golden hour.

Лавандой веет сильно, почти приторно — подоконники усеяны свежесорванными букетами, и ветер, проникающий через распахнутые ставни, наполняет покои августовской свежестью. Не шуметь трудно, но их могут услышать, поэтому Юнхо пытается. Он кусает свои и без того сухие, распухшие от поцелуев губы, и пальцами сжимает шёлковые простыни. Ткань выскальзывает из потной ладони, и Юнхо легко сдаётся, заводит её, ладонь, за чужую оголённую спину и вдруг царапает, впивается ногтями. Невольно, случайно, не потому, что хочет причинить боль, нет. Потому что Минги, его любимый Минги, тяжело дышащий на ухо, меняет угол проникновения — и тогда перед глазами всё вспыхивает белым, ярким. Юнхо содрогается всем телом. И громкий стон Минги глушит очередным поцелуем, пока Юнхо, его любимый Юнхо, изливается на собственный живот. Закатные лучи падают на медовую кожу Минги и бледную кожу Юнхо, отчего она приобретает золотистый оттенок. Минги говорит это одним взглядом, ведь вслух повторял уже много раз. Должно быть, вновь придётся менять простыни, кажется им обоим, неспешно приходящим в себя. Ведь Минги заботится о комфорте Юнхо предельно трепетно и потому использует порой излишне много масла. Как сейчас, и в этот раз оно было розовое. Одному Богу известно, где Минги его раздобыл, но оно так хорошо сочеталось по аромату с лавандами, что Юнхо уже хочет вернуться в то мгновение нежной близости, вдохнуть полной грудью и забыться, остаться там навсегда, лишь бы не возвращаться к реальности. Её нельзя называть суровой. Но смотреть на Минги как на своего друга с каждым днём становится всё труднее и невыносимее. Указывать Минги, как своему камер-юнкеру, становится тошно, хоть это и абсолютно привычно. Желание, чтобы Минги был с ним на равных, перевешивает всякий здравый смысл, затмевает настоящее, в котором жить порой уже просто отвратно. Хочется заявить ему о своих переживаниях, о тех скрытых глубоко внутри чувствах. Хочется, чтобы их близость не была помощью друг другу: утехой для Юнхо и расслаблением для Минги. Юнхо видит ведь, как меняется в лице Минги, как чувствует не только физическое, но и иное, душой и сердцем. Словами это никогда не будет сказано, а у Юнхо просто не хватает никаких сил раскрыться первым. Он только и может, что уткнуться в широкое плечо и поджать губы в глупой попытке не заплакать от того, как ему одновременно очень хорошо и очень плохо. Он хмурится, вспоминая ту мысль, пришедшую вдруг в голову год — оказывается, уже целый год — назад. И в который раз он думает о том, что надо было мысль припрятать, забыть или, даже если не выйдет, просто молчать. Тогда б всё было иначе.

