Часть 1
6 декабря 2025 г., 12:00
— Сколько раз я говорил тебе не брать в рот всякую гадость?
Чимин криво усмехается, но послушно тушит только зажженную сигарету о решетку балкона. Очередной день с открытием очередного парадокса его состоящей насквозь из парадоксов жизни: только рядом с Юнги ему нестерпимо, до навязчивого зуда по всему телу хочется курить, и только рядом с Юнги он не может курить. Потому что выглядящий безразлично, а на деле порой словно даже чрезмерно заботливый хен не позволит ему натворить глупостей и как-то навредить себе. Всем остальным наплевать на то, что он делает с собственной жизнью и как именно успешно сокращает ее продолжительность. Всем, включая его самого. Всем, кроме Юнги. И от этого осознания приходится покрепче стиснуть пальцы в кулаки: иначе они снова сами собой тянутся за еще одной сигаретой.
— Почему тебе можно, а мне нет? — притворно скуксившись тянет Чимин, прикидываясь и впрямь обиженным такой вселенской несправедливостью.
А на деле лишь оттягивает момент, когда ему придется обернуться и столкнуться с Юнги взглядами. Дело даже не в том, что из него совершенно никудышный лжец. Просто Юнги знает его слишком хорошо, чтобы не прочитать всю правду в его глазах. Сомнений в том, что внимательный хен часть этой самой правды давным-давно собирает по крупицам в мимолетно брошенных на него взглядах, у Чимина нет абсолютно. Это в пять лет он верил в сказки. Но больше нет.
В детстве он, живя с мамой, двумя старшими и одним младшим братьями и совсем еще крошечной сестренкой, совершенно искренне верил, что его в жизни ждет что-то очень особенное и абсолютно невероятно удивительное. Что-то вроде Прекрасного Принца из сказки о Золушке, которую миллионы раз читала им на ночь приглядывающая за ним с братьями соседка, пока их мама до ночи горбатилась на второй работе. Тот, который вдруг появится в его жизни головокружительным вихрем и заберет его в свой замок подальше от возложенных на него с пяти лет обязанностей протирать пыль на всех поверхностях, до которых сможет дотянуться, и присматривать за непоседливым младшим братишкой, который только и был занят тем, что искал все новые и новые способы самоубиться в их тесной, не слишком располагающей к экстриму квартирке.
Не потому что считал, что был лучше других — тогда он в подобных оценках себя и окружающих в принципе не особо понимал, — а просто потому, что… Просто потому что. Потому что это был он, и что еще могло ждать его, звонко чихающего, пока он тряс слабыми пальчиками пыльную тряпку за балконом на соседское постиранное белье, как не исключительно безмятежное будущее, в котором все его мечты исполнятся?
Его мама, которой он по секрету однажды заговорщическим шепотом поведал о своих планах на будущее, звонко рассмеялась и, покачав головой и потрепав его по макушке, попросила не слишком уж сильно полагаться на Принца, добросовестно выполнять домашние задания и хорошо учиться в школе. Нахмурившийся Чимин, в то время еще не развивший колкое чувство юмора, прилежно пыхтя над монотонными рядами палочек в прописях, все никак не мог взять в толк, что такого смешного мама нашла в его словах, наполненных столь твердой убежденностью.
Что ж. В отличие от него, у его судьбы зато с чувством юмора всегда все было в порядке. Мечтаете о Принце? Получите, распишитесь. Вот он. Стоит за спиной, судя по хорошо слышному дыханию, на расстоянии вытянутой руки. Вот только под договором об исполнении самого заветного желания тем самым мелким шрифтом, который никто никогда не читает, намертво вписано главное правило любого музея: смотреть можно — трогать нельзя.
— Потому что я старше, — подыгрывая, хмыкает Юнги, но Чимин затылком чувствует — и им же игнорирует — холодный пристальный взгляд, будто бы уже вскрывающий его черепную коробку в попытках добраться до его самых сокровенных мыслей. — Ты в порядке, Чимин-и? — немного небрежно — ровно настолько, чтобы в этом так и считывалась точно выверенная обеспокоенность, — запуская пальцы в растрепанные вечерним ветерком волосы Чимина, тихо спрашивает Юнги.
Так же тихо, как однажды вдруг началась их дружба. Юнги тогда просто молча уселся за один столик с в общем опрятным, но слегка несуразным в мешковатых шмотках своих старших братьев Чимином. Который, будучи хоть и уверенным в своей исключительной судьбе, но пока в общем-то всего лишь ничем не примечательным первоклассником, за два месяца с начала учебы так и не обзаведшимся друзьями, не смог ничего сказать и лишь то и дело украдкой поглядывал на невозмутимо жующее сэндвич почти что божество: никто из его одноклассников до сих пор не был замечен в каких-либо отношениях с учеником аж третьего (!) класса.
А затем Юнги снова подсел к нему на обеденной перемене. И снова. И снова. И на самом деле, то, что божество зовут Мин Юнги, Чимин робко выяснил лишь спустя две недели. Тогда же, когда с удивлением и слегка запоздало обнаружил, что больше никто, ни в его классе, ни в параллели, не смотрел косо на его крайне скудный гардероб явно с чужого плеча и скромный набор канцелярии.
Всем словно по какой-то непонятной причине вдруг стало на него все равно. А Чимин, который не особенно понимал, чем вообще был вызван этот не ощущавшийся приятным интерес к нему со стороны сверстников, точно так же не мог понять и того, почему именно все вдруг прекратилось. Но зато чувствовал, что дышать в классе стало заметно легче. А стоило Юнги, все так же подсаживающемуся к нему за обедом в столовой, показаться в его поле зрения, как он сразу чувствовал себя в безопасности.
— Конечно. Все в норме, хен, — запоздало отвечает Чимин, непроизвольно замерший и прикрывший глаза.
Почему-то в правилах ни одного музея не написано ничего о том, что делать, если редчайший музейный экспонат вдруг сам упадет вам прямо в руки. Так что он лишь подчиняется естественным реакциям своего тела на близость с Юнги. Такую мимолетную. Которую он будет хранить в своем сердце до самого конца.
И если конец все равно наступит через какие-нибудь два или три часа, в зависимости от того, на сколько еще хватит выпивки, не простительно ли ему нарушить парочку правил? Он ведь держался так долго.
— Я не про сейчас, а про вообще, — вдруг проявляет не слишком свойственную ему настойчивость Юнги, заставляя Чимина от удивления открыть глаза.
То есть… Да, Юнги определенно был настойчивым. И даже очень. В конце концов это он буквально три часа простоял над душой бедного сотрудника архива, буравя того грозным взглядом, и не ушел, пока заколебавшийся и явно сильно перенервничавший парень наконец не нашел на самом дне какой-то ветхой коробки школьный аттестат Чимина, который тому почему-то не выдали со всеми документами при окончании университета, как было положено по регламенту.
Но никогда неделикатным. С виду мрачный и колючий Юнги никогда не позволял себе переходить границы, всегда как-то очень чутко улавливая, в какой момент стоило остановиться. Настолько чутко, что Чимин даже не был уверен, осознавали ли другие это его свойство. В их сложившейся уже в университете компании было принято шутить над неприступностью Юнги и его ледяным взглядом, приправленным хлестко выгнутой бровью. Но никто будто бы никогда по-настоящему не отдавал должное тому, как незаметно и вместе с тем всегда в самый нужный момент Юнги заботился о каждом из них.
Как внимательно слушал декана и преподавателей на всех важных собраниях, чтобы по сто раз отвечать на одни и те же дурацкие вопросы не слишком внимательных однокашников. Как запоминал вкусовые привычки всех, с кем общался более-менее тесно, так что всегда без подсказок знал, какой кому кофе нужно было заказать. Как каждый будний день просыпался на час раньше, чтобы заехать за Юнхи и Чонсоком, потому что знал, что они были из семьи, для которой возможность сэкономить на проезде вовсе не была лишней.
И Юнги делал для других еще очень много разных на первый взгляд не слишком заметных, а на самом деле невероятно ценных вещей. Но все будто бы воспринимали это как что-то само собой разумеющееся, вместе с тем продолжая считать Юнги по большей части замкнутым и отстраненным, безразличным ко всему, что не касалось его лично. Потому что Юнги никогда ничего не делал напоказ. А Чимин не представлял, как еще громче можно было дать понять всем, насколько потрясающим и самым лучшим он являлся.
— Ты в последнее время какой-то притихший. И все чаще тянешь эту гадость в рот, — Юнги, наконец поравнявшись с Чимином, недовольно кривится и кивает на лежащий на бортике балкона окурок, когда так и не дожидается никакого ответа на свой вопрос.
А Чимин… Снова замирает на секунду. А затем спешно и не слишком ловко упирается согнутыми локтями в балконную перекладину, опуская голову как можно ниже и повторяя про себя давно выбитую на подкорке мантру: не смотреть в глаза.
Не столкнуться с Юнги взглядами и не позволить хену понять все без слов. И почему он такой тихий в последнее время. В смысле в последний почти год, что Юнги встречается с его, Чимина, теперь уже официально бывшей одногруппницей Дахен. И почему ему курить хочется все чаще. В надежде, что вместе с его легкими сгорит и его чертова любовь к Юнги. Хотя скорее просто он сам. В сказки же он больше не верит. А значит, нет у него никакой надежды, что его любовь к Юнги, такая бесполезная и никому не нужная, но крепко поселившаяся в маленьком сердечке в день их первой встречи, когда-нибудь умрет. Разве что вместе с ним.
— Окей. Я просто говорю, что вижу, — фырчит Юнги, когда спустя несколько минут получает лишь неопределенное движение плечами. Но после небольшой паузы, вдруг снова добавляет: — Чимин-и… Расскажи мне потом, ладно?
— О чем? — зачем-то глупо уточняет Чимин.
Он и сам прекрасно знает о чем. И не менее прекрасно знает, что никогда об этом не расскажет.
— О том, что тебя так сильно беспокоит, — нетактильный, холодный, угрюмый и много еще какой в глазах окружающих Юнги аккуратно кладет руку ему на плечо и несильно сжимает его.
— Хен…
— Угу. Все в норме. Я понял, — Юнги кивает и почти разжимает пальцы, но, прежде чем Чимин ежится от обдавшего плечо холода, добавляет: — И все равно. Я твой лучший друг, дурила. Ты же знаешь, да?
Лучший друг. Ага. Спасибо, что напомнил!
— Ты все-таки продул в бир-понг и выхлебал там все пиво? Чего это тебя сегодня потянуло на сопли? — пряча руки в карманах, Чимин пытается язвить, еще сильнее пытаясь шмыгнуть носом не слишком заметно: не стоит Юнги знать, кто из них на самом деле уже давно тут сопли развел.
— Я что, уже не могу позаботиться о тебе?
Юнги не может. Юнги заботится. С той самой их первой встречи.
За годы дружбы они много чего не обсуждали. Не потому что между ними были какие-то запретные темы. С Юнги, обладающим каким-то невероятным пониманием и никогда никого не осуждающим, вообще ничего запретного не было. Кроме его глупых чувств, разумеется. Просто многое с Юнги обсуждать не требовалось в принципе. Тот и так всегда все прекрасно знал.
