Позолоти этот ветер

      Иногда Джорно думает об этом. О жестокости, доброжелательности и заботе.       Если говорить о вещах, как чертах личности и характера, Джорно очень хорошо знает, что их всех можно разделить на две предполагаемые группы — свойственные конкретному человеку и практикуемые им. Наблюдая за капитаном команды, в которую его приняли, он приходит к выводу, что Бруно, несмотря на свою жестокость, очень хорошо умеет быть добрым.       Доброта дается ему исключительно через внимательность к людям вокруг. Возможно из-за этой особенности, впитавшейся в его душу и ставшей привычкой, свойственная Бучерати жестокость в конечном итоге раз за разом оказывается столь же тщательно адаптирована под адресата, как и его забота.       Джорно осталось только научиться разбирать, когда кончается его жестокость и начинается доброта. И то, и другое Бруно насаждает с равным уровнем самоуверенной настойчивости — это Джорно слету записал в список «капитанских привычек», который планомерно перенимал, совершенствуя свой образ лидера на пути к мечте.       Бруно тянет его за лодыжку, роняя на кровать и вынуждая оставить попытки приподняться на коленях, подставиться, дотянуться руками станда до своего живота и...       — Нет, — говорит Бруно, мягко и твердо одновременно, прямо как его член, неторопливо растягивающий Джорно снизу. Теплые ладони обнимают лопатки, скользят по бокам, ласково проводят от уха до нервного кадыка. Кажется, что ласкают. На самом деле — удерживают, уговаривают, не дает чужим предприимчивым рукам сделать то, что хотелось с самого начала. — Этого достаточно.       Джорно закрывает глаза и выжимается в подушку потным лбом. До подкожного зуда и нетерпеливо дергающихся ног хочется сделать лучше — он же способен на это, он же знает, что Бруно может быть куда приятнее, что Джорно может быть для него хорошим до неосознанно вколачивающихся бедер и неконтролируемого голоса. Что он может заставить Бруно кончить за четыре движения, а потом повторить это столько раз, сколько тот только пожелает, помогая игнорировать восстановительный период.       Он знает, что может справиться с этим лучше, если Бруно перестанет его останавливать. Если ему только позволят сделать хоть что-нибудь.       — Но… — он чуть не начинает с «прошу прощения». Лезущая в рот простынь напоминает ему о важности коротких формулировок. Хотя в любом случае это оказывается бессмысленно. Прижавшаяся сверху грудь и теплые губы на его скуле мягко, но требовательно заставиляют его замолчать прежде, чем что-либо в принципе успевает оказаться сказанным.       — Мне очень хорошо, Джорно, — сообщает ему Бруно, задевая кожу влажными от поцелуев губами, и это заставляет живот Джорно конвульсивно сжаться, а плечи закаменеть. Он сжимает простынь в кулаках и тихо выдыхает через рот. То, что он хочет начать спорить с ним, не значит, что ему не приятно слышать подобное. Бруно успокаивающе прижимает губы вместе с ласковыми словами к его дрожащим плечам. — Ты замечательный. Чувственный и внимательный. Мне так нравится быть с тобой. Джорно…       Джорно хрипит, будто собирается заплакать, и стискивает зубы. В груди горит и колется подавляемое желание заспорить.       Бруно не прав и прекрасно знает об этом.       Джорно мог бы сделать себя горячее, чтобы член Бручерати едва не таял внутри.       Он мог бы быть гораздо уже, до созвездий перед глазами плотно обхватывать его внутри, если бы Бруно не потратил четверть часа на то, чтобы с запасом растянуть его в начале.       Он мог бы сделать себя приятным, словно женщина, или втягивать его в себя, как рыба, но все, что ему позволялось — лежать, жмурясь от комплиментов и прикосновений ласковых рук, и позволять Бруно обходиться этими странными, раздражающими полумерами, от которых Джорно горит и задыхается в невозможности сделать все действительно хорошо.       Бруно двигает бедрами эгоистично аккуратно и размеренно, целуя взлохмаченный светлый затылок.       Джорно не уверен, но, кажется, Бучерати нравятся его волосы — имея время и оказавшись вместе, он всегда расплетал его косу, позволяя прядям рассыпаться вдоль шеи, и долго перебирал их пальцами, распутывая непослушные волны, массируя кожу головы подушечками, разбивая аккуратные колечки, пока они не начинали лезть в лицо и пушиться. Тогда Джорно смотрел на него из-под разбитой укладки и тянулся лицом к собачке его брюк, а Бруно ловил его в ладони, вместо этого целуя веки и гладя виски, пока Джорно не начинал злиться.       