***

То лето проходило печально, Юнхо терзался неопределённостью. Он — герцогский сын. Ему должны быть открыты дороги в лучшие места в стране: от обучения в университете до театров, от балов и званых ужинов до лучших питейных домов и рестораций. Но Юнхо не выезжал за пределы поместья дальше двух десятков миль. Его обучали прямо здесь, в отведённых на то классах. Порой сюда приезжали родительские приятели со своими отпрысками, но их компанию Юнхо всегда находил неинтересной. Ему оставалось только грезить о том, как в совершеннолетние он вырвется отсюда, как жизнь изменится. Однако объявлено было иное — он останется здесь на такой долгий срок, какой только ему смогут обеспечить. У отца много неприятелей, они поджидают за пределами его имения. Юнхо — единственный сын, потому единственный наследник, а его матушка слишком немощна, чтобы выносить ещё одного ребёнка. Потому Юнхо не могут отпустить, отдать в руки коварной судьбы, иначе веками создаваемое, сотнями рук выстроенное влияние семьи Чон может разрушиться как высокая, до небес, башня, возведённая без единого кирпича. Отец одним днём вызвал на разговор — чтобы объявить, ему начали искать невесту. Нужно непременно продолжить род, потому Юнхо женится, как только ему исполнится восемнадцать. Он кивнул, поклонился отцу с благоговением. Но спустя полчаса Юнхо рыдал в покоях так громко, что обеспокоенный Минги, выставленный за дверь, не сдержался и вторгся, чтобы сесть рядом, на пол, и обнять за плечи в попытке успокоить. Юнхо был так разбит не потому, что останется в этом месте ещё на много лет. Он был опустошён потому, что жениться на едва знакомой дворянке — последнее, что хотел бы Юнхо в этой жизни. Его сердце уже тогда было отдано другому человеку. И, что ужасно, юноше. Что ещё ужаснее — тому, с кем Юнхо пробыл рядом последний десяток лет. Ведь Минги в его жизни, кажется, был всегда. Он, выходец из низшего дворянского сословия, был отдан в поместье семьи Чон таким же ребёнком с одной целью — составить компанию наследнику. Колкому, избалованному мальчишке, который не хотел учиться, прилежный Минги должен был подать хороший пример. Когда Минги хотели забрать, это было, едва им обоим исполнилось по пятнадцать, Юнхо просто отказался его отпускать. Против никто не пошёл. Да и Минги никуда уезжать не желал. Это поместье на краю живописной долины, окружённое со всеми сторон лесами, стало его настоящим домом. Точнее, домом стал его господин. Домом, другом и, по правде, всем. Камер-юнкер — только должность, подразумевающая сопровождение и исполнение всяких поручений господина. На самом деле Минги был для Юнхо товарищем и, наверное, даже братом. Однако Юнхо думал о нём совсем не как о брате, и не мог вспомнить, когда эта мысль впервые поселилась в его больной фантазией голове. Сильные руки Минги, держащие за плечи, приводили в чувства, но Юнхо продолжал изредка всхлипывать. — Что произошло, Юнхо? — наконец Минги набрался смелости спросить. Он был готов к резкости, к отсутствию ответа, даже к тому, что Юнхо упрекнёт его в обращении по имени — хотя, если нет посторонних, то именно так Минги обращался, однажды получив на то разрешение. Но Юнхо лишь покачал головой и вытер рукавами блузы покрасневшие глаза. — Должно быть, я проведу здесь остаток своей жизни, — он вздохнул почти смиренно, хотя звучал так, будто в собственные слова не верил. — Даже если так, ты не будешь один. Ведь Минги никто не отпустит, о чём он совсем не возражал. — В этом и проблема, — процедил Юнхо сквозь зубы. Минги успел испугаться, что о его чувствах как-то узнали и его возненавидели самой лютой ненавистью из возможных, но всё оказалось иначе — Юнхо пересказал слова своего отца и тут же добавил: — А я не хочу, чтобы в моей жизни появилась она, пускай красивая, пускай умная — любая! Не хочу. Мне хватает, что ты со мной, мне никого другого не надо. — Ты знаешь, что я не могу перечить словам Его Сиятельства. Но ты знаешь, что я всегда на твоей стороне. Эти слова произнести было сложно, Минги едва не подавился ими. Он хотел бы сказать, что думает на самом деле, без прикрас и подбора правильных выражений, но даже там, в дальней части крыла, он боялся быть услышанным кем-то посторонним. Лишиться головы — не страшно. Страшно — лишиться Юнхо. — И если предположить, что мне придётся, о, святой отец, жениться! — не унимался Юнхо, всё подряд приходящее на ум говоря. — Даже если так! Я совсем не знаю, как выбирать её, чтобы она оказалась хотя бы приятной для меня спутницей, чтобы с ней можно было поговорить… Боже, я ведь даже не знаю, как вести себя с ними, с женщинами. Уроки, этикет — совсем одно, а как оно на яву… Я ведь даже не смогу её поцеловать, я просто не представляю, как это! Минги, ты знаешь, как это, знаешь? Ты говорил, что тебя целовала та молодая кухарка, да? И ты обещал рассказать, но не сделал этого! — Я не смог подобрать слов, чтобы описать, прости, Юнхо. — Так подбери, — в эмоциях Юнхо всегда становился капризным и вместе с тем отчаянным: — Пожалуйста, мне очень надо знать. — Должно быть, мне проще будет показать. Тогда случился их первый поцелуй. Юнхо жмурился, его щёки всё ещё были влажными от слёз, а Минги волновался так, что ощущал биение сердца предельно сильно, будто оно вот-вот выскочит из грудной клетки. Но то мгновение, когда их губы коснулись, стало точкой невозврата.