Чимин в ответ подобной проницательностью похвастаться не мог. Но в свою очередь никогда не спрашивал о том, почему Юнги тогда среди всех испуганных первоклассников выбрал именно его. Не потому что в ответ хен обязательно саркастично сморозил бы что-нибудь про его жалостливые пухлые щеки. А потому что он и сам прекрасно знал ответ. Ему потребовалось всего десять лет на то, чтобы самому отыскать его. И все же в конце концов он справился: потому что Юнги и был его тем самым Прекрасным Принцем.
— Как твоя бабушка? Ты же ходил к ней вчера? — вновь оставляя вопрос Юнги без ответа, интересуется Чимин, радуясь возможности перевести тему.
Не в том смысле, что он был рад раку госпожи Мин. Просто единственными темами, которые могли отвлечь Юнги от него, были или болезнь госпожи Мин, или Дахен. И как истинный лучший друг всем, что Чимин думал в отношении Дахен, было исключительно желание утопить ее в какой-нибудь самой глубокой луже. Поэтому из вариантов у него оставался только рак.
— Ходил, — Чимин все еще не смотрит, но еще пару секунд чувствует буравящий его висок взгляд Юнги, прежде чем тот наконец выдыхает и отворачивается, чтобы отхлебнуть пива из бутылки. А затем запускает свободную руку в карман своих брюк-карго и, не глядя в его сторону, протягивает Чимину банку колы.
Чимин чувствует, как его сердце пропускает удар, когда, благодарно принимая газировку, нечаянно касается чуть подрагивающими пальцами теплой кожи Юнги.
Блять. У него не было ни одного шанса не влюбиться в Юнги.
Он никогда не делал этого намеренно. Как семилетний ребенок, верящий в кучера-крыса и тыкву, раздувающуюся до размеров кареты, мог вообще оказаться способным на что-то подобное? Просто Юнги… Ему достаточно было просто быть, чтобы в него было невозможно не влюбиться.
Просто отгонять одним своим видом школьных задир от улыбчивого, но слишком стеснительного в непривычной для него школьной обстановке первоклассника-Чимина. Просто по миллиону раз разжевывать одни и те же правила, потому что тему про углы треугольника ученик-средней-школы-Чимин проболел и начал из-за этого хватать тройки по геометрии. Просто по вечерам учить старшеклассника-Чимина играть в баскетбол, потому что тот пересмотрел «Баскетбол Куроко» и внезапно вознамерился стать следующим Майклом Джорданом вместо того, чтобы тратить вовсе не лишние часы на подготовку к вступительным экзаменам. Просто, учась на факультете информационной безопасности, параллельно читать статьи по экономике, потому что выпускник-Чимин, так отчего-то и не став мастером спорта по баскетболу, решил поступить на финансовый факультет. Просто задерживаться в университете по пятницам до семи вечера после своих двух утренних пар, потому что у второкурсника-Чимина факультативная дисциплина заканчивалась в это время и только тогда они могли пойти вместе к тетушке Ким поесть чжоны с луком и осьминогами. И просто… Просто захватывать с собой лишнюю банку дурацкой колы, потому что Чимин любого возраста продаст за нее душу.
— Говорят, на следующей неделе ее уже выпишут. В среду скорее всего.
— Ей настолько лучше? — Чимин искренне удивляется настолько, что почти смотрит на Юнги. Но вовремя одергивает себя и делает несколько жадных глотков газировки, надеясь хотя бы так немного утолить свою жажду.
— Не настолько, — печально качает головой Юнги, позволяя искренним эмоциям на доли секунд показаться на его обычно безмятежном лице. Потому что не хочет никого волновать и загружать своими проблемами. А Чимин готов продать душу за эти крошечные секунды. За мгновения, когда Юнги, который на самом деле безумно привязан к своей бабушке, дает ему одному понять, что на самом деле с ним происходит; не прячется за маской напускного спокойствия, а делится с ним всем, потому что… Они лучшие друзья. — Но, по их словам, старость не лечится. Так что нет смысла занимать койку.
— У нее же рак, а не старость, — Чимин выразительно закатывает глаза, даже почти всерьез отвлекаясь от собственных тягостных мыслей. Но это срабатывает в нем на уровне инстинкта: беспокоиться о Юнги больше, чем о самом себе.
— Я сказал то же самое.
— И что врач?
— Сказал, что он в курсе.
— Мне жаль, хен. Правда… — Чимин почти протягивает руку, чтобы сжать плечо Юнги или сделать еще что-то такое же бесполезное, но необходимое, как он прекрасно знает, и ему, и Юнги. Но вовремя удерживает себя.
Хочется трусливо сбежать от самого себя. Так, как он это делает обычно. И просто пойти привычным путем, продолжая неумело делать вид, что все в порядке.
К счастью, в последний миг он успевает напомнить себе, что если он и вправду беспокоится о Юнги, то должен довести задуманное до конца. Как бы жестоко это ни было.
— Все в порядке, Чимин-и.
— А когда я так сказал, ты мне не поверил, — на автомате бубнит Чимин и тут же больно прикусывает язык. И надо ему вечно ляпнуть что-нибудь, чтобы все испортить.
Юнги понимающе смеется. И Чимин чувствует, как внутри него с громким треском ломается что-то очень хрупкое. Он больше никогда не услышит этот самый родной для него в целом мире смех.
— Нет, правда. Все на самом деле не так плохо, — ободряюще произносит Юнги. А Чимин тяжко вздыхает: его идеальный, самый лучший хен просто невозможен в своем стремлении защитить всех на свете от малейшей невзгоды. — Показатели неидеальные, но все равно улучшились. И по бабушке видно, что она чувствует себя бодрее. А сама она говорит, что пока не готова встречаться с покойным дедом и хочет еще немного пожить спокойно без вечного подбирания грязных носков за этим чучелом и демагогии о том, что же есть на ужин, при полном холодильнике. Так что никуда она пока не собирается.
— Я думал, ты говорил, они жили душа в душу.
— Жили, — подтверждает Юнги и замолкает, чтобы сделать еще глоток.
И тогда Чимин позволяет себе взглянуть на него украдкой. Всего на мгновение, которое моментально выжигается на его сетчатке. Его хен такой красивый! С местами неровной кожей, возможно, немного широковатым носом и круглым овалом лица, из-за которого Юнги превращается в пельмень, стоит ему прибавить каких-нибудь пару килограммов. Такой живой и настоящий. А еще мудрый, порядочный, честный и ответственный. Самый прекрасный человек, что Чимин когда-либо встречал за всю свою жизнь.
— Что не мешало бабушке периодически мечтать прибить этого неряшливого зануду. Ну серьезно, Чимин-и. Он одной тряпкой был готов протереть и пол, и мусорку, и кухонный стол. Честно говоря, я удивлен, что инфаркт до него добрался раньше бабушки.
Чимин совершенно искренне смеется. И на несколько мгновений снова чувствует себя по-настоящему счастливым. Каким был рядом с Юнги… Да на самом деле всегда. Даже после того, как тот начал встречаться с Дахен. Он сам себя считал жалким и временами с отвращением смотрел на собственное отражение. Но стоило им с Юнги остаться только вдвоем, как все остальное для него переставало иметь значение. Были только он и Юнги. Который, казалось, не делал абсолютно ничего, но рядом с ним Чимин чувствовал себя самым особенным на свете.
Жаль только, что с каждым днем этого яркого, согревающего ощущения счастья хватало все на меньшее время. А затем возвращалось уже такое привычное состояние абсолютной раздавленности, которое с каждым разом словно все сильнее било по голове, намертво пригвождая к неотвратимой реальности. И потому…
Он много думал об этом. Очень много. Много больше, чем о чем-либо за всю свою жизнь. И пока длящийся месяцами поиск идеального решения монотонно продолжался, он укреплялся лишь в одной мысли: он устал. Нет. Он заебался. По-настоящему так и очень основательно. Настолько, что порой едва сдерживал завистливые слезы, едва завидев где-нибудь на горизонте держащихся за руки Юнги и Дахен. А потом придумывал глупые оправдания про глазные капли или слишком яркий свет, выставляя себя перед обеспокоенно глядящим на него в упор Юнги полным идиотом.
И потому все больше убеждался в том, что существовал один-единственный способ хотя бы попытаться спасти себя. Их обоих. От него самого.
Хотя поначалу и довольно долго он жил в твердом убеждении, что лучше уж было постепенно испепелиться, купаясь в щедрых лучах заботы своего самого лучшего на свете хена, чем предпринять что-нибудь менее малодушное. Вот только боль от ежедневного нахождения рядом с Юнги и невозможности быть к нему так близко, как ему было необходимо, оказалась настолько обжигающей и нестерпимой, что в конце концов Чимин уяснил, что был слишком слаб даже для того, чтобы позволить своему сердцу тихо умереть рядом с тем, кого он любил такой сумасшедшей, выжигающей все его внутренности любовью. А раз так, то ему оставалось лишь одно: расстаться с Юнги.
Не то чтобы этот вечер был каким-то особенным по сравнению с любым другим пятничным вечером, когда они собирались своей старой компанией, чтобы немного расслабиться после рабочей недели. Да нет. Обычная пятница. И до самого ее утра Чимин даже не выбирал ее в качестве идеального момента для того, что собирался сделать. Он просто проснулся в это утро и вдруг моментально понял, что время пришло. Что было пора наконец решиться на этот самый трудный и едва ли мыслимый шаг. Потому что если не сегодня, он так никогда этого и не сделает. И, может, он сам и заслужил — за пыль на соседском белье или, может, тройки по геометрии — столь мучительную смерть. Но Юнги уж точно не заслужил того, чтобы рядом с ним находился кто-то, кто одним своим существованием отравлял всю его жизнь. Даже если сам Юнги все еще жил в ложном убеждении, что ничего такого не происходило. Чимин не сомневался: рано или поздно даже его слишком добрый для этого мира хен должен был бы все понять.
И Чимин даже не знал, что было бы хуже. Если бы Юнги, все узнав, сам прогнал его. Или если бы Юнги, сердобольно испытывая к нему жалость, позволил ему остаться рядом.
Расстаться с Юнги… Как будто их дружба давала ему право считать, что они вместе. Но иначе он не мог обозначить для себя то, что собирался сделать.
Расстаться с Юнги для него было равно смерти. Оставаться рядом с ним — сродни пытки. Самой изощренной и мучительной, что когда-либо была придумана.
Прежде он никогда не понимал, как Теон Грейджой мог попросить Рамси Сноу отрезать ему палец, когда тот методично и неспешно ковырял ножом его изуродованную плоть. Ведь если палец отрезать, боль не прекратится!
Что ж… Собираясь вырвать себе сердце, он вовсе и не надеялся, что перестанет страдать и истекать кровью. Но, может, оставшись без истерзанного, измученного за годы безответной, безнадежной любви органа, он все же обретет шанс на подобие упокоения?
— Сходишь со мной на ее выписку? — опустошив бутылку, спрашивает Юнги. — Я думаю, все будет нормально. Но вдруг понадобится какая-то помощь или типа того.
— Угу, — Чимин негромко мычит. Привычное «конечно, хен» застревает булыжником в горле.
