Зорный вестник Эос

      Придавленный собственным весом, город ещё спал, но на востоке, меж крыш стеклянных башен, мир уже переменялся, и небеса окунались в зарю. Полосы розового и лавандового цвета сливались в зыбкое море, и в нём угадывалось дыхание нового дня. На крыше одной из таких башен, среди антенн и выцветшего настила, стоял Минги. Он часто оказывался здесь к рассвету, не из любви к созерцанию, а от привычки доделывать треки до ломоты в спине и сухости во рту. И тогда выйти на крышу подышать означало выторговать у самого себя ещё пару часов бодрости.       В его квартире десятком этажей ниже остались чашки с недопитым кофе, горели мониторы, где очертания звуковых дорожек напоминали пульс иной формы жизни. Музыка была его работой, проклятьем, оправданием и ответом на все вопросы. Он составлял мелодии, собирал голоса и инструменты, рассеивал ими тишину и давно перестал рассматривать её как дар. Тишина казалась ему раздражающей пустотой, паузой между делами. И только иногда, выходя на крышу, он позволял себе посмотреть наверх и вдохнуть поглубже. Рассвет был лишь отметиной на циферблате, сигналом, что он снова засиделся.       И именно поэтому он поначалу не заметил перемену. Небо, прожжённое смогом мегаполиса, начало мягко трепетать. Минги, сам немного художник, подумал, что полосы рассветных цветов ложились друг на друга, словно кто-то смешивал их на палитре. Полыхающие розово-рыжие оттенки переливались, будто стеклянные грани. Рассвет разламывал привычный мир, прорастал сквозь него. И тогда воздух перед Минги дрогнул.       Поначалу это было похоже на громадный солнечный зайчик. Пятно росло, искрясь, и в нём проступал силуэт, свет приобретал очертания тела. И тело шагнуло к нему.       Юнхо.       Он не был божеством в привычном понимании. Не блаженным лицом с иконы, не разодетым в струящиеся ткани и злато мужем. Но всё в его облике дышало неизбежностью, древностью, покоем и могуществом. Его тело напоминало сосуд, в котором заключено утреннее солнце. Свет его не был равномерным: он дробился, рассыпался на радугу, словно в каждой линии божественного тела скрывалась призма. Когда он шевелился, в воздухе возникали и сверкали переливами цветастые блики. Минги не смог даже выдохнуть, застыв между привычным городом за спиной и этой невероятной реальностью перед собой.       Юнхо смотрел на него пристально. Его сияющий взгляд излучал мягкую заинтересованность, лучезарную, но не ослепительную, как сама заря. Он шагнул ближе, и всё вокруг потускнело, растворилось в его сиянии.       — Ты смотришь на рассвет, — голос бога отливал тончайшим хрустальным звоном, — но ты его не видишь. Я прихожу каждое утро. Раскрашиваю небо, сшивая лоскуты небес, чтобы мир пробудился. И даже спящие чувствуют это. Но ты бодрствуешь и не обращаешь внимания. Я обижен.       Минги хотел было ответить, но губы непослушно застыли, а слова распались на черточки букв. Тогда Юнхо протянул руку, и сияющая ладонь коснулась груди Минги. От этого прикосновения волны света расползлись по телу, а в жилах засияли реки. Всё его существо будто стало прозрачным, способным вместить больше, чем он являл собой.       Восторг, страх и трепет разом обожгли Минги изнутри. В висках загрохотало, как в колонках, выставленных на полную мощность, но звук исходил не из внешнего мира, он рождался в нём самом. В свете, проникнувшем в него, не было угрозы, но было нечто непознаваемое, в мгновение делавшее их двоих бесконечно знакомыми.       Юнхо улыбнулся, чуть приподняв губы. В этом простом жесте таилось и обещание, и предвестие, и приговор. И всё это казалось несоразмерным человеческой жизни.       — Однако я всё же пришёл к тебе, — будто невзначай продолжил Юнхо. — Знаешь, почему?       Еле стряхнув с себя оцепенение, Минги покачал головой.       — Потому что ты рисуешь. Пишешь. Даже когда ты отворачиваешься от меня, твои руки всё равно ищут формы и звуки, которые не принадлежат этому миру. Ты не замечаешь меня, но воруешь у меня краски. В твоих мелодиях есть мои оттенки. В твоих рисунках — мои линии. Ты крадёшь свет, даже не осознавая.       Его обида была глубоко космической и в то же время и по-детски наивной: обида божества, привыкшего к поклонению, но не получившего ни толики оного.        — Я не со зла крал, — прошептал Минги, и слова его встрепенулись вслед за порывом утреннего ветерка.       — Я знаю, — Юнхо коснулся своих волос и звонко рассмеялся. От его смеха внутри цвело тепло.       — Зачем тогда явился? — резко спросил Минги, ощущая, как щёки заливает непрошенное смущение. — Если я для тебя вор и слепец, зачем тратить на меня своё сияние?       