***

И Минги предполагал, что именно такой эффект возымеют его слова. Однако был уверен, что это случится всего раз или, может, два, но никак не станет чем-то регулярным. Тем более он и представить не мог, что поцелуи перерастут в нечто большее, причём их с Юнхо отношения неведомым образом сохранятся такими же. Думать о нём как о друге — до сих пор в порядке вещей, даже когда они, как сейчас, лежат на одной постели. А представлять, будто они не друзья вовсе, и женятся, и все их поздравляют, а после их ждёт счастливая долгая жизнь — нечто запретное, но Минги не может отказать себе в таких глупых мечтах. Может, родись они в ином мире, всё было бы проще. Может, и сейчас где-то есть земли, где мужеложство не считается таким ужасным, греховным поступком. Может… Но кажется, будто нет, будто ничего хорошего быть не может. Особенно, когда Минги замечает, что глаза Юнхо вновь, как часто бывает в такие моменты, влажные. — Ты губишь себя этими мыслями, — шепчет он, оглаживая щёку Юнхо кончиками пальцев, вытирая одинокую пророненную слезу. — Не получается иначе, — тот головой качает и отвернуться пытается, но не выходит. Минги не даёт наедине со всем плохим остаться — он здесь для того, чтобы всё это ужасное отпугнуть и искоренить, даже если по-настоящему это ему не под силу. Лаванда не помогает успокоиться. Юнхо наклоняется, чтобы вдохнуть аромат соцветий, запомнить его получше — так, что уж касается кончиком носа лепестков и чихает, отчего пальцы соскальзывают с пуговицы. Но он всё же застёгивает блузу, поправляет манжеты и смотрится в зеркало в ажурной раме. Растрёпанные волосы всё никак не хотят приглаживаться, румянец не уходит с лица и с ушей, хотя сердце уже бьётся ровно. Юнхо смотрит через зеркало на Минги — тот тоже одевается, задумчивый, и всё смотрит себе под ноги неведомо почему. Однажды надо сказать ему самое важное. Впрочем, отнюдь не о чувствах, еле сдерживаемых в груди. — Минги, — зовёт Юнхо мягко, тихо, и тот моментально поднимает голову, уставляясь в отражение. Проще было бы не говорить ничего вовсе, но Юнхо обещался быть с ним искренним и слово своё сдержит. — Не убивайся горем, когда меня не станет. То, как в мгновенье выражение лица Минги приобретает самый сильный ужас из видимых Юнхо, заставляет сердце сжаться от боли. — Юнхо… Но тот прерывает его, прикладывая палец к губам. Минги хоть и друг, и любовник, но всё ещё слуга, не имеющий права ослушаться своего господина. — У нас есть всё время мира до дня моего совершеннолетия, Минги. Но после я не смогу жить, если это будет иначе, чем сегодня. Никому не говори, никогда. Поклянись. Юнхо наконец поворачивается к нему лицом, и так смотреть становится только тяжелее. Минги выглядит так, будто уже потерял его, и, наверное, чего-то такого Юнхо и ожидал. Он надеется, что Минги успеет смириться прежде, чем это произойдёт. Надеется, но не верит. — Поклянись, — повторяет с нажимом. Юнхо умеет быть властным, умеет давить и прекрасно при том знает, что Минги эти черты в нём ненавидит. И даже думает на секунду, что Минги сейчас откажется, накричит и попробует изменить его уже давно принятое решение, но Минги только взгляд опускает и сжимает кулаки, подрагивающие, до того, что на ладонях наверняка останутся следы-полумесяцы от ногтей. — Клянусь, Ваше Сиятельство, — выплёвывает он слова как яд.