Он чувствует себя самым отвратительным предателем и как его руки истерично трясутся, когда Юнги так буднично и привычно строит для них совместные планы, прекрасно зная, что больше никогда не увидится с ним. Никогда больше не услышит его голос. Не услышит его смех. Зато всю оставшуюся жизнь станет ежедневно терзать себя всего одним вопросом: будет ли Юнги страдать, лишившись своего лучшего друга?
Будет ли то и дело опустошенно смотреть вдаль, спрашивая себя, что он сделал не так? Будет ли замирать с зависшим над кнопкой вызова пальцем, буравя тяжелым взглядом экран телефона?
Чимин не уверен, что насчет Юнги. Но в отношении себя уверен точно. Ему этот бесконечный круг ада теперь будет обеспечен на постоянной основе.
И — будто одного этого ему мало, — он дополнительно от души ненавидит себя за то, что заставит Юнги пройти через что-то подобное. Юнги наверняка оборвет ему весь телефон. Во всяком случае в первые дни. Хотя, зная Юнги, скорее недели. А он… Не ответит ни на один звонок, наверняка слабовольно при этому не сумев заблокировать столь родной сердцу контакт.
Чимин крепко жмурится и сжимает руки в кулаки.
Он старался, как мог. Правда! Долгие годы давил в себе все эти чувства, только бы не причинять боль Юнги. Только бы не беспокоить душевное спокойствие его любимого хена. Только бы и дальше оставаться лучшим другом.
Но он… Он просто больше так не может. Больше не может так мучить себя. Не может давить улыбку, пока в его сердце все глубже вонзаются острые шипы, лишая его возможности дышать. Он уже чувствует, как с каждым разом эта улыбка куда сильнее походит на звериный оскал. Как скоро это заметит и Юнги?
Или что, если он уже заметил?..
— Все будет хорошо, хен, — выдавливает из себя Чимин.
Вроде для Юнги, который, услышав окрик Дахен из гостиной, начинает возиться, чтобы наконец вернуться в квартиру. А на самом деле для себя самого. Ведь он наконец принял жестокое, но верное решение. И ему так сильно нужно, чтобы кто-то — Юнги — сказал ему эти слова, помогая поверить в то, что он не ошибается. И потому…
Чимин действует на чистых инстинктах, когда вдруг дергает на себя растерявшегося от неожиданности Юнги. И на самом деле в каком-то смысле он даже совсем не удивлен, что действительно вытворил напоследок что-то такое совершенно отчаянное и безрассудное. А еще он этого абсолютно не заслужил. Он самый отвратительный друг на свете. И заслужил он лишь те невыносимые муки, которые без сомнения с распростертыми объятиями ждут его уже на следующий день.
Но ему так чертовски сильно нужно в последний раз закрыть глаза и на мгновение поверить в то, что все и правда будет хорошо, оказавшись в руках Юнги. Потому что в руках Юнги по-другому не бывает. В теплых, надежных, обхватывающих в ответ слегка запоздало и удивленно, но все так же мягко и крепко, как и всегда, никогда не бывает иначе. Только в них он чувствует себя настолько спокойно и на своем месте, что действительно верит в то, что справится с чем угодно. Даже с тем, чтобы изодрать в клочья собственное сердце, а затем вырвать его из груди, бросить перед собой, наступить на него и пойти вперед, не оглядываясь.
Когда Юнги все же уходит с балкона, не забыв по обыкновению ласково потрепать его по макушке со столь явно читающимся во взгляде немым вопросом, чутко отложенным на потом, Чимин думает лишь об одном.
Слезы всегда были такими горькими на вкус?..
***
Чимин стоит, прислонившись затылком к стене какого-то дома, пытаясь выровнять сбившееся дыхание. А заодно вслушивается в обманчиво безопасную тишину ночи, но едва ли может различить хоть что-то за стоящим в ушах шумом от того, как бешено колотится его сердце. Он на автомате в который раз слизывает выступившую капельку крови в уголке губ и кривится от ее солоноватого привкуса. А затем, прикрыв глаза, глухо истерично смеется. А ведь этот Мёнпиль ему даже почти понравился. Во всяком случае больше Усока. И Намгиля. И Джигука. И… Ну в общем того самого первого, имя которого из памяти стерлось окончательно. Не то чтобы у кого-то из них был шанс хотя бы на йоту приблизиться к Юнги. Хотя в этом и был весь смысл. Попробовать заполнить зудящую пустоту кем-то, кто был максимально не похож на Юнги абсолютно во всем, чтобы этим клеймом окончательно запечатать разорванное в клочья сердце. В целом это было даже не то чтобы особенно сложно. Юнги был такой только один. А все остальные… Бледное подобие в лучшем случае. В большинстве же своем невзрачное уныние, от которого глаза закатывались сами собой. И все же Мёнпиль в определенном смысле действительно произвел на него весьма приятное впечатление. Не облапал внаглую в первую же минуту знакомства. Не пытался нарушить его личное пространство. Не шутил мерзкие шутки, пытаясь произвести впечатление матерого альфа-самца. Вряд ли у них вышло бы что-нибудь серьезное. Да и Мёнпиль точно заслужил кого-то получше парня, у которого на сердце с семи лет было выгравировано чужое имя. Но они могли бы, например, стать неплохими друзьями. От такого Чимин, лишившийся после той злосчастной вечеринки по случаю окончания магистратуры не только Юнги, но и разом всей своей бывшей компании, на самом деле не отказался бы. Он снова слизывает кровь и, задерживая дыхание, для верности прикрывая себе рот ладонью, прислушивается. Черт. С сиплым стоном отлепляясь от стены, Чимин хлопает себя по щекам. Надо идти. Хотя, судя по громкости издаваемых группой разъяренных парней звуков, бежать. И как можно скорее. Желательно в полицейский участок. Чтобы снять побои, написать заявление, пустить полицейских в погоню по горячим следам, а самому наконец выдохнуть и расслабиться в безопасности, позволяя медикам позаботиться о нем. Вот только у него слишком ноют принявшие на себя основной удар ребра и раскалывается налившаяся свинцом голова, чтобы он мог рассуждать рационально и принимать логичные решения. Всю его жизнь — за исключением последних семи месяцев — безопасность для него существовала только в одном месте. Рядом с Юнги. И он почти не винит себя за то, что, слегка прихрамывая, позволяет ногам нести его по до боли знакомому маршруту прямиком к дому его хена. Когда он только каким-то чудом наконец сумел отпихнуть от себя лупившего его громилу и, не разбирая дороги, понесся прочь от бывшего Мёнпиля с парочкой его дружков, он и не понял сперва, что в какой-то момент оказался в районе, где жил Юнги. Был слишком занят попытками не выплюнуть собственные легкие, которые отчего-то то и дело оказывались прямо у него в глотке. Познакомился с красавчиком на сайте знакомств и приятно провел пятничный вечер называется. Но, все же сумев немного оторваться от гнавшихся за ним преследователей и наконец оглядевшись по сторонам, он наконец осознал, где на самом деле очутился. И тут же испытал небывалое облегчение. Мощное такое. Затопившее все его существо до самых кончиков пальцев. До дома Юнги даже в быстром темпе оставалось не меньше пятнадцати минут. К тому же вряд ли он мог надеяться на что-то, кроме смачного плевка в лицо и бесцеремонного спуска кубарем с лестницы. И все же он был почти готов расплакаться от накатившего вдруг ощущения счастья: впервые за семь месяцев он наконец почувствовал, что все будет хорошо. Каждый гребаный день он просыпался и засыпал с огромной дырой в груди и осознанием абсолютной безнадежности всей оставшейся ему жизни. И даже если это будет всего две минуты настоящего душевного спокойствия, пока Юнги будет что-то зло шипеть ему и сталкивать его с лестницы, он все равно будет считать себя самым счастливым человеком на свете. Даже если полгода назад он всерьез с чего-то решил, что и для Юнги, и для него самого будет лучше, если они никогда больше не увидятся. И даже если все это время он исправно делал именно то, что и выбрал для себя: бесконечно страдал, лишившись самой значительной части своего сердца. Его затуманенный болью глупый, влюбленный мозг не мог ассоциировать одну мысль о том, чтобы оказаться рядом с Юнги, ни с чем, кроме умиротворения и счастья. Эти нейронные связи сформировались слишком давно, чтобы их можно было разрушить какими-то семью месяцами. Чимин идет, не оглядываясь, постепенно ускоряя шаг, несмотря на ноющую боль в бедре. Из-за словно навалившейся на сознание тяжести и мутнеющего от смеси страха и боли взгляда он не уверен: ему мерещатся глумливые окрики за спиной, или он и правда их слышит. Но он упрямо заставляет себя не оборачиваться и только идти вперед. К Юнги. К безопасности. Но дышать снова он начинает лишь в тот момент, когда наконец оказывается в тепле небольшого подъезда, в котором, на его счастье, все еще не установили домофон. Его руки ощутимо дрожат, когда во втором часу ночи он нажимает на дверной звонок. Слишком испуганный и уставший он не успел — в действительности даже не задумался об этом — посмотреть, когда еще был снаружи, горел ли свет в квартире Юнги. Так что не знает, спит сейчас Юнги, у которого всегда были проблемы с режимом, или нет. Но на самом деле рад даже возможности просто свернуться клубочком под этой дверью и преданно провести возле нее всю ночь. Он не знает с чего вдруг. Наверное, так действует на него близость к Юнги. Но он, привыкший в последние месяцы быть собранным и постоянно напряженным, отпускает себя до такой степени, что позволяет колючему страху поглотить его целиком. Настолько, что все остальные его мысли и чувства перестают иметь какое-либо значение. Настолько, что он впервые даже не чувствует себя жалким, думая о том, как сильно нуждается в Юнги. Ему просто нужно хотя бы на мгновение увидеть своего хена. А все, что будет потом, прямо сейчас его не волнует. Чимин непроизвольно задерживает дыхание, когда дверь перед ним наконец открывается и он видит лицо уставшего, но явно не только проснувшегося Юнги. И словно прирастает к полу. Сердце требует броситься вперед и сжать покрепче как будто бы слишком заметно осунувшегося хена, а внезапно встрепенувшийся, видимо, от шока мозг — срочно бежать куда подальше и не нарушать так бесцеремонно чужой покой. Но все, что он может, только стоять и, не моргая, во все глаза жадно пялиться на Юнги, отрисовывая на сетчатке малейшую деталь его образа. Может, это и вправду последняя их встреча. Он не может терять драгоценное время ни на что другое. — Чимин-и? Чимин