Юнхо приблизился к нему ещё на шаг. Теперь, когда глаза Минги привыкли к такому количеству света, он мог вглядеться в черты его лица. Безмятежные, чуть округлые и мягкие, как розовые лепестки.       — Потому что ты всё равно видишь больше, чем другие, — сказал он тихо. — Даже если отворачиваешься. Даже если не благодарен.       Эти слова прозвучали как удар. Слишком прямолинейно, слишком лично.        — Может, я и правда обижен, — добавил Юнхо, и улыбка его сверкнула всеми цветами разом. — Может, мне не хватало твоего взгляда.        — И чего ты хочешь от меня?       Рука Юнхо медленно поднялась, и свет его тела преломился так, что на бетоне вокруг проступили радужные светлячки. Пальцы невесомо коснулись щеки Минги. Переливчатое сияние скользнуло по коже, и в то же мгновение все сигналы тела — дыхание, пульс, мысли — растворились в этом тепле, от которого хотелось смеяться и плакать разом. Осталось только прикосновение. Неимоверно приятное, как если бы его солнечное пятно легло на щеку.        — Хочу, чтобы ты смотрел на меня. На всё, что я хочу тебе показать, — прошептал Юнхо.        Минги едва слышно втянул воздух. Ему было страшно, но страшно так, как бывает перед новизной, что невозможно отвергнуть.       — Ты пугаешь… — пробормотал он едва размыкающимися губами.       — Заря не может навредить.       Смотря на Юнхо, Минги не узнавал его и одновременно узнавал слишком остро. В груди поднималось щемящее чувство: Минги явственно понимал, что этот свет заметил его давно. Заметил тогда, когда он шептал в пустоту неоконченные строчки, когда поднимал голову и не видел, что за окном уже багровеет утро. Он накрыл своей ладонью руку божества, и свет от этого прикосновения проник глубже, чем могла то позволить плоть.        — Почему у меня появилось ощущение… — голос Минги неожиданно сорвался, но он всё же договорил. — Что я знаю тебя давно?       Радужное сияние в глазах Юнхо вспыхнуло чуть ярче.       — Потому что так и есть, — ответил он, не скрывая довольства, — мы виделись каждое утро твоей жизни.        Слова упали на сердце Минги тяжелее, чем он ожидал. И в ответ на это внутри него шевельнулся упрямый порыв, что учил не обращаться к миру с открытым сердцем.        — А если я не последую за тобой?        Свет вокруг дрогнул, но Юнхо не отвёл руки. Его взгляд оставался всё таким же пронзительным, и в нём смешалось древнее терпение, едва заметная обида и то первозданное тепло, которое Минги не мог объяснить.       — Ты останешься. Продолжишь работать по утрам и пить свой кофе. Продолжишь не спать ночами, делать вид, что твой мир замкнут в этих стенах. И я всё равно буду приходить. Буду рисовать небо для тебя, как рисовал всегда. Но ты никогда больше не сможешь притвориться, что не видел меня.       Юнхо отнял ладонь от его щеки, но лишь затем, чтобы протянуть её снова, приглашая не только шагнуть в свет, но и вложить свою руку в его. Хоть он и отдалился, сияние, его окружавшее, расплетало страх так, как ветер развевает густо клубящийся дым.       — Минги, — впервые бог назвал его по имени, и оно звучало так, будто он произносил его всегда, — я зову тебя в самое прекрасное утро твоей жизни. Не идти — тоже шаг.        Пальцы Минги подались к богу сами, словно во сне. Он вложил свою ладонь в руку Юнхо. В тот же миг воздух вокруг переломился, как зеркало, в котором отразились тысячи горизонтов сразу. Город исчез, и перед его глазами раскрылось утро, не знающее конца. И тот, кто держал его руку, сиял в самом его центре. Юнхо улыбнулся, и эта улыбка была сродни осторожной ласке первого луча солнца — нежная, обещающая.       — Теперь смотри, — величественно промолвил он.       И мир раскрылся. Минги инстинктивно ждал пустоты, провала вниз, но этого не последовало, и свет под ним противоестественно обрёл твёрдость. Сначала Минги подумал, что утонет в нём, как в воде, но тот тянул его вперёд, обволакивал, пропитывал дыхание. Небо было везде, но это было не то небо, что он знал: оно не имело линии горизонта, понятная человеку перспектива их больше не окружала. Розовые и золотые полосы не тянулись вдалеке — они струились прямо сквозь него, проходили по коже, отражались в зрачках.       Минги протянул свою ладонь вперёд, и увидел, как её очертания стали полупрозрачными. Сияние, переливающееся всеми известными цветами сразу, забралось под его кожу, и на мгновение он подумал, что исчезает. Тогда ладонь Юнхо крепче сжала его пальцы, и чувство моментально другим: он становится частью.       Дыхание стало вязким и цветочно-сладким. Казалось, что свет имел вкус: соль далёкого моря, сырость утренней травы, мягкость дымки над рекой. Ничего конкретного и всё сразу.       — Здесь ты научишься чувствовать иначе, — сказал Юнхо словно в ответ на мечущиеся мысли Минги.       Приглядевшись, тот заметил, что подле них воздух дрожит иначе, плотнее, словно кто-то выводит неощутимый сияющий контур. Сначала дуга, выгибающаяся рядом с ними, потом блеск отполированного металла, пропускающий сквозь себя краски зари. Колесница. Она собиралась на глазах. Колёса её были из вращающихся кругов света, в каждом из которых мерцал целый спектр. Ступени — из сгустившегося в стекло воздуха.       Повернув голову, Минги увидел запряжённых в неё существ. Они не были ему понятны и напоминали сгустки энергии: тела их были сотканы из движения, гривы — поток звёздной пыли, глаза — чистое утро, бездонное и ясное. Всё это выглядело невозможным, но именно поэтому в это было просто поверить — будь это его фантазия, он бы использовал знакомые категории. Так рассуждал Минги.       Он снова оглядел колесницу и не смог отделаться от чувства, что её образ уже существовал где-то в глубине памяти. Будто когда-то давно он уже видел эти сияющие очертания и просто забыл. Грудь сжала зависть к самому себе, к тому, кем он мог быть, если бы он действительно видел всё это раньше.       Юнхо слегка подтянул его за руку, и ноги Минги ступили на сияющую ступень колесницы. Стук подошв отозвался мягким звоном, словно стекло запело под его весом.        — Готов? — спросил Юнхо. Воздух вокруг задрожал, как струна перед аккордом.       Минги кивнул и сжал его руку крепче. Существа из света дернулись вперёд, и колесница рванула так стремительно, что дыхание тут же вырвало из груди. Минги схватился за первое, что попалось под руку, но Юнхо обнял его за плечо, и необходимость искать опору отпала. Ветер ворвался и стал хозяйничать среди волос и одежд, пока колесница неслась ввысь, расплескивая вокруг себя радужные волны.       Под ними, далеко-далеко, просыпалась планета. Солнечные блики скакали по окнам небоскрёбов, множились на поверхности воды, зажигали мириады маленьких искр. Город, который Минги знал серым и задымлённым, светился, как полотно, завершённое только что. Сердце билось слишком быстро, и страх смешивался с восторгом. Он крепче вжался в Юнхо, и тот мягко склонил голову к нему, не открывая взгляда от пространства перед собой.        Тогда Минги заметил, что его глаза отражают сияние этих всех тех искр. В них пробуждалась планета. Каждое окно отражало не солнечный свет, а чью-то жизнь. В каждом отблеске был чей-то первый шаг, чей-то смех, чей-то сон. Машины на дорогах оставляли не серые следы, а нити, тянущиеся друг к другу. Даже дым над крышами был не грязным, а мягким, окрашенным золотом.        — Ты видишь это каждый день? — заворожённо прошептал Минги.       — Каждый.        Это слово прозвучало как вечность, тихо и неизбежно. Сердце сжалось от остроты этого знания, что едва умещалось в голове.       Юнхо, словно почувствовав эту перемену, позволил своему жесту стать ближе. Его рука, до того лежавшая на плече, скользнула ниже и обвила талию Минги. Тепло от его ладони разлилось по животу и груди, волнами уходя глубоко внутрь, до самого нутра. Минги задержал вздох, почувствовав, как уходит всё лишнее — страх, сомнения и даже мысль о возвращении.       Облака, что раньше казались мягкими клубами, начали застывать прозрачными кристаллами, и края их блестели так, будто в них запечатали солнечные блики. Радужный след от колесницы, рассыпаясь, оседал на этих формах и превращал их в сияющие деревья: ветви росли прямо из света, их листьями были отблески, дрожащие в воздухе.       — Это… — Минги хотел произнести слово «сад», но не смог. Слишком уж бедным и огрубевшим оно ему показалось.       Колесница стала скользить мягче, как лодка, входящая в тихую воду. Всё вокруг сияло так, будто мир был сложен из беспрерывной игры отражений. Трава под ними казалась упругим ковром из хрустальных игл, но, когда колесница проплыла над ней, иглы дрогнули и осыпались росой. Капли не исчезли и повисли упругим туманом из алмазной крошки. Вдали уже вырастали очертания Олимпа — бесконечные, сияющие своды дворцов, выточенных из самых переливчатых опалов. Колесница замерла, и хоть её колёса ещё вращались, оставляя в воздухе радужные круги, ощущения движения больше не было. Они застыли в самом сердце сада.        Юнхо помог Минги спуститься. Его ладонь всё так же лежала на талии, словно он опасался, что без неё Минги мог потеряться в этом сиянии или оступиться, заглядевшись. Стоило им сделать шаг, как перед ними вырос сосуд, сотканный из бликов. Внутри чаши переливался густой, золотисто-радужный напиток, сиявший эссенцией солнечного света.       