***

Он избегает Юнхо неделю, терзаясь от беспомощности и пожирающей изнутри боли. Притворяется простывшим, не подпускает никого к себе, запирается в своей комнате — она выделена в главной постройке поместья, как приближённому к семье. Есть не хочется, даже обычно вкусные яства в горло лезут с трудом, и Минги заметно худеет, но продолжает всё списывать на хворь. И, должно быть, кто-то рассказывает обо всём Юнхо, ведь он приходит воскресным днём, стучится долго-долго и в итоге проводит у двери не меньше получаса, прежде чем Минги отпирается и выглядывает, будучи уверенным, что никто не станет ждать так долго. Ничего не остаётся, кроме как отойти и пропустить Юнхо, тоже будто схуднувшего и болезненно бледного, внутрь. Минги желает сказать много, предельно много. И повысить голос в гневе, и пообещать, что всё будет в порядке, что они смогут жить как прежде, и предложить найти выход, компромисс — что угодно, разве вариантов нет?! Что угодно будет лучше, чем терять его бесценного Юнхо. Но слов не находится — их забирают безграничные чувства. Минги толкает Юнхо к стене, прижимает собой и целует, целует, целует, пока не получается насытиться. Если эта неделя показалась вечностью, то что будет, когда Юнхо исчезнет навсегда? — Не думай о будущем, — шепчет тот, сталкиваясь лбами. Из-под приоткрытых век заметно, что глаза его вновь влажные. — Не отказывайся от меня, прошу. Сейчас я здесь. Пускай не навсегда, но побудь со мной рядом. Время есть, Минги, его ещё много. Но для Минги полгода — предельно мало. Он боится моргнуть лишний раз, будто в следующее мгновение очнётся уже в конце марта и увидит… Он не хочет представлять, просто целует Юнхо снова и снова, терзает его губы грубо, жадно и ниже спускается, прикусывая нежную кожу под кадыком. Юнхо запрокидывает голову и ладонь вплетает в его шелковистые волосы, позволяя, как им привычно, делать с собой что угодно, но при том искусно незаметный контроль не теряя. Комната Минги небольшая, отдалённая — здесь их не услышат. Потому на этот раз Юнхо стонет, не сдерживаясь, когда Минги ласкает его член языком, когда пухлыми губами обхватывает головку и берёт всё глубже, до предела возможностей. Но мучает, рано отстраняясь, будто в отместку за что-то — хотя сам избегал, сам запирался, сам лгал, что болен. Юнхо считает, что мстить должен именно он, потому вжимает Минги в мягкую перину кровати напористо, сильно, не давая отстраниться ни на секунду. Минги красив и душой, и телом, его хочется приласкать везде — Юнхо целует и грудь, и впалый живот, и бёдра, все-все участки кожи, прежде чем перевернуть его. Ведь Минги хочется и слышать — он громкий, когда Юнхо внутри, он сжимается вокруг члена, он расслабляется от поглаживаний по спине и пальцев на пояснице. Он поддаётся вперёд, чтобы Юнхо проник глубже, и скулит, нуждающийся, от каждого толчка. Золотым часом называют то самое ценное время рядом с близкими.