слышит, с каким звоном разбиваются на мелкие кусочки все его внутренности от этого привычно ласкового Чимин-и. Такого родного и теплого, что слезы сами собой собираются в уголках глаз. Юнги, конечно, назвал его так явно от неожиданности, на автомате, как обычно проигнорировав доступную ему опцию посмотреть в глазок, прежде чем открыть дверь. А Чимин все равно стоит и млеет от одного этого сказанного по инерции слова, произнесенного глубоким, хрипловатым голосом хена, понимая, что только в этот миг снова начал чувствовать себя живым после семи месяцев полумертвого существования. Он и сам не знает, на каких вообще внутренних запасах протянул все это время. Но сейчас это и не важно. Важно только неотрывно смотреть на Юнги, взгляд которого постепенно мрачнеет, и запоминать на всю оставшуюся жизнь, каково быть рядом с ним. Когда, так и не дождавшись ничего вразумительного в ответ, Юнги снова открывает рот, Чимин не сомневается, что сейчас ему скажут проваливать. И если он послушается, хен, наверное, даже великодушно не станет спускать его с лестницы, а позволит, сохранив достоинство, уйти самому. Вот только он вовсе не уверен, что сумеет сдвинуться с места хотя бы на миллиметр. Он уже ушел один раз. И его достоинство умерло вместе с ним в то же самое мгновение. Теперь терять ему совершенно нечего. — Чего застыл? Заходи, раз пришел, — распахивая дверь чуть шире, Юнги отходит в сторону, приглашая его внутрь. Видимо, бегло окинув его взглядом, даже в свете тусклой подъездной лампочки успел заметить синяки на лице и разбитую губу. Вползая в квартиру на практически негнущихся ногах, Чимин одновременно и не может, и может поверить в то, что происходит. Он прекрасно видит по застывшему бесстрастной маской лицу Юнги, насколько сильно тот на самом деле злится на него: давно научился отличать малейшие оттенки эмоций Юнги и лучше всех знал, каким пугающе спокойным тот становился, когда был на взводе. И все же, как бы Юнги, вероятно, ни хотелось прибить его на этом самом месте, он бы никогда не отказался помочь тому, кто в этом нуждался. Это Чимин тоже отлично знал о Юнги. — Кто тебя так? — Бывший парня, которого я сегодня видел впервые в жизни, — Чимин едва узнает свой севший голос, совершенно не сомневаясь, что причина кроется вовсе не в пережитом паническом ужасе из-за избиения. А затем тонет в противно липком чувстве стыда, когда отчетливо понимает, что следующие слова произносит исключительно для того, чтобы Юнги его пожалел: — И еще пара его корешей. Юнги на это только, поджав губы, кивает. — Извини, что я так заявился среди ночи, — несмело произносит Чимин, не зная, что еще сказать. И мечтает провалиться сквозь землю, когда слышит ядовитый смешок Юнги. Прежде хен всегда казался ему похожим на кота. Немного дикого, но очень ласкового, стоило его приручить. Хотя скорее это он сам выбирал, кому приручиться. Сейчас же Юнги скорее напоминал ему змею. Пристально глядящую чуть сузившимися глазами на свою жертву, готовую броситься на нее в любую секунду и проглотить целиком. — Я… В какой-то момент понял, что оказался в твоем районе, и… Не знал, куда еще пойти. И я… Я забыл про Дахен, — черт, а ведь он и правда напрочь забыл о ней. — Прости. Не хочу пугать ее своим видом. Я просто… — Мы с Дахен больше не вместе, — прерывает его невнятный лепет Юнги, видимо, окончательно уставший наблюдать за тем, как он позорится. — Как это? — Чимин в совершенно искреннем непонимании сводит брови на переносице. — Вот так. Она бросила меня. — Хен, я не понимаю… — почти сипит Чимин, хмурясь еще сильнее. То есть это не Юнги с ней расстался, а она бросила его?.. Разве Юнги вообще можно добровольно бросить?.. — А чего тут непонятного? — скрещивая руки на груди, вскидывает бровь Юнги. — Сказала, что мой невыносимый характер невозможно терпеть, и ушла. Так вот, видимо, из-за чего Юнги такой исхудавший и даже для него с его фарфоровой кожей нездорово бледный! Из-за чертовой Дахен, которая умудрилась не понять, какое сокровище ей совершенно незаслуженно досталось. Непроизвольно сжимая руки в кулаки, Чимин на правах уже бывшего лучшего друга изо всех сил надеется, что раз он сам не успел осуществить задуманное, Дахен догадается сама утопиться в самой глубокой луже. — Хотя чего я тебе вообще объясняю это, — фырчит Юнги, явно интерпретировавший его молчание по-своему. — Ты-то все понял раньше нее. И знаешь… Мог бы и сказать прямо, что меня терпеть невозможно. Чтобы я не чувствовал себя таким идиотом, слыша это от кого-то еще. — Хен… — Надо обработать твои синяки. Выглядят так себе. Только лицо? Или что-то еще разукрасили? — игнорируя его жалобный всхлип, Юнги подходит ближе к нему, направляясь в сторону одной из комнат. А Чимин, вдруг непонятно откуда набравшись смелости, вцепляется мертвой хваткой в его запястье, стоит Юнги поравняться с ним. — Хен, пожалуйста… Давай поговорим! — Нет, — в тихом голосе Юнги звучит сталь, когда он высвобождает руку из цепкого захвата. — Что? Чего ты так уставился на меня? — ледяной тон Юнги мгновенно заставляет Чимина покрыться мурашками мучительного осознания: хен никогда его не простит. — Сколько раз я звонил тебе, м? Я скажу тебе. Тысячу восемьсот шестнадцать раз. Да, Чимин-и, я считал, — Юнги нервно хмыкает, проворачивая глубоко вонзенный в сердце Чимина отравленный кинжал. — Вот настолько не мог поверить, что мой лучший друг вдруг молча испарился из моей жизни. По пять раз оббегал все больницы и морги, и все места, где ты в принципе хоть когда-то бывал. Пока не узнал от Минхека, что он видел тебя на вечеринке в одном из ночных клубов. — Хен… — У тебя была тысяча восемьсот шестнадцать шансов поговорить со мной. А сейчас я не хочу ничего слышать. — Мне… Мне, наверное, лучше уйти, — Чимин едва проглатывает застрявший в горле ком и, мелко дыша, часто моргает, пытаясь не позволить себе ничтожно разреветься. Юнги решил, что он устал его терпеть и ушел жить свою лучшую жизнь подальше от него? Твою мать. Он делает пару неловких шагов в сторону входной двери, а затем шипит от прострелившей ребра боли, когда Юнги не слишком аккуратно тянет его за куртку на себя. — То, что мы больше не друзья, не значит, что я мудак. Пусть и с отвратным характером, — все еще стоя к нему боком, Чимин не видит этого, но знает: Юнги сейчас устало закатывает глаза. — Никуда ты не пойдешь. Мы сейчас обработаем все твои раны, а потом ты ляжешь спать. Но говорить с тобой я не собираюсь. — Юнги вздыхает и продолжает заметно спокойнее: — Проходи в гостиную и снимай одежду. Я принесу аптечку. Прежде Чимин многое бы отдал за то, чтобы смущаться из-за того, что он сидел перед Юнги почти обнаженным. Не то чтобы за годы дружбы они ни разу не видели друг друга в одном белье, но это никогда не случалось в такой непроницаемой тишине и, напротив, обычно всегда сопровождалось язвительными подколами, исключая любой намек на что-то слишком интимное. Теперь же, сидя в одних боксерах перед Юнги, сосредоточенно обрабатывающим мазью его успевшие налиться синяки на ребрах, от испытываемого смущения он мечтает только провалиться желательно куда-нибудь как можно глубже. Он не заметил этого в моменте, просто ответив правду. Но теперь к иррациональному дикому стыду за то, что он в принципе умудрился попасть в такую передрягу, примешивалось какое-то жгучее стеснение из-за того, чтó он ляпнул Юнги, едва оказался в безопасности его квартиры. Бывший парня, которого я сегодня видел впервые в жизни. На первый взгляд, ничего такого. Да и интерпретировать его слова можно было по-всякому. Но отчего-то Чимин не сомневается, что Юнги, по всей видимости так тяжело переживавший разрыв с Дахен, истолковал их каким-нибудь самым превратным образом. Бывший парня, которого я сегодня видел впервые в жизни. И с которым собирался замутить сам. Бывший парня, которого я сегодня видел впервые в жизни. И который станет моим новым лучшим другом. Бывший парня, которого я сегодня видел впервые в жизни. И к которому я собираюсь вернуться завтра, несмотря на определенные сложности в общении с ним. По непроницаемому лицу Юнги нельзя понять, о чем на самом деле тот думает прямо сейчас. Но Чимин едва может усидеть на месте от желания рассказать хену действительно всю правду, чтобы тот… Он понятия не имеет, что с этой информацией должен будет сделать Юнги. Ему просто вдруг хочется все рассказать. После стольких лет гробового молчания это ощущается немного странно и как будто слегка неестественно. Но внезапный страх, что Юнги надумает о нем всякого, когда единственное, чем он на самом деле занимается все это время, — бесконечно страдает из-за своей любви к нему, вдруг перевешивает привычку держать свои настоящие чувства под замком. И то, как бережно, несмотря на всю свою обиду, Юнги дует на его ссадины, пару раз как будто даже едва не задевая его кожу губами, лишь сильнее распаляет это желание. Ведь, ну… Раз Юнги теперь свободен, может, и правда можно сказать? А почему раньше не сказал? Разве Юнги не самый лучший человек в его жизни? Разве Юнги не все можно сказать? Тихо сглотнув, Чимин отводит голову в сторону. Макушка склонившегося над ним Юнги выглядит слишком укоризненно, чтобы он мог продолжать смотреть на нее. Какой же он идиот. — Посмотри на меня. Эй, Чимин-и… Чимину почти хочется умереть от этих мягких интонаций в голосе Юнги. Наверняка вечно излишне добрый, рациональный и переживающий обо всех на свете, как бы сильно он ни злился, Юнги сейчас думает, что он такой заторможенный из-за того, что все еще слишком напуган всем произошедшим. И не то чтобы он не был испуган. Был. До того, как оказался рядом с Юнги. А теперь ему снова страшно лишь столкнуться с Юнги взглядами. Ведь тогда Юнги наконец все поймет про него? Ему даже понимать ничего не придется. Просто прочитает правду в наполненных невыразимой тоской глазах. Смиряясь с неизбежным, Чимин медленно возвращает голову в прежнее положение. Он ведь именно этого теперь и хотел. Хотел, чтобы Юнги узнал. Так чего было прятаться? Вот только сам Юнги, когда Чимин полностью поворачивается к нему, на него вовсе не смотрит, занятый тем, чтобы как следует смочить ватную палочку йодом. Хен теперь стоит между его широко разведенных ног на коленях, чтобы было удобнее обрабатывать все ранки на лице. И это могло бы быть