С днем рождения.

5 апреля. Теплый весенний вечер украдкой уходил, позволяя прохладной ночи окутать город. Багряные краски на небе понемногу тускнели и таяли, а легкие облака затягивались в плотные, низкие тучи, обещая затяжной дождь. В воздухе висела тяжелая, звенящая тишина, которую разорвал приглушенный, но яростный голос из номера отеля. — Все, Ландо ! С меня хватит. Ты уже достал со своими выходками! Что ни так - виноват снова я? Я устал от этих постоянных истерик с твоей стороны. До смерти устал! Я вечно что-то делаю не так. То одно, то другое, блять. Оставь меня в покое, наконец! Норрис стоял будто громом пораженный, его любимая футболка вдруг показалась ему тесной и невыносимо горячей. Слова партнера висели в воздухе, как ядовитый туман, и каждое «я устал» впивалось в кожу крошечными осколками. Зажав дрогнувшую губу, пилот холодно, почти отрешенно посмотрел в сторону окна, за которым зажигались первые огни города. Несколько секунд тишины, густой и давящей, показались вечностью. Когда Ландо заговорил, его голос был тихим, ровным и обманчиво спокойным, будто он продумывал стратегию сложного заезда. Но сквозь эту сталь проскальзывала тонкая, почти невидимая нить грусти, которую Оскар, ослепленный гневом, не смог или не захотел уловить. — Оск. Что ты хочешь на день рождения? Завтра. Оскар фыркнул, едкий, обжигающий смешок. Он ждал ответного взрыва, схватки, в которой можно было бы выпустить весь пар, - а получил это ледяное, расчетливое спокойствие. Это доводило его до бешенства еще больше. — Правда? - язвительно выдохнул он. — Ничего. Абсолютно ничего. Кроме одного. Знаешь, чего я хочу? Он сделал шаг вперед, его глаза горели в полумраке комнаты. — Хочу, чтобы ты исчез! Чтобы ты просто перестал существовать в моей жизни! Понял? Ты - моя самая большая ошибка. Слово повисло в воздухе, тяжелое и окончательное, как приговор. Ландо медленно кивнул, не в силах выдержать этот взгляд. Он почувствовал, как внутри что-то опустошилось, выгорело дотла. Но его ноги не сделали ни шага к двери, чтобы убежать отсюда прочь. Что бы больше не видеть этого лица.Вместо этого он молча развернулся и ушел в ванную, щелкнув замком. Звук щелчка был тихим, но для Оскара он прозвучал громче любого хлопнувшего порога. Следующий час прошел в гробовом молчании. Оскар метался по комнате, постепенно остывая, с каждым шагом все яснее осознавая чудовищность своих слов. Гнев сменился тягостным, давящим чувством вины, но гордость не позволяла сделать первый шаг. «Ошибка». Он не это хотел сказать. Совсем не это. Ландо вышел из ванной, лицо его было маской невозмутимости. Он, не глядя на Оскара, прошел к своей половине кровати и стал готовиться ко сну. Движения его были выверенными, механическими, будто его тело двигалось на автопилоте, пока разум был где-то далеко. Они легли одновременно. Огромная двуспальная кровать внезапно стала казаться невероятно узкой и бесконечно широкой одновременно. Они лежали спиной к спине, разделенные сантиметрами, которые ощущались как километры ледяной пустоты. Каждый мускул был напряжен, каждый вздох - контролируем. Они притворялись спящими, оба затаив дыхание, прислушиваясь к малейшему шороху со стороны другого. Оскар уставился в стену.Он слышал, как Ландо перевернулся на другой бок, и замер, надеясь, что это начало. Но это было лишь движение, чтобы отодвинуться еще дальше. Кудрявый чувствовал исходящее от Оскара тепло, так близко и так недостижимо. Он смотрел в темноту за окном, где на стекле уже струились обещанные дождем капли. В горле стоял ком, и он сглотнул его, стараясь дышать ровно. В голове, как заевшая пластинка, крутилась одна-единственная фраза: «Моя самая большая ошибка». Он закрыл глаза, пытаясь заглушить этот голос, но он звучал уже внутри. Так они и пролежали до утра - в одном пространстве, в одном молчании, в одной боли. Два человека, между которыми возникла пропасть из невысказанных слов и неспособностью протянуть руку. Утро было серым и безрадостным, хотя наступил долгожданный день рождение. Дождь все еще моросил, заливая окна грязными слезами. Оскар проснулся от непривычной тишины. Он повернулся и увидел, что место партнера пусто. Постель была аккуратно застелена. Встал пораньше? Для чего? Норрис все время спит до поздна. Парень встал, и тут его взгляд упал на приоткрытую дверь в гардеробную. Что-то было не так. Он сделал несколько шагов и замер прямо на пороге. Тело Ландо медленно раскачивалось в такт сквозняку, свисая с потолочной балки, петлей из собственного ремня. Его лицо было бледным, но удивительно спокойным. На щеке виднелись видимо еще не засохшие слезы. Под ним, на полу, лежал опрокинутый стул. Его мир сузился до этой точки. Звуки исчезли, дыхание перехватило. Он не мог пошевелиться, не мог закричать. Его ноги сами понесли его вперед, и он рухнул на колени. Рядом с опрокинутым стулом лежал листок бумаги, вырванный из блокнота отеля. На нем ровным, знакомым почерком было написано всего несколько слов:

«Ты сказал - исчезни.Я исполняю твое последнее желание.

С днем рождения, Оскар.»

Он не кричал. Воздух застрял у него в глотке, превратившись в ледяной ком. Пиастри не мог оторвать взгляда от бледного лица Ландо, от неестественного угла наклона головы, от тусклого, потухшего взгляда, устремленного в пустоту. Этот взгляд был страшнее любых обвинений, которые он слышал вчера.Страшнее любых слов. В ушах зазвенела оглушительная тишина, сквозь которую прорвался его собственный, чужой голос: «Хочу, чтобы ты исчез!» Он потянулся к бумажке дрожащей рукой. Листок был мятым, будто его сжимали в кулаке. Эти слова, написанные аккуратным почерком , жгли пальцы. — Нет, - прошептал парень, и звук собственного голоса вернул его в реальность. Ледяной шок сменился волной адской боли. — Нет, нет, нет, Ландо, нет... Нет! Австралиец попытался встать, но его собственный ноги подкосились.Будто не хотели вовсе слушаться. Снова рухнул на колени, ухватившись за край ковра, пытаясь удержаться в мире, который рушился на его глазах. Оскар потянулся к висящему телу, до него оставались сантиметры, но он не смел прикоснуться. Боялся ощутить холод кожи. Боялся того самого страшного настоящего. — Я не это имел в виду...Я не это... — бормотал раз за разом, как заклинание. Но слова уже ничего не значили. Они ничего не могли изменить. Кареглазый зажмурился, хотя перед глазами все равно стояло это изображение: Норрис, уходящий в ванную с опущенными плечами. Норрис, лежащий спиной к нему всю ночь. Норрис, который вставал в этой тишине, пока он спал, забирал стул, завязывал петлю... Все это время он был здесь, в нескольких шагах, и он ничего не почувствовал. Не услышал. Не предотвратил. Пилот поднял голову и снова посмотрел на него. На эту пустоту. На эту гробовую тишину, которая теперь будет длиться вечно. И тогда из его горла наконец вырвался звук - нечеловеческий, полный такого отчаяния и ужаса, что ему вторили даже стены. Крик, разрывающий душу. Терзающий, царапающий, пытающийся что-то изменить, когда все осталось позади.