***

В саду пустынно, но пахнет цветами и так зелено, будто не по-настоящему всё это. Минги то и дело ловит себя на том, что хочет взять Юнхо за руку, и каждый раз напоминает себе, что не должен. За ними, конечно, наблюдают, и они оба это ощущают как нельзя хорошо. Это привычно, но всё равно приятного мало. Играть на несуществующую публику — удел всей жизни аристократии. И больно видеть такого Юнхо, сдержанного и холодного, зная, каков он настоящий. Как ярко он улыбается и громко, заливисто смеётся, стоит рассказать ему забавную историю. Как плачет, как грустит, как переживает. Как краснеют его щёки и уши от смущения. Как мило он морщит нос, как в задумчивости кусает губы, как перебирает своими длинными узловатыми пальцами. Такого Юнхо хочется забрать с собой в счастливое будущее. Увести под покровом ночи, похитить, спрятаться в лесу и потом бежать, бежать, бежать, притвориться другими людьми и жить как два товарища или два брата, на самом деле страстно любя друг друга. Но Минги знает, что Юнхо не согласится. Они говорили об этом. Он своеволен, однако против семьи не встанет, никогда не окажется предателем. Он скорее сделает то, что пообещал, чем решится сбежать и очернить весь свой род на много поколений назад и вперёд, если вспомнить о существовании отцовских братьев и их отпрысков. Честь — то, чего у него не отнять. Но разве, думает Минги, не бесчестно будет оставить всех вокруг в горе? Хочется не представлять те страшные картины, которые могут воплотиться в явь, но для Минги это просто невозможно. Ему каждую ночь прошедшей недели снился Юнхо, мёртвый и по-разному искалеченный. Даже видя его сейчас живого, прекрасного в своей красоте, те страшные образы из головы не выходят. Ещё полгода Минги не вытерпит — это он знает безусловно. Он слаб. Он готов упасть на колени, склонить к земле голову и молить о чём угодно, лишь бы Юнхо остался жив. Однако Минги слишком хорошо знает Юнхо и потому понимает всю бессмысленность подобного. У Юнхо не отнять и того, что держит он свои слова безоговорочно. Время близится к закату, солнечные лучи падают на лицо Юнхо причудливо. Минги хотел бы нарисовать его, если б умел, но способен лишь запечатлеть этот момент в памяти. Запомнить такого Юнхо, любимого навеки. Ведь Минги тоже способен выбирать. — Юнхо, — зовёт он тихо, призрачно. — Да? — оборачивается Юнхо и по сторонам озирается, опасаясь, что их неформальный разговор могут услышать. Но нет, здесь близко никого не найдётся, кроме букашек и редких бабочек. Ещё не поздно отступить, но Минги иначе не сможет. — Ты не хочешь жениться, потому что любишь меня? Так прямо — единственный вариант, чтобы Минги не запнулся, не струсил и не сглупил, как он умеет. Юнхо бледнеет моментально и рот приоткрывает, но ни слова ответить не может. — Скажи правду, прошу, — Минги тоже умеет давить, просто по-своему. Юнхо сдаётся, кивая — уверенно, и одними губами «да» шепчет. Минги никогда не простит себе этих слов, но он чувствует, что иного выбора нет. Юнхо должен жить, его сердце должно биться и он должен улыбаться хоть изредка. Он не может так рано уйти. — А я тебя не люблю и никогда не любил. Лгать своему господину запрещено, и Минги этот запрет нарушает с совершенно непроницаемым выражением лица. — Потому Юнхо, давай всё, что было между нами, прекратим. Ты забудешь обо мне как о дурости своей молодости, женишься, будешь любить жену и у вас родятся прекрасные дети. Пожалуйста, Юнхо. Не разменивай своё сиюминутное счастье на целую счастливую жизнь. Юнхо отшатывается так, будто сейчас упадёт навзничь. А потом сжимает губы тонкой линией, отворачивается, и вот уже его быстрые шаги превращаются в бег. Минги смотрит на его спину, пока силуэт не скрывается из виду. Хочется сесть прямо на вымощенную камнем дорожку и обхватить руками голову в бессмысленной попытке понять, что он сейчас сделал. Хочется закричать, он ведь разрушил всё, обрубил, выкорчевал дерево их близкой дружбы, их неозвученных чувств, их тесной связи. Казалось, нерушимой. Час перед закатом тоже называют золотым. Минги не выкинет теперь из памяти, как мягкие оранжевые лучи падали на лицо уже не его Юнхо.