самой романтичной сценой в жизни Чимина. Если бы он додумался признаться во всем тогда, когда было еще не поздно, и внезапно в первую очередь для него самого оказался счастливчиком. Или самой обыденной. Если бы он так и не рискнул, но зато вовремя понял бы, что порой в жизни приходится довольствоваться малым. А Юнги… Никогда на свете у него не повернулся бы язык назвать возможность просто быть рядом с этим потрясающим хеном малым. Чимин печально выдыхает. И чуть не давится воздухом, мгновенно подбираясь. Потому что Юнги вдруг все-таки смотрит на него. Снизу-вверх, испытующе-пристально, будто и правда пытается увидеть ответ на какой-то свой вопрос в его глазах. А затем возвращается к монотонному обеззараживанию ссадины в уголке его губ. И Чимин, кажется, ничего не чувствует, когда йод едко жжет глубокую царапину. Он сам заживо снял с себя кожу семь месяцев назад. Ничего больнее с ним все равно уже не случится. — Вроде все, — оповещает его Юнги, когда, внимательно осмотрев его с головы до ног, принимается складывать обратно в аптечку все, что успел из нее вытащить. — Спасибо. Хен… — Спать будешь в этой комнате, — сделав вид, что не услышал его робкий скулеж, начал инструктировать его Юнги. — Подушки и одеяла в диване. Можешь выбрать любые, какие понравятся. На кресле плед, если вдруг замерзнешь. Если наоборот станет жарко, можешь пошире открыть окно. Но осторожно. Оконный ограничитель начал ломаться, так что с ним нужно поаккуратнее. — Хен… — снова пытается начать Чимин. Заметно решительнее, когда Юнги, собрав все вещи, почти оказывается у двери. И снова остается проигнорированным. — Спокойной ночи. Лежа на чистой простыне, пахнущей дурацким цветочным порошком, а не Юнги, Чимин, устроившийся специально лицом к окну, всматривается в темноту ночи, пытаясь разглядеть в ней что-то, кроме пустоты. Такой же беспросветно черной, что и в его груди. А ведь семь месяцев назад он действительно думал, что поступает смело, раз и навсегда вычеркивая себя из жизни Юнги. Не только ради себя. Но и ради самого Юнги. Чтобы не портить его счастье с Дахен. Чтобы не отравлять его радость своим лицемерием, когда пришлось бы сказать, как он рад за них в день, когда Юнги объявил бы ему, что решился сделать предложение. И как это так вышло вообще? Как вышло так, что на деле он выбрал самый трусливый вариант из всех возможных? Он ведь столько думал об этом. Столько взвешивал все за и против. Столько искал альтернативные решения. И все равно не додумался до самого простого: сказать правду. Просто рассказать о том, что он чувствовал, своему самому понимающему и мудрому хену. Чтобы услышать в ответ выразительное блять. А спустя секунду, когда он бы от страха уже крепко зажмурился и сжался, почувствовать, как сильные руки привлекут его в теплые объятия, а мягкие губы будут шептать ему в самое ухо, что все будет хорошо и что они во всем разберутся. Вместе. Как лучшие друзья. Ведь наличие у одного из них чувств к другому никак не отменяет того, что друзья друг друга не бросают. И ведь — кроме желания сбежать от собственных слишком тягостных чувств — он действительно руководствовался благими намерениями. Не хотел обременять Юнги своей любовью и страхом потерять свои с ним прежние отношения. Поэтому решил просто на корню все пресечь, устав от этих невыносимых ежесекундных страданий, убивающих счастье от возможности что-то значить для Юнги. И вовсе неважно в каком именно смысле. А вышло, что вместо того, чтобы довериться и разобраться со всем вместе, он просто лишил их обоих выбора и возможности как-то это исправить. И это одно огромное ничто, которое единственное у него теперь осталось, оказалось больнее всего, что он когда-либо испытывал. Может быть, чуть больнее становится только в тот момент, когда на утро Чимин с удивлением обнаруживает, что Юнги выглядит не менее помятым, чем он сам. Как будто тоже так и не уснул этой ночью. Видеть хена таким странно. Обычно внешне неприступный и холодный он никогда не выглядел таким изможденным. Даже в периоды самых сложных сессий и проблем с трудоустройством. Даже в самые сложные времена казалось, что не только кожа Юнги, но и он сам весь был из фарфора: на первый взгляд хрупкий, а на самом деле невероятно прочный, способный пережить какие угодно удары судьбы. И больше всего на свете Чимину хочется уничтожить того, кто сделал это с его хеном. Самым очевидным вариантом все еще кажется утопить Дахен. Но… Где-то в самой глубине его истерзанной души кроется мучительное сомнение: что, если это он сам — причина этой совершенно противоестественной изнуренности его хена? Что, если Юнги выглядит так, как будто тоже не спал не только этой ночью, а вообще все ночи в последние семь месяцев, из-за него? Ведь… Юнги ошибся. Тысяча восемьсот тридцать шесть. Вот сколько шансов поговорить с хеном и все ему объяснить он упустил. Да. Чимин тоже считал. А теперь он может только молча собираться под напряженным взглядом Юнги, выжидательно прислонившегося спиной к стене и скрестившего руки на груди. И он даже честно собирается наконец перестать донимать Юнги, по-настоящему оставляя его в покое. Когда, уже завязывая шнурки, вдруг складывает два и два и так и замирает, согнувшись в три погибели, пораженный внезапной, но будто бы столь очевидной мыслью. Что, если Юнги выглядит, как живой мертвец, не из-за него и не из-за Дахен, а из-за себя самого?.. Дахен сказала, что мой невыносимый характер невозможно терпеть, и ушла. Мог бы и сказать прямо, что меня терпеть невозможно. Чтобы я не чувствовал себя таким идиотом. То, что мы больше не друзья, не значит, что я мудак. Пусть и с отвратным характером. — Нам вовсе необязательно говорить, хен, — торопливо бормочет Чимин, бессовестно пользуясь тем, что сонный, заторможенно хмурящийся Юнги пока реагирует крайне медлительно. — Но я хочу… То есть не хочу, чтобы ты думал, что я ушел, потому что устал терпеть тебя. Можешь ненавидеть меня и дальше. Я заслужил. Правда. Только… Пожалуйста, только не ненавидь самого себя, если вдруг ты дошел до этого из-за этой дуры и… И из-за меня. Чимин на мгновение умолкает, радуясь тому, что хотя бы самое-самое важное он успел выпалить, пока Юнги не заткнул его и не вытолкнул за дверь. Но Юнги отчего-то все еще как будто не собирается делать ни того, ни другого, а только все молча стоит на своем месте и напряженно смотрит на него в упор. Так что, игнорируя скручивающиеся в узел внутренности, Чимин решает, что не стоит упускать шанс сказать еще кое-что самое-самое важное. — Хен… Я исчез, не потому что устал от тебя. А потому что… Потому что любил тебя. Не как моего лучшего друга, а… По-настоящему. Больше всего на свете. И все еще люблю. Ты… Ты даже представить себе не можешь, как много всего я чувствовал и чувствую к тебе. Потому что, ты самый лучший человек в моей жизни. И я… — Ага, — наконец флегматично прерывает запальчивый шепот Чимина Юнги, выглядящий совершенно не впечатленным услышанным признанием. — Настолько лучший, что ты просто кинул меня как ненужную вещь. Как… Как какой-то мусор. И заставил каждый день заканчивать с мыслями о том, что я сделал, что так обидел тебя, что ты видеть меня не хочешь. — Хен… — Ладно видеть. Хотя бы написать. Или позвонить. Или хоть что-нибудь. Что угодно! Просто, чтобы я знал, что с тобой все в порядке и я всего лишь тебе надоел. — Хен… — Не называй меня так! — все еще на обычной громкости, но так твердо произносит Юнги, вдруг отлепившийся от стены и делающий несколько шагов в его сторону, что Чимин невольно пятится и ойкает, когда упирается спиной в дверь. — Знаешь, почему Дахен бросила меня? Знаешь, почему она считала, что я невыносимый? Да, потому что я часто холодный, молчаливый и неромантичный. Но все это она смогла бы стерпеть, — он на мгновение замолкает и смотрит почти дрожащему Чимину прямо в глаза. А затем продолжает очень тихо, но даже так Чимин отчетливо слышит оттенки собственной боли в его голосе: — Она не смогла простить мне только то, как сильно я был привязан к моему лучшему другу, что моя жизнь буквально закончилась в тот момент, когда он ушел из нее. — Хен… — Уходи. — Хен, пожалуйста… — Я сказал, уходи! Глаза Чимина расширяются от ужаса. Но вовсе не от того, как резко Юнги дергает его на себя, чтобы стремительно расправиться с обоими замками на двери. И не от того, что Юнги действительно, толкая его, выпихивает его на лестничную площадку. Всего этого Чимин почти и не замечает. Юнги впервые накричал на него. Все-таки хорошо, наверное, что он давно привык к тому, какие горькие слезы на вкус.***
Ночью каждая мысль
Сводит меня с ума.
Я не хотел бы идти домой,
Справляясь со всем один.
Я молюсь, но это не помогает.
С меня хватит, я больше не верю в любовь.
Учусь, как отпускать ее,
Справляясь со всем один.
Уткнувшись лбом в рабочий стол, Чимин нервно смеется. Справляется он, ага, как же. Нихера не справляется. Он на самом деле не думал, что такое вообще могло быть возможно, считая себя, как ему казалось, весьма заслуженно асом во всем, что касалось самоуничтожения. Но в последовавшие за его внезапной встречей с Юнги три месяца он был основательно занят тем, что познавал новые грани ненависти к себе, выясняя, что много еще могло открыться ему в этом деле. В какой-то момент окончательно задолбавшись повторять себе, в чем именно он был виноват — этого было так много, что зачастую он успевал уснуть намного раньше, чем добирался до конца списка, — он просто наконец позволил себе начать тонуть в этом беспросветном презрении к самому себе за то, как он умудрился все испортить. Какая в сущности была разница, в чем именно он провинился перед Юнги и что сделал не так? В конечном итоге все сводилось лишь к тому, что Юнги в его жизни больше не было и он понятия не имел, как должен был с этим справиться. А еще к песне Lany «Malibu Nights», которую он теперь не переставая слушал целыми днями. Так он чувствовал себя чуть менее одиноким в своей отчаянной тоске.У меня слишком много времени, чтобы чувствовать всю эту боль,
Кто-нибудь, помогите, становится еще хуже.
Что нужно делать со своим разбитым сердцем?
Однажды свет гаснет и все впадает в темноту.
Слишком много виски в моей крови.
Я чувствую, как мое тело сдается.
Продержусь ли я еще одну ночь?
Что мне делать со всем этим временем?