Бог поднял чашу без усилия, она сама податливо легла в его величественную ладонь, и поднёс её к губам Минги. Тягучий напиток коснулся его языка, и то была сладость, которую невозможно сравнить с земной: лёгкая, пьянящая без тяжести, не липнущая к губам. Ласковое тепло растеклось по телу, и с каждым мгновением оно становилось всё глубже. Вместе с ним приходило непостижимое блаженство, будто каждая клетка тела впервые по-настоящему отдыхала. Больше не было нужды бороться за дыхание — дыхание само лилось в него.       Губы Минги дрогнули в улыбке, лёгкой и невольной. Юнхо, не спускавший с него внимательного взгляда, прошептал:       — Теперь ты знаешь, как чувствую это я.       А впереди, в глубине сада, уже колыхалось ложе из облаков, мерцающее и манящее. Нектар тёк по венам, голова чуть кружилась от ощущения небывалой лёгкости. Пальцы Минги сами нашли плечо Юнхо, задержались на прозрачной ткани света, и он замер, проверяя, позволено ли. Юнхо не двинулся, только улыбнулся своей обезоруживающей улыбкой, обнажив жемчуг зубов. Тогда Минги легко коснулся его губ. Обжигающий тело изнутри нектар вмиг сделал поцелуй глубже и настойчивее. В нём было и блаженство, и жажда человека, нашедшего воду впервые за долгое время. Будто до этого Минги и не целовался вовсе, только неловко тёрся губами.       Свет Юнхо перетёк в него сильнее, откликаясь на это особенное прикосновение. Поцелуй не спешил развиваться, он стал тягучим движением, которое само просило длиться. Минги держал губы прижатыми к губам Юнхо куда дольше, чем допустило бы смущение на земле. Здесь же он позволил себе раствориться в том свете, который обволакивал их обоих.       Юнхо не прерывал поцелуя, и Минги чувствовал, что он пьёт рассвет из его губ. Бог позволял и позволял безысключительно, до конца. Пока они целовались, сад вокруг дрожал в ответ: листья-блики искрили, золотые росинки собирались и рассыпались фейерверками в воздухе, а облачное ложе стало клубиться, зовя их мягким сиянием, обещающим бескрайнюю нежность.       Сад слышал, как Минги сам двинулся вперёд, будто подпел зову облаков. С каждым шагом туман становился более густым и осязаемым, он скользил по горящей коже, обнимал их обоих. Минги вдохнул глубже, и вкус облаков показался ему продолжением нектара: сладкий, прозрачный, блаженный. Он улыбнулся и позволил туману вести его дальше, совсем позабыв о своём спутник.       Ложе раскрылось перед ними, собранное из самых деликатных облаков с недосягаемых вершин небес. Минги не удержался и опустился на колени, ладонями тронул пушистую поверхность. Она пружинила, поддавалась, ничуть не проваливалась под весом его рук. Юнхо лёг прямо перед Минги, и его сияние расплескалось по облачной белизне. Ложе засветилось изнутри так, что каждый изгиб его прекрасного тела отражался в мягких гранях. Минги невольно залюбовался. Юнхо протянул руку, и их пальцы снова переплелись, а розоватое сияние перетекло с ладони на ладонь.       Они возлегли в сердце облаков, и сладкий воздух дрожал от их дыхания. Бог коснулся края своей сотканной из света одежды. Плавно стянул ткань с плеча, и сияние под ней вспыхнуло ярче. Взгляд Минги сделался нетерпеливым, но в то же время покорным. Наконец-то он безраздельно смотрит на Юнхо, как тот и хотел. Он продолжил неспешно раскрываться и освободил второе плечо. Ткань скользнула по груди, растворяясь в облаках.       Тело Юнхо не было телом из плоти. Кожа его напоминала кристалл, сквозь который причудливо проходил и порой задерживался свет. Он дробился, отражался, складывался в переливы. На ключицах бога он был скорее золотым, на груди — розовым и лиловым, ниже живота — тёпло-белым. Каждая грань тела отражала собственный оттенок рассвета, и все они сливались в единую заревую мелодию.       И всё же это было тело. Плечи были хрупки, грудь поднималась и опускалась от дыхания, над пахом играли мягкие мускулы, а на бёдрах свет становился плотнее, насыщеннее, готовый расплавиться, и за ним скрывались абсолютно человеческие очертания.       Минги не мог отвести глаз. Ему хотелось дотронуться, убедиться, что это не видение, что сияние будет отзываться теплом под пальцами. Он протянул руку и остановился на полпути, побоявшись кощунствовать и нарушить святость. Но Юнхо сам подставил точёное плечо. С этого позволения Минги провёл ладонью вниз, по крепкой груди, по чуть выступающим рёбрам. Свет под его рукой переливался, трепетно откликаясь на всякое касание. Его пальцы задрожали, но не от страха, от невозможности удержать себя, отчего сжимали неожиданно податливого бога всё крепче.       