***

Минги решает уехать следующим же утром. Не знает, надолго ли, но чувствует, что должен. Юнхо будет проще, если он не будет видеть его. Может, в конце концов Юнхо и забудет о нём вовсе, посчитает их связь и их близость просто вспышкой, просто оплошностью, просто допущением и удовлетворением плотских желаний двух молодых людей. Минги готов и себя в этой лжи убедить, искренне уверовать в неё, лишь бы Юнхо продолжал дышать и сердце его продолжало биться. О том, что душа его могла вчера погибнуть, Минги всесильно пытается не думать ни секунды. Собственная, кажется, разорвалась на мелкие кусочки, вместе с достоинством и вместе с желанием существовать дальше. Но Минги методично укладывает вещи в сундук и приводит себя в порядок, прежде чем выйти на завтрак. Последний, должно быть, в этом поместье. Он решает на этот раз пойти в прислужью столовую комнату, присоединиться к тем, кто ниже по статусу, но с кем Минги не будет так невыносимо, как с Юнхо, с которым ему, как камер-юнкеру, разрешалось сидеть за одним столом. Дойти туда, однако, не успевает — одна из служанок догоняет, останавливает и уведомляет о том, что сегодня Минги ждут на завтраке Его Сиятельства. Не подчиниться он не в силах, потому спешит через злополучный сад в другое крыло. Солнечные лучи вновь тёплые, приятные — золотой час бывает и после рассвета, но на этот раз он омрачён как нельзя сильно. Минги старается добраться быстрее, с поклоном заходит в обеденную залу. Там и герцог, и герцогиня, и сам Юнхо — одетый особенно вычурно, будто показать пытается, от кого отказались. Тот не может посмотреть ему в глаза и просто садится на уготовленное место — напротив, хотя обычно был по правую руку Юнхо. Завтрак привычно молчаливый, но витает что-то такое неуловимо напряжённое в воздухе. Минги тщательно пережёвывает еду, должно быть, вкусную, но кажущуюся сейчас отвратной. Немного подождать, и всё закончится. Он попросит срочного отъезда, он уже придумал причину: должен навестить родителей на юбилей их женитьбы. Минуты тянутся бесконечно, десерт ощущается каучуковым, и Минги сдерживается, чтобы не выплюнуть его в тарелку. Слышит вдруг тихий стук вилки по фарфору, невольно смотрит — Юнхо привлекает внимание и его, и родителей, а сам глубоко вздыхает, как делает обычно, когда его ждёт нелёгкий разговор. — Отец, мама, — смотрит он на них, но не задерживает взгляд, переводит на человека напротив: — И мой дорогой Минги. Он будто перестаёт дышать — так сильно пробирает бесцветный голос, прямо по костей, до сердца. Глаза в глаза — Юнхо смотрит сквозь тёмную радужку в светлую, но запятнанную ложью душу. В руке у Юнхо бокал, будто он вдруг решил поднять за что-то тост. Может, собирается раскрыть тайну? И не отмыться Минги тогда от позора мужчины, возжелавшего другого мужчину. Впрочем, быть изгнанным — не так плохо, если Юнхо всё же станет счастливым. И что-то ото взора Минги ускользает. То, как до этого был спрятан флакончик в рукаве. То, как ловкая рука вылила его содержимое прямо в серебряный бокал. — В моих покоях вы найдёте письмо, — говорит Юнхо будто всем, но смотрит лишь на Минги. — Там будет всё рассказано, и, надеюсь, вы сможете меня понять. Юнхо тут же пьёт до дна. А Минги понимает моментально и с места вскакивает в попытке дотянуться, выбить бокал из этих цепких пальцев. Не успевает. И видит, будто в одном из тех страшных снов, как рука роняет опустевший бокал, судорога пронзает Юнхо, будто мучают его одномоментно всеми ужаснейшими пытками. Видит, как тело вдруг обмякает, и Юнхо со стула падает прямо на пол, как изгибается неестественно человеку, мучаясь. Минги не помнит, что перелез через стол, что растоптал еду и посуду с приборами. А собственный отчаянный крик кажется чужим, нечеловеческим. Реальность возвращается в момент, когда он сидит на коленях подле Юнхо, судорожно пытаясь что-то придумать. Реальность ускользает с каждым сиплым «нет», бесконечно повторяемым Минги. Золотой час, в конечном итоге, — те самые первые секунды и минуты, которые терять нельзя при оказании помощи. На подкорках находится страница из книги, где говорилось, что следует делать при отравлении. Минги не ведает, есть ли ещё шанс, но напрягает всю память и всё тело, чтобы поднять Юнхо, мягкого, как кукла, и вызвать у него рвоту. Вокруг что-то, должно быть, происходит в этот самый момент, однако весь мир Минги сужается до единственного человека. Того, кого незаслуженно предал, отчаявшегося и не видящего никакого смысла в собственном существовании. Юнхо тошнит, сильно и много, но что, если яд уже успел подействовать? Минги укладывает его голову себе на колени, ладонь опускает на грудь, проверяя сердцебиение — слабое, но оно есть. Щёки трогает, похлопывает, будто это поможет, будто Юнхо просто сладко спит. — Пожалуйста, милый, — просит, молясь при том всем известным богам. И обращение неподобающее, но Минги всегда хотел назвать его именно так. — Пожалуйста, Юнхо, вернись ко мне, умоляю. Он не замечает, как слёзы начинают катиться по щекам, как несколько капель падает на лицо Юнхо, прекрасное даже будучи таким, побледневшим ужасно. Минги дрожит, и ладони его, оглаживающие щёки и волосы Юнхо, трясутся. — Прошу, ты мне нужен. Я не смогу без тебя, Юнхо. Я люблю тебя. Люблю, всегда любил, всегда буду, даже если сам умру! Пожалуйста, очнись, ты не можешь так… И Юнхо открывает глаза.