Чимин ерошит волосы на макушке и все-таки заставляет себя сесть ровно. Надо взять себя в руки и доделать дурацкий отчет. Если он еще и вылетит с работы — не особо любимой, но зато хоть немного отвлекающей от тленных мыслей, — точно слетит с катушек окончательно. И… На самом деле он не знает, что сделает тогда. Никакого плана Х на такой случай у него не припасено. Единственный его план — молчать и страдать так долго, как все это будет продолжаться. Но проверять себя на прочность и спонтанные гениальные идеи все равно не хочется. Просто на всякий случай. Он снова вздыхает. И даже выключает Lany в попытке сосредоточиться на числах в его таблице. Когда вдруг слышит звук уведомления на телефоне.Хеки-хен
Госпожа Мин скончалась вчера
Подумал, ты захочешь знать
18:23
Чимин трижды перечитывает сообщение, пытаясь осознать написанное. Госпожа Мин?.. Бабушка Юнги умерла… С грохотом отталкивая в сторону офисный стул, Чимин подрывается со своего места и, схватив куртку, выбегает из своего кабинета, на ходу печатая Минхеку вопрос о том, где проходит прощание. Он когда-нибудь потом подумает о светящем ему выговоре. Может быть, даже с занесением в личное дело. Плевать. Со своим боссом — в общем-то не таким уж и плохим мужиком — он договорится как-нибудь потом. Но прямо сейчас... В каком-то смысле с его ежесекундной зацикленностью на его невзаимной любви это даже немного иронично, но единственное, о чем он может волноваться прямо сейчас, — это Юнги. Наверное, то, что он собирается сделать, ужасно. Будто бы танцы на костях. Буквально. Собирается заявиться в место скорби и заставить Юнги обратить на него внимание. Переживать не из-за смерти любимой бабушки, а из-за него, полного придурка, решившего, что он имеет право вот так нагло вторгаться в столь священное место, разрушая атмосферу всеобщего траура. И все равно отчего-то он не может иначе. Просто не может и все. Это ведь… Юнги. И Юнги больно. Так как он может быть не рядом? Пусть ему будет больнее в сто миллионов раз. Пусть Юнги прогонит его. Пусть он убедится в том, что из них двоих только Юнги смог выздороветь, пока он сам загибается от своей болезни все стремительнее. Пусть. Но ему нужно быть там. Чтобы… Чтобы, если он все же все еще хоть немного нужен Юнги, оказаться рядом с ним. Чимин старается вести себя как можно незаметнее, когда наконец добирается до этажа больницы, где проходит прощание. Ему очень совестно перед госпожой Мин, которая всегда была к нему очень добра и, казалось, любила его ничуть не меньше, чем родного внука, но он не может заставить себя отдать ей дань уважения. Сделать поклон на виду у всех — он даже и не думал, что здесь будет столько людей — кажется ему сейчас слишком кричащим жестом. Так что он только осторожно передвигается по стеночке, пытаясь найти, если не Юнги, то хотя бы просто кого-нибудь знакомого. Но пока видит только маму Юнги, тихо разговаривающую в углу зала с каким-то пожилым мужчиной. Нет. К ней он точно ни за что подходить не станет. Просто не сможет посмотреть ей в глаза и… Чимин крупно вздрагивает и резко разворачивается, когда чувствует на своем плече тяжелую ладонь. — Хен! — восклицает Чимин и невольно слабо улыбается. Он не задумывался об этом раньше. У него просто не было на это времени. И сил. Но, видя Минхека прямо перед собой, вдруг понимает, что на самом деле скучал не только по Юнги, но и по многим другим людям из своей прежней жизни. — Привет, Мини, — Минхек кивает ему, и Чимину вдруг становится намного спокойнее, когда он видит по лицу старого друга, что тот тоже рад их встрече, пусть и при таких обстоятельствах. — Хорошо, что ты пришел! Чимин едва успевает подавить горькую усмешку: он в этом все еще совсем не уверен. — А где?.. — Юнги там, — Минхек кивает в сторону двери в комнату в самом конце коридора. — Был во всяком случае. Может, и вышел куда. Но вроде бы нет. — Как он? — снова спрашивает Чимин и тут же понимает, что не готов услышать ответ. Потому что на самом деле вполне ясно представляет, как Юнги. — Честно говоря, мы давно с ним не общались особо, — Минхек неловко почесывает затылок, заставляя Чимина подвиснуть. Это ведь Юнги привел Дахен в их компанию. Не наоборот. И Юнги дружил со всеми ними не из-за него, Чимина, а просто сам по себе. Так с чего бы ему переставать общаться с их некогда общими друзьями?.. — К тому же ты же знаешь Юнги, — Минхек слегка раздраженно закатывает глаза. — Он никогда не станет жаловаться и будет твердить, что все в порядке. Но он… — Что?.. — у Чимина сейчас нет совершенно никакого терпения, чтобы оставаться вежливым. Так что он перебивает Минхека без каких-либо зазрений совести. Ему нужно как можно скорее узнать, что с Юнги. — Выглядит хреново. Какой-то весь бледный и худой. Мы поговорили с ним всего пару минут. Но он был сам на себя не похож. Чимин грузно вздыхает. Ну да, как он и думал. — Хотя… Мини, что у вас с Юнги? — В смысле? — недоуменно сводит брови на переносице Чимин. А сам чуть не всхлипывает от горького понимания, что у него с Юнги абсолютно ничего. — В прямом, — пожимает плечами Минхек. — Просто… Если так подумать, то Юнги начал паршиво выглядеть намного раньше. — Они же с Дахен расстались, — мигом находит логичное объяснение Чимин. — А кстати… Она случайно не здесь? — Нет, — Минхек качает головой, и Чимин с неудовольствием отмечает будто бы пропитанное пониманием сочувствие в его глазах. — С чего бы ей вдруг тут быть? Раз даже ты в курсе, что они давно не вместе. — Давно? — переспрашивает Чимин. Этого он на самом деле не знал. Юнги ему об этом не сказал, а сам он, разумеется, с гораздо большим удовольствием придумал себе, что его хен расстался с Дахен буквально за день до того, как он ввалился к нему весь избитый посреди ночи. А до этого был вполне счастлив в отношениях с ней. — Ну да. Примерно… — Минхек хмурится и что-то подсчитывает в уме. — Да вот тогда же, когда ты вдруг исчез. Может, через неделю или около того. И насколько я знаю, с тех пор они вообще не общаются. — Правда? — Чимину очень хочется треснуть себя, но он не может ничего поделать с тем, как излишне воодушевленно звучит. — Ага. Она на самом деле довольно паршиво поступила с Юнги. Он… — Минхек вздыхает, прежде чем все же решается продолжить, и выглядит так, будто сообщает самую конфиденциальную информацию на свете. — Юнги очень переживал, когда ты вдруг испарился. Очень, Мини. Мы все были удивлены, потому что он никогда прежде не был таким. Но он все время говорил только о тебе. Постоянно звонил куда-то, пытался через парней с кибербезопасности тебя найти, почти перестал спать. А Дахен… Ну, ей вроде как не особо нравилось, что Юнги перестал уделять ей внимание. И не то чтобы я отчасти не понимал ее, но… Она там что-то ему спизданула и съебалась, — вдруг зло выплевывает Минхек. И моментально становится ясно, что Минхек совершенно точно ее не понимал. — Потом еще в чате групповом нашем ныла, как Юнги предал ее, променяв на… — сталкиваясь с Чимином взглядами, Минхек спотыкается о слово и умолкает. — На кого?.. — Не помню уже, — Чимин прекрасно видит, что Минхек врет, но предпочитает не настаивать. Он слишком благодарен хену прямо сейчас, чтобы продолжать ставить его в неловкое положение, выпытывая детали чужого неприятного расставания. — Да и мы довольно быстро кикнули ее. Как будто изначально это она была нашим другом, а не Юнги, — Минхек недовольно фырчит и закатывает глаза. — Понятно, — Чимин и сам не замечает, как его руки постепенно стискиваются во все более твердые кулаки. Теперь Дахен хотелось вовсе не только утопить. — Но да. Если так подумать, то Юнги превратился в какого-то зомби, когда ты куда-то делся, — заключает Минхек, а Чимин в копилку благодарностей к этому хену добавляет еще одну за то, что тот деликатно не спрашивает, а куда он, собственно, делся. — И… Ну да, мы все знали, что вы дружите миллион лет и все такое, но… На разрыв дружбы так не реагируют. А Юнги… Мини, я видел, как он плакал! И даже не получил за это в табло! Ты вообще можешь себе такое представить? — хмыкает Минхек, и понимание того, как же сильно он, Чимин, скучал по этому хену, накрывает его новой волной. — Ну и в общем поэтому я подумал, что стоит сказать тебе насчет похорон. Не знаю, что между вами двумя сейчас, но думаю, если кто и сможет вытянуть его из этого кошмара, то только ты. А иначе… Не знаю. И, честно говоря, боюсь себе это представлять. Двигаясь на едва гнущихся ногах в сторону комнаты, на которую ему указал Минхек, Чимин тоже невероятно боится представлять себе, какой прием ждет его. Слова Минхека немного приободрили его — пусть он и ненавидел себя теперь пуще прежнего за то, что Юнги плакал из-за него! Юнги… из-за него... — и даже внушили легкую надежду на то, что, может, Юнги действительно все еще нуждался в нем. Но картинки того, как Юнги пинками и с громким матом на глазах у всех выпроваживает его с этажа, завершая все позорным — так и не состоявшимся в их прошлую встречу — падением с лестницы, выглядят в его голове куда отчетливее каких-то там призрачных надежд. Так что ему приходится постоять какое-то время перед закрытой дверью, собираясь с духом. Юнги неделями места себе не находил и плакал из-за него. Шумно выдыхая, Чимин ерошит волосы. Какой же он все-таки трусливый мудак! Трусливый, жалкий, ничтожный, слабый и... Стоп. Если он хочет наконец перестать быть таким, нужно уже наконец повзрослеть. Поэтому, не позволяя себе колебаться, Чимин нажимает на ручку двери и решительно входит в небольшую комнатку, где хранится, как он успевает заметить, медицинский инвентарь. А затем слышит тихие всхлипы и спустя мгновение наконец находит глазами сидящего в самом углу Юнги. Который смотрит на него в упор, даже не пытаясь стереть с покрасневшего, опухшего лица мокрые дорожки. — Хен… — невнятно мямлит Чимин, когда Юнги просто молча отворачивается от него. Ну, хотя бы, видимо, не собирается ему врезать. Пока во всяком случае. — Хен, прости, что я так ворвался. Опять. Я… Не хотел беспокоить тебя. И, если ты только скажешь, я тут же уйду. Но я… Просто… Просто хотел сказать, что мне очень жаль. Правда. Безумно жаль, хен. А еще… Если есть что-то, чем я могу помочь, ты только скажи. Я все сделаю. Я… Чимин не особо представляет, что еще может сказать, так что вроде как собирается просто по кругу блеять одни и те же звучащие так банально фразы. Но умолкает, когда видит, что Юнги вновь смотрит на него. И едва удерживает себя на месте, когда Юнги вдруг поднимается со своего места и порывисто идет к нему. Не моргая и тяжело дыша. Так что… Наверное, вот сейчас ему все-таки врежут. Да, точно. Юнги вон и руку правую уже приподнял. И… Чимин давится воздухом, когда чувствует, как подошедший к нему вплотную Юнги обнимает его. Крепко так и очень жалобно. Отчаянно цепляясь за него. Вжимаясь всем телом так сильно, словно хочет стать с ним одним целым. И Чимин окончательно перестает дышать, лишь инстинктивно тесно сжимая Юнги в своих руках, когда слышит его хриплый, горячий шепот у самого уха: — Спасибо… Спасибо. Спасибо, что пришел! И… Не бросай меня. Пожалуйста! — Никогда! — запальчиво обещает Чимин. И впервые за невозможно долгие месяцы слезы кажутся ему не такими уж и горькими на вкус.***