Он наклонился ближе и прильнул губами к плечу. Коснулся чрезвычайно осторожно, опасаясь, что свет пострадает от поцелуя и рассеется. Но тепло божественного тела оказалось живым, упругим, и на это прикосновения кожа Юнхо отозвалась тихой вибрацией. Тогда Минги прижался к ключице. На вкус кожа сияющего божества была неожиданно земной: сладкой, как мёд, и свежей, словно утренняя роса. Рука Юнхо крепче обняла талию Минги, притянула ближе, и облака под ними сладостно колыхнулись, когда тот жадно ринулся к трепещущему лиловому свету в груди бога. Губы гонялись за переливами, повсюду оставляя мягкие розово-золотые узоры.        Юнхо замер и взглянул на Минги глазами, что были слишком яркими, чтобы быть человеческими, и слишком тёплыми, чтобы принадлежать только богу. Его тонкие пальцы задержались на футболке, и он осторожно потянул ткань вверх. Одежда покорно соскользнула с тела, и облака приняли её, как принимали всё. Минги вздрогнул от прикосновения воздуха к обнажённой коже, но ещё сильнее от любопытства бога, которое он на себе ощутил.        — Ты очень красив, — сказал Юнхо негромко.        Он поцеловал Минги в ключицу, проявив на его коже золотой след, который светился, как священный знак. Каждое движение его губ было почтительным и вместе с тем настойчивым. Руки Минги нырнули в сияющие волосы, и он почувствовал, что облака под ними становятся мягче от их близости, тянут лечь в себя. Бог мягко опустил его спину, и Минги впервые позволил себе не думать, что случится дальше. Лишь лежать, ощущать губы у своей груди и линии света, то и дело зарождающиеся на коже.       Юнхо отнял голову от трепетавшей груди. Губы бога светились мягким золотым отблеском, и Минги вид этого сияния чрезмерно взволновал. Рука нависшего над ним бога провела по животу и устремилась туда, где ткань всё ещё скрывала тело. Каждый сантиметр освобожденной кожи Минги тут же покрывался тонким слоем сияния, словно его обнажение тоже стало рассветом.       Минги хотел закрыться, считая, что воспылавшее в нём желание и его плотское воплощение недостойно и постыдно, но Юнхо мягко отвёл его запястье и опустил обратно на облака.        — Тебе нечего скрывать, — произнёс он щекочущим шёпотом и коснулся поцелуем живота, оставляя ещё один светящийся след.        И на этот раз ткань окончательно соскользнула вниз, исчезнув в сияющих клубах. Обнажённое тело Минги вспыхнуло в отражениях рассвета. Он прижал ладони к облакам. Юнхо коснулся его губами там, где кожа была тоньше и чувствительнее всего. Поцелуй был долгим и мягким, стирающим всякие дурные домыслы.       Снова показалась чаша, будто сад сам преподнёс её к ложу. Юнхо, не отрывая взгляда от Минги, зачерпнул пальцами нектара и коснулся его раскрытых губ. Сладость легла тонкой полоской, и язык невольно последовал за ней. Он улыбнулся едва заметно, затем взял ладонь Минги, и медленно окунул его пальцы в нектар.       — Помоги мне, — прошептал он.        Он устроился верхом на бёдрах Минги, колени пружинисто утонули в облаках. Свет в его теле стал плотнее, грани перестали беспокойно трепетать и зажглись тёплым янтарём. Юнхо провёл пальцы Минги туда, где он был уязвимее всего. Он не торопил, позволяя времени струиться и тянуться подобно шёлку.       Первое прикосновение было несмелым: мягкое кольцо тепла, еле заметное сопротивление, сладкая дрожь, всплеск возбуждения. Юнхо выдохнул звенящий стон и сам повёл пальцы глубже.       — Ещё…       Минги послушался, едва понимая, что они делают. Нектар грел кожу и делал её скользкой. Там, где осторожно продвигались их пальцы, свет Юнхо распускался мягкими узорами. Он был потрясающе красив в этой уязвимости: грудь путанно вздымалась, шея обнажилась, глаза сияли человеческой теплотой, а его собственное достоинство сочилось сияющим нектаром предвкушения. Неужели такой, как он мог отдаться такому, как Минги? Так легко и безусловно, будто иначе и быть не могло.       Когда Юнхо чуть дрожащей ладонью обхватил его запястье и вывел пальцы наружу, Минги понял, что пора. Он провёл липкой от нектара рукой по своему члену, и от одного этого жеста по телу прошла небывалая волна жара. Она не призывала торопиться и вгрызаться, но вынуждала немедленно покориться себе. Юнхо опёрся ладонями о грудь Минги, поймал взгляд прищуренных глаз, проверив, не осталось ли в них тени сомнения, и медленно опустился на своего смертного любовника. Его лицо преобразилось в блаженстве, с губ тут же вспорхнула трель хрустальных колокольчиков, а божественные чресла вспыхнули огоньками цвета спелых персиков.        