И сейчас тоже, конечно, все было так. Бруно опускает ладонь на его голову, настойчивой лаской приподнимая уставшие корни волос и рассказывая Джорно о том, как красиво он выглядит сейчас. Нервное напряжение сводит Джорно ноги и низ живота, и он плотно стискивает толкающийся в него член, и Бруно, вместо того, чтобы насладиться этим, протолкнуться глубже, позволить твердым мышцами выдоить его, замирает и ласково гладит Джорно по голове, заводит разметавшиеся пряди за ухо, смахивает их со спины, ощутимо-нежно проводит вдоль позвоночника и разминает мягкими пальцами мышцы бедра, пока те не возвращаются в норму.       Джорно Джованна дышит в собственные кулаки и не знает, как ему быть. Бруно рассказывает ему об удовольствии, но при этом совершенно не хочет его получать, и Джорно медленно теряет способность понимать, что ему следует делать.       — Собираешься кончить? — врывается в его мысли голос Бруно. Его умелая ладонь обхватывает член Джорно, и тот честно не может сказать, как давно. — Молодец. Не думай обо мне, кончай.       И Джорно, уставший от собственных мучительных попыток разобраться, следует этому, несмотря на то, что все его предыдущие убеждения, планомерно разрушаемые Бучерати, говорят ему обратное.       Бруно замирает до последнего спазма, а потом и вовсе выходит, предпочитая собственную руку телу Джорно. Тот попытался бы обидеться или сделать что-то с этим, но то, каким уставшим он в итоге себя чувствует, не оставляет ему ни шанса.       — Спасибо, — говорит ему Бруно, даже не запачкав в итоге его спину, и снова поправляет спутавшиеся золотые пряди. Джорно очень хочется закрыть глаза, но он смотрит на него, на его руки, приводящие их в порядок после всего этого, укрывающие влажное тело Джорно покрывалом. — Будешь спать?       Джорно хочет сделать ему приятно — нормально, по-настоящему, так, как может только он, но глаза предательски закрываются раньше, чем успевает открыться рот. Прежде, чем он понимает это, Джорно уже спит.       Бруно улыбается этой картине и отходит от кровати к столу. Все еще оставалась работа для семьи, которую он должен был закончить, раз уж с проблемным юным Джованной он на сегодня уже разобрался.       Иногда Бруно думает об этом. О податливости, своенравности и уважении.       Так или иначе работающий с людьми почти всю свою осознанную жизнь, Бучерати неплохо научился разбираться в искусстве направления их душ по налучшему из возможных пути.       Мальчишка, сведенный с ним придирчивой судьбой, в направлении нуждался менее и более всех прочих. Совершенно не поддавался управлению, стремящийся к вершине, но следящий за Бруно внимательными глазами и послушный каждому обращенному к нему слову.       Смотря на него, Бучерати невольно думал о Мисте — эти дети были похожи в упрямом отстаивании своих позиций, но если Миста руководствовался исключительно верой во что-то или кому-то, то в Джорно Джованне не было ни следа присутствия веры, ни в людей, ни в явления, и любое его послушание никогда не доходило до сердца, верного исключительно собственному мнению. И вежливая манера совсем не помогала ему смягчить слепую убежденность этих красивых глаз.       Конечно, Бруно мало что мог сделать со всем этим. В некотором смысле их отношения и вовсе были условностью, временной тайной игрой, где Бруно все еще мог удерживать свою роль старшего, а Джорно — соглашался подчиняться. Счет велся в днях, и порой, глядя в эти беспокояще бесчувственные глаза, Бруно особенно остро ощущал краткосрочность его покладистости.       Насколько странно им будет, когда доска все-таки перевернется, раскидав фигуры по игровому столу?       Зная талантливость Джорно в следовании ролям, наверняка ошеломительно.       Бруно и сам себе не мог ответить, боится ли этого парня или привычного беспокойства в нем все же больше.       Единственное, что он знает точно, Джорно Джованна — его личный эгоистичный интерес, второй за всю жизнь. А потому до момента, пока поводья окончательно выскользнут из его рук, он собирается сделать все, что считает нужным для этого ребенка, раз ранее не было никого, кто мог бы научить его чему-то, кроме терпения, наблюдения и тишины.       И раз уж Джорно был так уверен в своем стремлении достичь вершины, Бруно должен, по крайней мере, донести до него, что прежде, чем научиться быть боссом, ему совершенно необходимо научиться быть Джорно Джованной — не выживающим, не хорошим, не удачливым и не успешным, а просто существующим, без определенных ролей, с которыми можно справляться и которым можно следовать.       Что кроме верных ответов и лучших решений есть ошибки, которые стоит совершать, просто чтобы оставаться собой.       Должен, хотя бы в благодарность за то, что в первую их встречу Джорно напомнил ему, кем является сам Бруно Бучерати и какие ошибки он из-за этого обязан совершить.       И если Джорно Джованна не способен слышать непривычную правду, Бруно научит его ее чувствовать, столько раз, сколько понадобится, чтобы это знание впиталось в кожу и улеглось в недоверчиво закрытом юном сердце.