И даже если ты меня отвергнешь, на что имеешь полное право, я все равно буду любить тебя до своего самого последнего вздоха, потому что ты лучшее, что когда-либо со мной случалось. Хен… Ты просто самый лучший в этом мире. Не только в моей жизни, а вообще. И среди всех сомнений, из которых насквозь состоит моя жизнь, ты — то единственное, в чем я не сомневаюсь. Так что я буду любить тебя до самого конца, несмотря ни на то. И я буду продолжать, даже когда меня не станет, потому что для меня моя любовь к тебе — самое настоящее, что есть на свете. И я не верю, что она может просто исчезнуть. Беззвучно шевеля губами, Чимин договаривает свое довольно пафосное признание и удовлетворенно кивает самому себе. Всякий раз, стоит ему прикрыть глаза, он тут же видит то, что произошло неделю назад. Как Юнги спустя целую вечность наконец медленно оторвался от его плеча. Как потер кулаками красные и опухшие от слез глаза, вызывая в нем, Чимине, едва контролируемый приступ нежности, требующий, чтобы он вновь обнял хена еще крепче, чем прежде. Как наконец посмотрел на него внимательно и, шмыгнув носом, попросил поговорить с ним. Через неделю. А прежде — дать ему немного успокоиться в одиночестве и прийти в себя. И это была самая долгая неделя в жизни Чимина. Казалось бы, после десяти месяцев ежедневных терзаний какие-то семь дней должны были пролететь как один миг. Но Чимин каждую минуту чувствовал себя так, словно время наоборот остановилось и вообще перестало двигаться. Утешала его разве что мысль о том, что во всем этом нескончаемом круге страданий все же был один человек, который наверняка должен был быть очень даже счастлив. Его начальник. Который, разумеется, отчитал его за побег с работы без предупреждения, но в общем вошел в положение и даже не заставил отрабатывать пропущенные часы. И который взамен получил на целую неделю работника, стабильно перерабатывающего часов по пять в сутки: Чимин так сильно боялся оставаться наедине с собой без какого-либо дела, что каждый день впахивал буквально за троих и успел выполнить свой почти месячный план. Ну а в те часы, когда он все же наконец оказывался дома, балансируя между сном и постепенно уплывающей реальностью, Чимин занимался тем, что тщательно подбирал слова, думая о том, что и в каком порядке должен будет сказать Юнги. Ведь это было так абсолютно в духе его хена, которого он так сильно, до одурения любил! Не поддаваться эмоциям даже в самый сложный момент, а просто по-взрослому спокойно поговорить обо всем и только после этого принять какое-то решение. Тот раз у Юнги дома три месяца назад Чимин в счет не брал. За все годы его дружбы с хеном это был буквально единственный случай, когда он видел Юнги таким несдержанным и позволяющим себе просто чувствовать. В каком-то смысле он бы на самом деле хотел, чтобы Юнги был таким рядом с ним чаще. Просто потому, что каким бы потрясающим человеком Юнги ни являлся, в первую очередь он все еще оставался всего лишь человеком и вовсе не должен был быть железным. И все же Чимин особенно ценил в своем сводящем с ума каждым своим действием хене то, каким рассудительным и спокойным тот был. Поэтому было очень важно правильно воспользоваться выпавшим ему шансом и не забыть сказать все, что Юнги должен был знать. Ведь… Об этом Чимин старался не думать. Но фактически Юнги ведь ничего не обещал ему. Только один разговор. И все. Да, по реакции Юнги на похоронах можно было подумать, что он тоже бесконечно сильно скучал и хотел, чтобы их отношения наладились. Но в каком ключе?.. Это был вопрос, крайне беспокоящий Чимина. Он не хотел, чтобы все стало, как прежде. И боялся того, а как еще все могло стать. Но в конечном итоге сосредотачивал все свои силы лишь на том, чтобы подготовить для Юнги речь, которая бы объяснила ему все, что он чувствовал на протяжении всех этих лет. После почти десяти лет молчания нужно было честно рассказать обо всем. Теперь наконец было можно. И все же даже после трех повторений про себя своего довольно внушительного монолога Чимин так и продолжает стоять на одном месте, буравя взглядом кафе, адрес которого пару дней назад Юнги скинул ему без каких-либо прочих комментариев. Как только он войдет туда, все сразу изменится. На этот раз уже точно навсегда. И он вовсе не уверен, что готов к этому. В конце концов ему приходится войти в кафе. И дело даже не в том, что он слишком устал мешать прохожим, стоя посреди тротуара мраморным изваянием. Но он боится, что может получить еще одно сообщение от Юнги, который наверняка пунктуально, как и всегда, уже ждет его внутри. Что-нибудь типа я вообще-то не кусаюсь или вот тот парень за соседним столиком, кажется, очень даже ничего. Что-то такое не прямо приглашающее его войти, но весьма непрозрачно намекающее, что, если он этого сейчас же не сделает, его заставят об этом очень горько пожалеть. На то, чтобы найти Юнги внутри на самом деле довольно большой кофейни, у Чимина уходит буквально несколько секунд. Даже несмотря на то, что Юнги по своему обыкновению, разумеется, выбрал непримечательный столик в той части зала, которая была не слишком хорошо освещена. Но его взгляд, кажется, сам собой буквально примагничивается к слегка растрепанной макушке Юнги, стоит ему бегло оглядеться по сторонам. — Привет, хен, — совсем тихо здоровается Чимин. Чтобы не напугать хена своим внезапным появлением. Или потому что не уверен, что голос не предаст его. — Привет, — Юнги кивает ему, и Чимин невольно вздрагивает. Юнги выглядит таким бесконечно уставшим и безразличным ко всему, что ему моментально становится неловко за себя. Не за что-то конкретное. А просто в целом. Настолько, что на мгновение даже хочется взять и испариться, чтобы не беспокоить такого изнуренного Юнги своими глупыми признаниями и попытками оправдаться. И все же Чимин, повесив куртку на спинку стула, заставляет себя сесть напротив Юнги. Желание испариться временами посещало его и прежде. Но, кажется, до сих пор он не обнаружил в себе такую удивительно полезную сверхспособность. А значит, надо было хотя бы перестать уже мяться и сделать то, ради чего они оба пришли. Юнги пришел сюда ради него… Доподлинно Чимин, конечно, не знает, это ли является основным мотивом его хена. Но ничто не мешает ему думать именно так. Юнги пришел. Несмотря на то, что в последние дни ему явно было не до того, чтобы переживать о дурацкой влюбленности в него его бывшего лучшего друга. Несмотря на то, как, очевидно, сильно он нуждался в том, чтобы все оставили его в покое наедине с его горем. Несмотря на то, что у него был миллион поводов злиться и за прошедшую неделю изменить свое мнение в отношении того, а точно ли им вообще стоило встречаться и о чем-то там разговаривать. Несмотря ни на что, Юнги здесь. Неспешно пьет чай — судя по легкому аромату, свой любимый грейпфрутово-медовый — и смотрит на него этим своим замученным, но без капли осуждения или злости взглядом. Таким до боли родным, что Чимину на самом деле очень хочется заплакать. Но вместо этого он просто начинает говорить. Не зря же в конце концов он столько готовился! — Спасибо, что пришел, Юнги-хен, — начинает совершенно ни с того, с чего собирался всю неделю, Чимин. Просто все слова от одного вида разбитого, но все еще самого теплого на свете хена, вылетают у него из головы, оставляя его один на один с голыми, честными чувствами. — Я… На самом деле я целую неделю думал, что хотел бы сказать тебе. И даже подготовил целую речь, — Чимин непроизвольно хмыкает с того, какой он совершенно очевидно влюбленный идиот. Но он столько времени врал Юнги — не говорить правду ведь тоже считается враньем? — что теперь у него не получается ничего, кроме как быть предельно искренним. — Ты бы обязательно скривился с того, какой пафосной она вышла, — продолжает Чимин, когда Юнги так и продолжает только молчать и смотреть на него. — Но… Честно говоря, я так привык скрывать от тебя свои чувства, что теперь совсем не знаю, как правильно их выразить, — прямо говорит Чимин. В конце концов они ведь здесь, чтобы прояснить все. Нет смысла тратить время на расшаркивания и смущение. — Так что… Наверное, я только хочу сказать тебе то, что уже сказал три месяца назад. Я люблю тебя, Юнги-хен, — глядя прямо в глаза Юнги признается Чимин и даже испытывает легкую гордость за то, как уверенно звучит. — В этот момент обычно принято говорить что-нибудь типа не как моего друга. Как я и сказал в прошлый раз. Но теперь я понимаю, что на самом деле люблю тебя как моего лучшего друга. И как самого потрясающего человека, что я знаю. Потому что ты для меня все вместе. Мой лучший друг, который понимает меня лучше всех, и человек, с которым мне хочется быть рядом каждое мгновение. Прости, что я вот так ушел и заставил тебя думать, что устал от тебя и что ты мне больше не нужен. Хен… — голос Чимина все же дрожит. — Я… Я так боялся все испортить. Боялся, что не смогу быть по-настоящему рад за тебя, если у вас с Дахен все станет совсем серьезно, и что ты почувствуешь это. Ведь… Ведь ты знаешь меня лучше всех! Лучше меня самого! Едкий голос Юнги в воображении Чимина саркастично уточняет, что, очевидно, не так уж и лучше всех, раз столько времени ничего не замечал. Но настоящий Юнги все также молчит и лишь смотрит на него, кажется, почти не моргая. — Я знаю, что это не оправдание для того, что я сделал. Вот так взять и исчезнуть было очень-очень глупо и нечестно по отношению к тебе, — истинное осознание того, что он на самом деле сделал с Юнги, когда так безжалостно, без единого слова бросил его, наконец со всей силы обрушивается на Чимина, сдавливая грудь тесными тисками и лишая возможности дышать. — Но я… Мне просто было так невозможно больно, хен! Ты всегда был так близко, а на самом деле так далеко! Абсолютно недосягаемый для меня. И я просто не знал, что мне с этим делать. Я был так счастлив рядом с тобой и в то же время будто горел каждый раз заживо. Я… Хен, пожалуйста, прости меня, — он едва удерживает себя от того, чтобы не накрыть лежащую на столе ладонь Юнги своей. — Я думал, что справлюсь без тебя. Что однажды мне станет легче и я смогу хотя бы сносно существовать дальше. Думал, что, может, все пройдет, если тебя не будет рядом. Но, хен… Оно не проходит. Что бы я ни делал. И… Мне так сильно нужно, чтобы ты был в моей жизни! Уткнувшись взглядом в стол, Чимин замечает, как сильно дрожат его руки. А еще мимоходом думает о том, как, наверное, странно они с Юнги выглядят со стороны для других посетителей кофейни. Но в сущности ему плевать на это. Плевать на то, что кто-то может слышать его сбивчивое признание. Плевать вообще на все. Кроме Юнги. — Я знаю, что, как прежде, ничего уже не будет. И что мои чувства к тебе и то, что я сделал, теперь всегда будут между нами. Но, хен… Если… Может быть, если ты захочешь этого, мы… Мы могли бы хотя бы иногда видеться? Чтобы… Чтобы я знал, что ты не ненавидишь меня, — едва Чимин договаривает, как его глаза тут же широко распахиваются от шока, и он испуганно смотрит на Юнги. — Хен… Ты ведь не… Не ненавидишь меня, правда?.. Вместо ответа Юнги, до этого сохранявший непроницаемое молчание, в последний раз смерив Чимина пристальным взглядом, вдруг резко поднимается из-за стола. — Иди за мной. До сих пор практически безжизненный Юнги движется так быстро, что Чимин даже не сразу осознает, что ему нужно следовать за ним. Так что он запоздало подрывается на месте, едва не путаясь в ногах, и послушно почти бежит за Юнги, пытаясь догнать его. Они проходят