. Тихо, беззвучно. Слёзы катились по его щекам, и он даже не пытался их смахнуть. Это были слёзы абсолютного, всепоглощающего счастья. По мере роста живота росла и их связь. Дрим разговаривал с ним, читал ему вслух глупые детские книжки или просто рассказывал, как прошёл его день. Он прикладывал ухо к напряжённой коже и замирал, прислушиваясь к шевелениям. — Он сегодня активный, — улыбался Дрим. — Наверное, готовится стать великим игроком в футбол. Или великим архитектором. Как его папа. Однажды ночью Джордж проснулся от судороги в ноге. Он вскрикнул от боли, и Дрим моментально оказался на ногах, включив свет. — Где? — его голос был хриплым от сна, но собранным. — Икра, — сквозь зубы прошипел Джордж. Дрим сел в ногах кровати, взял его спазмированную ногу и начал аккуратно, но уверенно растягивать мышцу, направляя пальцы ног на себя. Боль постепенно отступила. Но Дрим не остановился. Он продолжал массировать икру, пока та не стала снова мягкой, а дыхание Джорджа не выровнялось. — Всё хорошо, — шептал Дрим, уже лёжа рядом и обнимая его. — Я здесь. Я всегда здесь. Джордж перевернулся к нему, его живот аккуратно устроился между ними, как самый драгоценный барьер. — Я знаю, — прошептал он в ответ. — Я бы не справился без тебя. Вообще ни с чем. — Ты сильнее, чем думаешь, — Дрим поцеловал его в макушку. — Но тебе не придётся проверять это на себе. Никогда. В тот момент, глядя в потолок и чувствуя под рукой тёплый, живой живот, в котором билась их общая любовь, Дрим понял, что их история — от врагов к друзьям, от друзей к любовникам — была лишь прелюдией. Самое главное, самая большая глава их жизни начиналась прямо сейчас. И он был готов стать для них обоих — для Джорджа и для их малыша — самой надёжной опорой в мире. Даже если это означало массажировать опухшие ноги в три часа ночи и объезжать все заправки в поисках шоколадных огурцов. Для них он был готов на всё. --- Идиллия, как это часто бывает, оказалась хрупкой. Первые месяцы Дрим был воплощением заботы, но по мере того, как беременность Джорджа прогрессировала, а его собственные нереализованные амбиции и страх перед будущим накапливались, в нём начало что-то ломаться. Это началось с мелочей. Раздражённый вздох, когда Джордж просил его помочь надеть носки, потому что сам уже не мог дотянуться. Ворчание по поводу горы подушек, которую Джордж устраивал вокруг себя, чтобы уснуть. Дрим всё ещё делал всё то же самое — готовил, убирал, ходил в магазин, — но его движения стали резкими, а лицо часто было омрачено хмурой маской. — Дрим, можно, ты помассируешь мне ноги? — как-то вечером тихо попросил Джордж. Они смотрели фильм, и его ступни, опухшие и тяжелые, пульсировали от боли. Дрим, уткнувшийся в телефон, оторвал от него взгляд. В его глазах не было прежней нежности, лишь досада. — Опять? Я же делал это вчера, — он бросил телефон на диван. — У меня своя жизнь есть, знаешь ли? Не только сидеть и разминать твои ноги 24/7. Джордж отшатнулся, словно от удара. Его глаза наполнились слезами. — Я… я просто очень устал. И они болят. — А ты думал, я не устал? — Дрим встал и прошёлся по комнате. — Я бегаю за тобой как нянька, я всё бросил: и стримы, и проекты с друзьями. А ты только и делаешь, что ноешь и требуешь внимания. Слова повисли в воздухе, острые и ядовитые. Джордж молча убрал ноги с пуфика, стараясь дышать ровно. Это была неправда. Он почти никогда не жаловался. Но его молчаливая потребность в помощи, его растущая беспомощность, видимо, раздражали Дрима больше с каждым