Тепло приняло Минги в себе с радушием, даря ощущения за пределами понимания. Казалось бы, что может быть ново в этом старом как мир процессе, но с Юнхо это было непередаваемо иначе. Бог был невесом и сладок, пьянил своей красотой не хуже нектара и скользил по нему совсем неосязаемо, лаская излучаемым теплом. Пальцы сами нашли талию Юнхо, обретя в них опору, но не мешая богу вести. Когда тот сел на Минги полностью, до той точки, где воздух вырывается из лёгких сам, свет в его теле единожды встрепенулся ярким всполохом, чтобы вновь утихомириться после.       Они остановились на миг, чтобы выровнять дыхание, услышать друг друга. Юнхо провёл ладонью по лицу Минги, повелевая неизвестно что, и продолжил двигаться крайне искусительно: его бёдра описывали короткие дуги вверх и вниз, иногда совершали круги, задерживаясь. Липкие шлепки и стоны переплетались со звоном сада и складывались в блаженную оду, сочиняемую сию секунду.       Облака под ними подстраивались, то пружиня, то становясь плотнее, и каждый толчок отзывался в теле Юнхо узором света, перетекавшим к Минги на живот. Особо сильные достигали груди и, совершив несколько оборотов вокруг сосков, бежали обратно к кончикам пальцев.       — Смотри на меня, — попросил Юнхо, будто Минги хоть раз свёл с него взгляд.        Он смотрел и видел, как божество, сияющее рассветом, дарит себя ему без остатка, с царственным достоинством. Когда Юнхо опускался, мир сжимался до их тел и сочлененного дыхания. Ничто в этом не казалось постыдным. Напротив, это была истина, обнажённая так же честно, как сам свет. Они долго качались в ложе из облаков, пока сладость нектара смешивалась с нарастающей истомой. Минги, покрытый потом, чувствовал, что теряет себя и растворяется в Юнхо, в его сиянии, разгорающемся всё ярче.       Когда он достиг своего пика, казалось, что это Юнхо позволил ему закончить, наконец насытив неумный божественный порыв. Он наклонился и коснулся своим лбом лба Минги.        — Запомни это, — шепнул Юнхо, улыбаясь, и облака подпели ему тихим звоном.       Бог не успел отстраниться, и свет ещё дрожал веснушками на его лице, когда Минги хрипло проговорил:       — Теперь… я хочу тебя иначе.       Он не знал, почему сказал это. Однако всё внутри Минги возвещало, что лишь поровну разделив с богом блаженство, он поступит правильно. Юнхо улыбнулся с лёгкой тенью гордости и наклонился к чаше. Двумя пальцами он зачерпнул золотой нектар и медленно провёл им по низу живота. Сладкое пощипывание смешалось с теплом кожи, и Минги непроизвольно выгнулся от этого прикосновения, предвкушая божественное внутри себя.       Раздвинув колени шире, он прижал пятки к облакам и позволил богу лечь над собой. Юнхо не торопился. Он касался его ладонью, разнося прежде свет, чем нектар, пока кожа Минги не засияла. Не слишком заботившийся о собственной боли Юнхо бесконечно осторожно проник в него. Нектар погасил любую неприязнь, которая могла возникнуть, и свет беспрепятственно перелился внутрь. Сначала тонкой искрой, потом шире, глубже, пока всё тело Минги не разгорелось узорами. Ни мгновение не боровшись с собой, Минги впустил его. Не бога, не превосходящего силой, а того, кто открылся первым, кто подарил себя, кто доверился.       Когда Юнхо вошёл глубже, облака вокруг дрогнули и накрыли их тела куполом света. Минги переполняла и качала на своих волнах только бесконечная сладость и полнота. Бог прижался к горячим губам и прошептал, оставив после себя искры:       — Спасибо, что впустил меня.       Он двигался осторожно, с упорством, которое не требовало скорости. Словно хотел вписать каждое движение в тело Минги так, чтобы оно осталось навсегда. И чем дольше длился этот ровный ритм, тем яснее становилось: они не спешат к концу. Они пребывают в той редкой полноте момента, когда миг равносилен вечности.       Минги уже не мог различить, где тело Юнхо, а где его свет. Казалось, он расплавляется и становится сосудом для рассвета, в то время как сам Юнхо превращается в сплошной, ослепительный луч. Тогда Минги провёл дрожащими пальцами по его боку. Ему необходимо было ощутить самого Юнхо под своими пальцами. Тонкая кожа Юнхо теперь была горячей и влажной, и пальцы Минги тут же стали липкими от нектара и семени. Получив своё подтверждение, он вновь расслабился.       Когда их губы вновь встретились, в поцелуе осталось место только для жадности — благоговение отступило. Минги чувствовал, как судороги терзают его тело, как пальцы цепляются за Юнхо, притягивая его до невозможности близко.        И тогда золотой свет вырвался из груди Юнхо. Он пустился водопадом по его телу, туда, где они были соединены. Волна света хлынула по Минги, прошла через его живот, грудь, задержалась в глазах.       Он вскрикнул, не от боли или нестерпимого удовольствия, а от невозможности удержать. Юнхо прижал его крепче, облака дрогнули и взметнулись вверх. Сад вспыхнул. Листья зазвенели тысячами колокольчиков, капли росы осыпались, превратились в искры. И весь Олимп, казалось, на мгновение вспыхнул вместе с ними.       