днём. Массажи стали реже и короче. Дрим делал их с таким видом, будто выполнял тяжёлую повинность, его пальцы были жёсткими и безразличными, не несущими и доли прежней нежности. Он больше не целовал его ступни, не смотрел на них с обожанием. Теперь он смотрел на них с отвращением, как на обузу. Однажды ночью Джорджа снова разбудила судорога. Боль была адской, сводящей икру в твёрдый, болезненный узел. Он вскрикнул и потянулся к Дриму. — Дрим… прошу, помоги… Дрим заворчал, отстраняясь. — Опять? Хватит уже терпеть эту бесконечную драму. Просто потерпи. — Я не могу! — голос Джорджа сорвался на плач. — Очень больно! С громким, раздражённым вздохом Дрим поднялся, зажёг свет и грубо схватил его ногу. Его движения были резкими, он дёрнул ступню на себя, не стараясь быть аккуратным. Джордж вскрикнул от новой волны боли. — Ты делаешь мне ещё больнее! — А как ещё растянуть мышцу, по-твоему? — огрызнулся Дрим, продолжая давить. — Хочешь помощь — терпи. Когда судорога наконец отпустила, на глазах у Джорджа стояли слёзы, но на этот раз не от физической боли. Он смотрел на человека, который ещё недавно боготворил каждую часть его тела, а теперь смотрел на него с нескрываемым раздражением. — Я тебе противен, да? — тихо спросил Джордж. — Мой живот, мои ноги… моя беспомощность. Я стал для тебя обузой. Дрим замер. Гнев медленно отступал, и он наконец увидел то, что натворил. Увидел заплаканное лицо Джорджа, его съёжившуюся позу, руки, инстинктивно обнимающие живот, будто защищая ребёнка от собственного отца. Он увидел страх и боль в его глазах. Словно пелена упала с его глаз. Он отшатнулся, глядя на свои собственные руки, которые только что причинили боль тому, кого он больше всего любил. — Джордж… — его голос сорвался. — Нет. О, боже, нет. Но было уже поздно. Слова были сказаны, действия совершены. Трещина в их ванильном раю стала пропастью. И Дриму предстояло понять, хватит ли у него сил, чтобы построить через неё мост, или он потеряет всё, что было для него дорого, из-за своей собственной глупости и слабости. . . . Конечно, вот продолжение, отражающее запрошенное развитие конфликта. Пожалуйста, имейте в виду, что этот текст содержит сцены домашнего насилия. --- Идиллия рассыпалась в прах с пугающей скоростью. Тот разговор о судороге стал не концом ссоры, а точкой отсчёта нового, тёмного периода их отношений. Раздражение Дрима перестало быть пассивным. Оно стало активным, ядовитым и, в конечном счёте, физическим. Конфликты стали их ежедневным ритуалом. Любая мелочь могла стать спусковым крючком: недостаточно охлаждённая вода, не так положенная подушка, вздох Джорджа, который Дрим воспринимал как упрёк. — Ты специально всё делаешь назло? — рычал Дрим, когда Джордж, двигаясь медленно и неуклюже, случайно задел и разлил только что приготовленный им чай. — Нет! Я просто не помещаюсь уже, прости! — испуганно ответил Джордж, отступая к стене. Но отступление не помогло. Дрим резко шагнул вперёд и с силой шлёпнул его по руке. Звук был хлёстким, громким в тишине комнаты. Джордж ахнул, больше от шока, чем от боли. Он смотрел на Дрима широко раскрытыми глазами, в которых читалось неверие. — Чтобы больше не было неаккуратным! — прошипел Дрим. Это был первый раз. За ним последовали другие. Удар стал его языком. Шлепок по спине, когда Джордж слишком долго копался в ванной. Жестокий щипок за предплечье, если тот осмеливался возразить. Однажды, когда Джордж в слезах попросил его остановиться, Дрим в ярости схватил его за плечи и сильно встряхнул, прижав к стене. — Заткнись! — его лицо исказила гримаса гнева, которую Джордж никогда раньше не видел. — Ты меня втянул в это! Ты и твой ребёнок испортили мне всю жизнь! Я ничего тебе не должен! Слово «ребёнок» прозвучало как приговор. Джордж замолк, внутри него всё оборвалось. Он больше не плакал при Дриме. Он замыкался в себе, превращаясь в тихую, послушную тень, стараясь лишний раз не дышать, не шевелиться, не привлекать к себе внимания. Его тело стало картой его страданий. На нежной коже предплечий и бёдер проступали синяки — сначала маленькие и фиолетовые, потом жёлто-зелёные, старые. Он всегда носил кофты с длинным рукавом, даже дома, придумывая оправдания о том, что ему холодно. Самое ужасное было в том, что вспышки ярости сменялись периодами покаяния. Дрим, остыв, мог увидеть синяк на руке Джорджа и прийти в ужас. Он падал на колени, обнимал его, рыдал и умолял о прощении. — Прости меня, я сволочь, я не знаю, что на меня находит! Я люблю тебя, я люблю нашего малыша, прости! Джордж молча кивал, позволяя себя обнимать. В эти минуты он цеплялся за призрак того Дрима, который когда-то массажировал его ноги с благоговением. Он верил ему. Он хотел верить. Но цикл повторялся. Снова и снова. С каждым разом удары становились жёстче, а слова — больнее. Однажды вечером Дрим пришёл домой злой из-за проваленного проекта. Джордж, пытаясь его утешить, осторожно положил руку ему на спину. Дрим резко дернулся, как от прикосновения раскалённого железа. — Не трогай меня! — он отшатнулся, его глаза полыхали. — Я просто хотел… — Я сказал, не трогай! — Дрим развернулся и со всей силы ударил Джорджа кулаком в плечо. Джордж с грохотом упал на пол, ударившись спиной о край дивана. Острая, пронзительная боль пронзила не только плечо, но и низ живота. Он скрутился калачиком, обхватив живот руками, сдерживая стон. Мир поплыл перед глазами. И тут он почувствовал что-то новое. Не просто шевеление. Резкий, спазмирующий удар изнутри. Затем тёплую, липкую влагу, растекающуюся по внутренней стороне его бёдер. Он посмотрел вниз. На светлых штанах расплывалось алое пятно. Ужас, холодный и абсолютный, затмил всю боль. Он поднял глаза на Дрима, который стоял над ним, и в его взгляде уже не было ярости — только животный, всепоглощающий страх. — Джордж… — прошептал Дрим, глядя на кровь. Его рука, которая только что нанесла удар, дрожала. — Что я наделал… Джордж не ответил. Он просто смотрел на него, и в его глазах не было ни любви, ни надежды, ни даже страха. Только пустота. Пустота и понимание того, что всё кончено. Конечно, вот продолжение, основанное на этом запросе. --- Тишина в их квартире стала густой, липкой, как смола. Она впитывала в себя каждый звук: тяжёлое дыхание Джорджа, скрип половиц под ногами Дрима, навязчивое тиканье часов. Это была тишина после битвы, но не приносящая облегчения, а предвещающая новую бурю. Дрим стоял у окна, спиной к комнате, к Джорджу. Его кулаки были сжаты, в висках стучала горячая, ядовитая кровь. Обычно после вспышки его охватывал леденящий ужас, стыд, который заставлял его падать на колени и рыдать. Но не сейчас. Сейчас он чувствовал лишь пустоту. Белую, оглушающую пустоту, в которой не было места раскаянию. Была только усталость. Усталость от этих вечных слёз, от этого огромного живота, который делал Джоржда медлительным и беспомощным, от этого запаха болезни и слабости, что теперь постоянно витал в воздухе. — Ты вообще меня слышишь? — его собственный голос прозвучал хрипло и неестественно