Они рухнули обратно в мягкость облаков, снедаемые блаженной усталостью, всё ещё тесно переплетённые. Сияющий мириадами искр бог и его позолоченный искренним чувством спутник.        — Теперь ты — часть рассвета. Но и я какое-то время буду пахнуть тобой, — проговорил Юнхо с такой нежностью, что и без того измученный чувствами и ощущениями живот Минги свело.        Свет всё ещё жил в его теле, тихими искрами под кожей, которые медленно растворялись, оставляя после себя успевшее стать родным тепло. Каждый вздох отзывался перезвоном в лёгких.       На груди Юнхо было спокойно. Минги чувствовал его семя в себе, сладкую тяжесть, смешанную с остатками нектара. Он провёл рукой по коже, и искры последовали за его касанием. Подумать только, тело бога отвечает ему.       Они молчали, не испытывая нужды в словах. Облака дышали под ними, мягко серебрясь, и сад вокруг светился ровно, без всплесков. Всё стало тихим, замершим перед рассветом. Минги слушал, как сердце Юнхо бьётся уверенно ровно, будто оно задавало ритм всему миру вокруг них. Но его собственное сердце стучало быстрее. Мысль, крутившаяся в его голове, не давала покоя. Нырнув ладонью в волосы Юнхо, он тихо спросил:       — Тебе не страшно?.. Потому что я боюсь.       Юнхо чуть приподнялся и посмотрел на него.       — Чего ты боишься?       Минги отвёл взгляд к облакам, прежде чем ответить:       — Что это закончится. Что всё исчезнет. Что ты… уйдёшь.       Эти слова прозвучали тише шёпота, тягостно, обрушившись всем, что копилось в нём так давно — страх быть брошенным, непонятым, недостойным, случайным свидетелем. Ладонь Юнхо легла на его щёку ровно так же, как при их встрече на крыше.       — Я ухожу каждое утро, — сказал он. — Но всегда возвращаюсь. Так устроен мир.       Минги сжал губы. Ответ был простым и напрашивался сам, но именно этой простоты он слышать не желал. Он обнял Юнхо что есть мочи, с силой прижал его голову к своей груди. Пальцы запутались в светящихся волосах, ища покой среди живого пламени. Минги неловко поцеловал его макушку, вдыхая неописуемый запах. Стал гладить его жадно и нежно одновременно, за плечи, спину, талию, словно пытался выучить каждый изгиб на ощупь.       Юнхо вдохнул глубже, борясь сам с собой.        — Если бы я мог, — с неохотой прошептал он, прижав ладонь Минги к губам, — я бы остался. Я бы позволил этому длиться. Но рассвет не бесконечен. Моё время уходит.       Бог улыбнулся, как и прежде мягко, не утешая попусту, но принимая. Его пальцы обвели губы Минги.       — У нас есть ещё миг. Всего один. Давай проживём его так, чтобы его хватило на вечность.       Он не стал тянуть его в омут страсти. Лишь коснулся губ Минги тёплым, долгим и мягким поцелуем. Их руки искали друг друга, и в каждом движении была всего одна цель: запомнить.        Поцелуи стали сыпаться по всему телу, они были короткими, но их становилось всё больше, будто они собирали коллекцию, будто непрерывные прикосновения могли удержать их друг подле друга. Но свет вокруг начал меняться. Он стал тоньше, прозрачнее, золото начало бледнеть.        Юнхо тоже это чувствовал. Его дыхание оставалось ровным, ласкающие Минги руки не дрогнули, но в его взгляде появилась тысячелетняя усталость. Он поцеловал Минги в висок и задержал свои губы на коже, что была такой тёплой и живой.       Минги резко схватил его.       — Ещё чуть-чуть… — прошептал он, не раскрывая глаз.       Юнхо улыбнулся, но облака под ними дрогнули. Сначала едва заметно, потом сильнее, сообщая, что Олимп зовёт Юнхо обратно. Минги ощутил холод — не во плоти, а в сердце. Как будто в самый центр обретённого им сияния проникла тень, грубо напомнив, что это не навсегда. Он прижал Юнхо крепче, уткнулся лицом в его шею, задержал дыхание, словно так он мог спрятаться от надвигающейся пустоты.       — Нет, — вырвалось из его груди.       Юнхо не ответил. И в этом молчании вдруг стало ясно, что больше они не увидятся. Что этот подарок не повторится никогда. И тогда Минги несдержанно заскулил, слепо тычась в губы, в щёку, в волосы:       — Нет… Нет... Нет...       Но облака продолжали дрожать. Юнхо не пытался отнять у него эти слова, он позволил Минги вцепиться в него, позволил шептать это отчаянное «нет» снова и снова.        — Посмотри на меня, — сказал бог тихо. — Ты не потеряешь меня. Я ухожу, но всегда возвращаюсь. Правда в том, что я потеряю тебя прежде, чем ты меня.       Он коснулся его губ лёгким поцелуем. Тем, в котором заключено обещание. Тяжёлое и неумолимое.       — Я буду в каждом твоём утре. В каждом взгляде на небо. Просто смотри. — Юнхо прижал ладонь к его груди, — Я останусь здесь.       Минги зажмурился, и по его щеке потекла слеза. Золотая, крошечная звёздочка. Юнхо поцеловал её, не дав упасть.       — Зачем ты это устроил?! — вскрикнул Минги. — Зачем заставлять меня чувствовать так, чтобы потом всё это отнять? Это… больно. Нечестно!       Юнхо смотрел на него спокойно. Его ладони согревали лицо Минги, и в этом не было попытки оправдать себя.       — Потому что бояться — значит не жить, — ответил он, борясь с накатившей усталостью. — Лучше скучать по прекрасному, чем провести всю жизнь провести в серости.        Минги всхлипнул, и Юнхо подобрал его лице ближе:       — У тебя будет память, — прошептал он. — Всегда.       Их лбы всё ещё соприкасались, дыхания сливались, но облака под ними начинали таять, обнажая холодное утро, которое ждало внизу. Юнхо поцеловал его в губы. Тихо и с горечью, так, как делают только в последний раз. Минги вцепился в него, не желая отпускать. Но руки уже проходили сквозь сияние, которое таяло, как туман под солнцем.       — Нет, — снова выдохнул он, но звук исчез за всхлипом.       Юнхо улыбнулся. Его глаза всё ещё были здесь, но их свет неумолимо меркнул.       — Всё, что ты чувствовал — твоё. Никто у тебя его не отнимет. Никогда.       Он коснулся его шеи кончиками пальцев. Слёзы продолжали стекать золотистыми дорожками по лицу Минги.       — Я буду рядом, — прошептал он. — Каждый день. Просто смотри.       Юнхо провёл пальцем по его мокрой щеке, и это прикосновение оказалось последним. Свет его тела рассеялся, растворился вместе с облаками, оставив только призрачное тепло на груди. Минги остался один, объятый лишь воздухом.       Облака под ним окончательно растаяли. Олимп исчез, и его снова встретила крыша дома посреди серого города. Минги всмотрелся в пустоту перед собой, где только что сиял сад из бесконечного света. Там было лишь небо. Не золотое, не переливчатое, а блекло-голубое, совершенно обыкновенное, в котором уже растаяли последние полосы рассвета и солнце поднялось высоко.       Сердце билось неровно, и каждый удар отзывался золотым теплом в груди. Слёзы всё ещё катились по щекам. Но теперь они были прозрачными, человеческими. В ушах стояла тишина. Ни звона, ни песен света, только далёкий гул города. Минги поймал себя на том, что слушает его так, будто сквозь этот шум ищет скрытый звенящий аккорд — тот самый звук, что вложил ему в сердце Юнхо.       Боль оказалась странно телесной. Она жила не в голове, а в коже: в месте на шее, куда падали поцелуи, в груди, где лежала голова Юнхо, в ладони, что была переплетена с чужими пальцами. Всё это теперь пульсировало пустотой, как синяк, который не проступил на коже, но который невозможно не чувствовать.        Минги провёл рукой по боку, пытаясь воссоздать ощущение руки Юнхо на талии, но пальцы были слишком холодными, слишком знакомыми, слишком своими. Не хватало чужой тяжести, того тепла и сияния. Он глухо застонал в отчаянии и сжал себя крепче, всё пытаясь удержать чужую руку на своём теле. Но память горела слишком ясно, чтобы согласиться на эту нелепую подмену. И пустота, оставшаяся на месте этой ласки, оказалась такой невыносимой, что Минги прохрипел сквозь зубы:       — Вернись…       Он должен услышать. Бросить лёгкий лучик, не мог же он так легко его покинуть. Минги опустился на колени, но ни одного всплеска рассвета перед собой не увидел, как бы пристально не вглядывался в горизонт.       Рыдания постепенно стихли. Грудь больше не рвалась всхлипами, дыхание стало медленным, но устойчивым. Пустота никуда не делась. Она давила, жгла, но вместе с болью появилась странная ясность: он жив, он чувствует. Он помнит.       Свет не ушёл безвозвратно. Он остался в нём. Память об объятиях, поцелуях, прикосновениях не исчезла. И вместе с болью она давала другое — обязанность хранить.       Минги глубоко вдохнул воздух города, уже не надеясь услышать голос Юнхо. Но сквозь гул машин и шаги прохожих ему почудилось тихое дрожание — звон, похожий на отголосок золотых росинок в саду. Он не мог вернуть Юнхо, не мог снова коснуться его тела. Но он мог сохранить его подарок.        Он вспомнил клавиши, которые ждали его в студии, кисти и краски, к которым он иногда тянулся. Каждый отблеск в стекле, каждая полоска зари на горизонте — всё это было Юнхо. Неважно, где он окажется, заря будет приходить к нему ежедневно, и каждый раз он будет узнавать в ней его. И помнить. Его краски больше не будут украдены. Минги вложит в них столько любви, сколько в нём найдётся.       В груди отозвалось гулкой болью, но в этой боли было и новое дыхание.