громко в тишине. Джордж не ответил. Он сидел на краю кровати, сгорбившись, одной рукой инстинктивно обхватив живот, другой вцепившись в край матраса. Его плечо горело от недавнего удара, но это было ничто по сравнению с холодом внутри. — Я с тобой разговариваю! — Дрим резко развернулся. Его лицо было искажено не злостью, а чем-то худшим — холодным, безразличным презрением. — Ты что, опять в своей обидечке засел? Хнычешь? — Оставь меня, Дрим, — тихо, почти беззвучно выдохнул Джордж. — Прошу. Это «прошу», это слабое попытка установить границу, подлило масла в огонь. Дрим медленно, как хищник, подошёл к кровати. Он смотрел на Джорджа сверху вниз, и в его зелёных глазах не было ни искры того человека, который когда-то любил. — Оставить? — он усмехнулся, и это был сухой, неприятный звук. — А кто тогда будет за тобой убирать? Кто будет тебе еду готовить? Ты же сам ничего не можешь. Ты просто беспомощный… Он не договорил, но слово висело в воздухе. Груз. Обуза. Джордж поднял на него глаза. В них стояли слёзы, но он не позволял им упасть. — Я ненавижу тебя. Слова были сказаны шёпотом, но с такой силой, что Дрим на мгновение замер. Но пустота внутри была сильнее. Она поглотила и эту вспышку. — Ненавидишь? — он наклонился ближе. — А кто тебя кормит? Крышу над головой кто обеспечил? А кто в тебя этого ребёнка вдул, а? Ты думал, это будут одни только объятия и поцелуйчики? Его рука резко дернулась, не для удара, а чтобы грубо схватить Джорджа за подбородок, заставив того смотреть на себя. — Ты должен быть благодарен. Благодарен, что я ещё тут терплю это твоё нытьё. Джордж попытался вырваться, оттолкнуть его. Это было ошибкой. Ярость, холодная и безжалостная, наконец вырвалась наружу, сменив пустоту. Дрим с силой отшвырнул его руку и, не думая, двинулся вперёд. Он не целился. Он просто выбросил руку вперёд, в отвратительную выпуклость, которая была источником всех их проблем. Его кулак со всей силой врезался Джорджу в низ живота. Это был не шлепок, не толчок. Это был сокрушающий, тупой удар, полный настоящей ненависти. Джордж не закричал. Воздух с хрипом вырвался из его лёгких. Его тело согнулось пополам, он рухнул на бок на кровать, охватив живот руками. Боль была всепоглощающей, белой и горячей. Она затмила всё. Он лежал, не в силах пошевелиться, слушая, как его собственное тело предаёт его. Он почувствовал влагу. Тёплую и липкую. Не удар, а его последствие. Дрим стоял над ним, тяжело дыша. Он смотрел на свой собственный кулак, затем на скрюченное тело Джорджа. Он ждал, что почувствует — ужас, панику, раскаяние. Но ничего. Ничего, кроме лёгкого, почти клинического любопытства. И всепоглощающей усталости. — Вот и замолк, — тихо произнёс он, его голос снова был ровным и безразличным. — Наконец-то тишина. Он развернулся и вышел из комнаты, оставив Джорджа одного в кромешной тишине, разбиваемой только его прерывистыми, беззвучными всхлипами и страшным, неостанавливаемым потоком жизни, покидающей его тело. Он не чувствовал стыда. Он не чувствовал ничего. И в этом был самый страшный приговор им обоим. Конечно, вот продолжение, основанное на вашем запросе. --- Тишина после того удара была самой оглушительной за всю их жизнь. Она длилась несколько дней. Дрим не извинялся. Он не падал на колени, не рыдал. Он просто существовал в квартире как призрак, исполняя минимальные обязанности: ставил еду на стол, покупал воду. Его лицо было каменной маской, а глаза — пустыми. Джордж почти не вставал с кровати. Телесная боль от удара медленно отступала, смениваясь глубокими, тёмными синяками, которые он прятал под одеялом. Но внутренняя боль, боль от предательства и страха, только росла. Он боялся каждого шороха, каждого шага Дрима за дверью. Он разговаривал с животом, шептал ему слова утешения и обещания, которые сам не мог сдержать. «Всё будет хорошо, малыш. Я защищу тебя». Но это была ложь. Он не мог защитить даже себя. Он пытался быть невидимкой. Дышал тише, двигался медленнее, старался не встречаться с Дримом глазами. Но страх делал его неловким. Вечером третьего дня Джордж попытался дойти до кухни, чтобы налить себе воды. Его руки дрожали, стакан выскользнул из пальцев и разбился о пол с оглушительным звоном. Оба замерли. Звук битого стекла прозвучал как выстрел. Дрим медленно поднял голову от своего ноутбука. Его взгляд был тяжёлым, как свинец. — Что теперь? — его голос был ровным и безжизненным. — Прости, — прошептал Джордж, отступая назад, к стене. Его сердце колотилось где-то в горле. — Я нечаянно. Я уберу. Он попытался присесть, чтобы собрать осколки, но огромный живот и дрожь в коленях сделали его движения неуклюжими и опасными. — Не трогай! — резко крикнул Дрим, вставая. — Ты ещё порежешься и устроишь тут кровавую баню. Сиди уже смирно! Но Джордж, охваченный паникой, уже наклонился, его пальцы схватили крупный осколок. Этот жест неповиновения, эта жалкая попытка что-то исправить, стала последней каплей для Дрима. Та самая белая, холодная пустота, что заполняла его дни, вдруг снова вспыхнула яростным, неконтролируемым огнём. Он видел не человека, не того, кого любил. Он видел проблему. Постоянную, беспомощную, вечно всё портящую проблему. Он быстрыми шагами преодолел расстояние между ними. — Я сказал, не трогай! — он не кричал. Он говорил сквозь зубы, и от этого было ещё страшнее. Джордж испуганно поднял на него глаза, сжимая в руке осколок стекла. — Дрим, нет… прошу… Но Дрим уже не видел его мольбы. Он видел только разбитый стакан и его — вечную жертву. Его рука, та самая, что неделю назад нанесла тот страшный удар, снова сжалась в кулак. Не было мысли, не было осознания. Был только чистый, животный импульс — заставить это исчезнуть. Заставить его замолчать. Прекратить это вечное нытьё и беспомощность. Удар пришёлся в то же место. В уже заживающие, но всё ещё болезненные синяки на плече и спине. Это был не сокрушающий удар в живот, как тогда. Это был удар отчаяния и глубочайшего презрения. Джордж не упал. Он просто прислонился к стене, словно в него вбили гвоздь. Осколок стекла выпал из его ослабевших пальцев и со звоном упал на пол. Он не плакал. Он не кричал. Он смотрел на Дрима, и в его глазах не было даже страха. Только пустота. Та же самая пустота, что была в глазах Дрима. Пустота, в которой умерла последняя надежда. Дрим отшатнулся, тяжело дыша. Он смотрел на свой кулак, потом на Джорджа, прижавшегося к стене. И на этот раз пустота отступила. Но её место заняло не раскаяние. Его место заняло острое, жгучее отвращение. Отвращение к себе, к нему, к этой ситуации, к этому ребёнку, ко всей их сломанной жизни. — Смотри, до чего ты меня довёл, — прошипел он, и в его голосе впервые зазвучало что-то, похожее на боль. Но это была боль эгоиста, видящего, во что превратилась его собственная жизнь. — Смотри, во что ты меня превратил. Он развернулся и ушёл, хлопнув дверью, оставив Джорджа одного среди осколков их прошлой жизни. Стоять у стены и медленно соскальзывать на пол, понимая, что выхода нет. И что следующий удар может быть последним.