мимо кассовой стойки, кухни и помещений для персонала. А когда наконец оказываются в общем туалете, Чимин все же недоуменно озирается по сторонам. Хен, который так больше и не произнес ни слова, решил утопить его в бачке? Прикончить его здесь, расчленить и разложить кусочки его тела по всем мусорным ведрам? Набить ему тут морду, чтобы удобно потом сразу здесь же отмыть руки от крови? Не особо в духе его хена. Но мало ли. Глядя на то, как Юнги уверенно скрывается в одной из кабинок, оставляя дверь открытой, что явно служит приглашением, Чимин приходит к выводу, что, видимо, все же первый вариант. Когда они оба оказываются внутри, он немного неловко жмется на месте и удивленно наблюдает, как педантично Юнги закрывает дверцу на щеколду. Внутри для двоих довольно тесно. Так что он совершенно не представляет, зачем вообще Юнги понадобилось притаскивать его сюда. Ведь если… Мыслительный процесс Чимина обрывается в тот момент, когда Юнги уверенно подталкивает его вплотную к стене и, наваливаясь сверху, целует. Сразу влажно и глубоко, крепко впиваясь пальцами в его бока. Замычавший от неожиданности Чимин, совершенно не поспевает за его темпом, но Юнги, кажется, до этого нет никакого дела. Он лишь продолжает жестко вгрызаться в его рот и покусывать губы, пачкая его подбородок и щеки вязкой после сладковатого чая слюной. Чимин чувствует горечь смягченного медом грейпфрута на языке и постепенно усиливающуюся дрожь в коленях. И его прошивает насквозь то ли от осознания того, что именно сейчас происходит, что Юнги сам сделал то, о чем он мечтал последние восемь лет, то ли от покалывающих ощущений в губах. Потому что Юнги целует его умело и напористо, так, что легкие горят от нехватки кислорода. Но Чимин лучше умрет в самый сладостный миг его жизни, чем заставит себя оторваться от этих чуть обветрившихся, но все еще таких мягких губ его любимого хена. Так что он только слегка сползает по стене вниз, окончательно ослабев от переизбытка ощущений, и будто бы подсознательно ждет, что Юнги удержит его своими сильными руками за талию. Но вместо этого Юнги, подтянув его вверх, лишь теснее вжимается в него, удерживая его в одном положении собственным телом. Чимин в ответ несдержанно мычит прямо Юнги в рот. После такого… Он не представляет, что они сейчас просто вернутся в зал и продолжат о чем-то говорить, словно ничего не произошло. Он столько лет грезил об этом, порой едва удерживая себя от того, чтобы рискнуть, податься вперед и попробовать на вкус губы Юнги, прежде чем ему придется столкнуться с неотвратимыми последствиями. Он… Замечает, что плачет, когда первые соленые капли срываются с его подбородка. И это так стыдно и глупо! Но в один миг перестает быть таковым. Стоит только Юнги обеспокоенно отлепиться от него и приняться стирать большими пальцами слезы с его щек. Потому что Юнги, он… Смотрит так проникновенно, прямо в душу. Будто теперь и правда знает все-все даже без слов. И Чимин совершенно по-детски шмыгает носом, когда вновь чувствует это абсолютное доверие и безопасность, как это было всегда рядом с Юнги. И тут же перестает переживать из-за чего-либо. Впереди наверняка еще много всяких трудностей. И ему уж точно еще тысячу раз захочется придушить самого себя за все, что он натворил. И все же плавясь от таких аккуратных, пропитанных нежностью касаний Юнги, он весь проникается каким-то незыблемым пониманием того, что вот теперь уже точно все будет хорошо. — Ну и чего ты разревелся, глупый! — беззлобно шикает на него Юнги, покачивая головой, все еще не выпуская лицо Чимина из своих рук. — Разве так реагируют, когда тебя целует любовь всей жизни? Чимин на тихий понимающий смешок вновь всхлипывает. И тут же замирает. Потому что Юнги, гребаный мистер совершенство, сцеловывает поблескивающие на его щеках слезы, как-то слишком эротично проходясь по влажной коже кончиком языка. Настолько, что мысли Чимина тут же невольно перемещаются в другую плоскость, вынуждая его уставшее от дрожи тело загореться возбуждающим пламенем. О нет! Нет-нет-нет! Только этого не хватало. И хотя он даже не может злиться на предательскую реакцию своего слишком скучавшего по Юнги тела, Чимин все равно стыдливо жмурится, пытаясь вообразить какую-нибудь самую отталкивающую картину. Что априори обречено на провал, когда Юнги так ласково ластится к нему и обнимает этими своими невозможно сильными руками, оказавшись в которых непроизвольно забываешь обо всем на свете. Правда, когда эти самые невозможные руки внезапно оказываются на его ремне, Чимин все же резко распахивает глаза. — Чимин-и? Можно я?.. — Юнги облизывается и указывает взглядом на его топорщащуюся ширинку. — Прости, хен! Это… Мне так неловко! — сбивчиво шепчет Чимин, в ужасе глядя на отчего-то не кажущегося излишне взволнованным этим инцидентом хена, руки которого все еще лежат на его поясе. Возбудился за пять минут, как неопытный школьник. Какой же позор! — Ты не обязан! Ты… А я… Я просто… — Просто заткнись, пожалуйста. И позволь мне это сделать! — прерывает его Юнги и коротко чмокает в губы перед тем, как опускает перед ним на колени. А затем запальчиво шепчет то, от чего у Чимина снова подгибаются коленки: — Мне так сильно нужно почувствовать тебя! Если в голове Чимина и оставались какие-то сомнения в том, что нуждался из них двоих только он один, все они окончательно растворяются в тот момент, когда он видит, как ловко Юнги расправляется с молнией на его брюках, после чего нетерпеливо стаскивает их вниз вместе с бельем. — Хен, а как же все слова о том, что не нужно тянуть в рот всякую гадость? — не удерживается от глупой колкости Чимин, вдруг так ясно вспоминая тот их последний совместный вечер, когда все еще было хорошо. — Ты что, забыл? Я старше, так что мне можно! Чимин хочет в ответ на это хотя бы неопределенно хмыкнуть. Но все выходит так, что он только вымученно хрипит. Что за пиздец происходит?.. Юнги стоит перед ним на коленях. Юнги собирается ему отсосать. Облизывание губ ведь на это намекало? Да даже если просто подрочить, все равно какой-то пиздец. Юнги… Чимин давится воздухом, когда чувствует, как осторожно на пробу Юнги мажет языком по его головке. Он всю неделю готовился к чему угодно, но точно не к этому! Не к тому, что Юнги будет увлеченно короткими мазками изучать всю длину его крепко стоящего ствола. И уж точно не к тому, что его самый первый раз с хеном, о котором он даже мечтать боялся, случится в весьма приличной на вид кофейне, которая вряд ли когда-либо прежде видела подобные непотребства. Откидывая голову назад, Чимин сильно прикусывает ребро ладони, не позволяя постыдным стонам сорваться с его губ. Музыка играет довольно громко, но одна мысль о том, что кто-то может войти внутрь в любой момент… Должна бы пугать и охлаждать пыл. Но отчего-то возбуждает лишь сильнее, делая Чимина совсем слабым. И еще более твердым. Он слегка мечется, когда Юнги к заметно более уверенным действиям своего удивительно гибкого языка, так приятно скользящего по нижней части ствола, добавляет ладонь, которой сжимает напряженную мошонку. И в конце концов сдавшись, запускает одну руку в волосы Юнги, а второй цепляется за стену кабинки над своей головой. Иначе точно не… Чимин громко стонет, когда его налившаяся головка оказывается окутанной приятным жаром. Юнги не берет его глубоко и лишь слегка покачивает головой, большую часть тяжелого члена надрачивая рукой. А Чимин уже почти видит звезды перед глазами от одних только мыслей о том, что сейчас пачкает своей смазкой щеки хена изнутри. Никогда прежде он не испытывал ничего столь всепоглощающего. И ему становится то ли смешно, то ли горько от того, что это так, вовсе не в романтичном смысле абсолютной особенности Юнги для него. То есть… Да, в общем-то в этом смысле. Но не так, как можно было бы подумать. Не потому, что Юнги настолько особенный для него, что все его прошлые, возможно, даже более умелые партнеры меркли в сравнении с хеном, которого он любит до беспамятства. А потому что сравнивать ему не с чем. Потому что Юнги особенный для него настолько, что к двадцати пяти годам у него не было ни одного сексуального опыта. Или вообще какого-либо еще опыта с кем-нибудь. Он пытался пару раз хотя бы заставить себя поцеловать кого-нибудь, кто был не Юнги. И каждый раз в последний момент стыдливо уворачивался и сбегал. Потому что просто не мог. Это казалось ему чем-то очень глупым. Разве речь шла не всего лишь о ничего не значащих поцелуях? Что такого было в том, чтобы соприкоснуться с кем-то губами? В конце концов, может, ему бы даже понравилось это? Но отчего-то что-то такое в этом было. И Чимин никак не мог побороть поднимавшееся в нем отвращение и к происходящему, и к самому себе, стоило ему почувствовать чужое, не всегда трезвое дыхание на своем лице. Хранить такую щенячью верность тому, с кем в последний почти год он в принципе не общался, было до крайности нелепо. Но сейчас, когда он слышит все эти непристойные хлюпающие звуки, пока Юнги жадно заглатывает его рвано пульсирующий член и дразнит языком набухшую головку под уздечкой, он даже рад этой своей, наверное, не особенно здоровой привязанности к Юнги. Потому что совершенно ошеломительные ощущения заставляют его искусывать губы едва не до крови и жмуриться так сильно, что глаза начинают слегка болеть. Если быть с Юнги чувствуется так — до поджимающихся пальцев, мурашек по всему телу и мелкой томительной дрожи — все эти годы беззаветной преданности были абсолютно не напрасны! Ему так хорошо, что он, совершенно не контролируя себя, мелко толкается Юнги в рот в погоне за этим сводящим с ума, обжигающим узким жаром. Он настолько близок к разрядке, что по негласным, но будто бы общепринятым меркам ему вроде как должно быть стыдно за то, как быстро он чувствует лижущие низ его живота языки скорого оргазма. Но язык Юнги фантастический ровно настолько, насколько и его хозяин. Так что Чимин не испытывает никакого стыда. И не слишком прочно держащаяся в замутненном сознании мысль о том, что самое невероятное в отношениях с Юнги — возможность быть собой и не стесняться себя, лишь активнее толкает его прямиком в пучину безумного удовольствия. Чимину приходится снова до глубокого следа прикусить ладонь, чтобы хоть как-то заглушить рвущийся из него крик, когда он видит, как Юнги спокойно сглатывает его сперму, после чего облизывается и цепляет языком оставшиеся в уголках губ белесые капли. — Можно я тебя поцелую? — Юнги звучит так блядски хрипло и выглядит так развязно взъерошено, что Чимин вздрагивает от того, как конвульсивно дергается его начинающий опадать член. — Почему ты вообще спрашиваешь? — все же выдавливает из себя Чимин, едва дышащий от вида распухших, покрасневших губ Юнги. И от того, насколько очевидно это зрелище. — Потому что я только что проглотил твою сперму и тебе может быть противно. И вообще… Притянув Юнги к себе за шею, Чимин наконец впервые сам целует его, пробуя собственный вкус и наполняясь его тихим, довольным мычанием. — Я тебя люблю, хен, — сбито проговаривает Чимин, когда нехотя заставляет себя оторваться от удивительно мягкого сейчас в его руках Юнги. — Я люблю тебя осознанно со второго класса старшей школы, а неосознанно, наверное, с нашей самой первой встречи. Ничто из того, что связано с тобой, никогда не будет казаться мне противным. Он подсознательно ждет, что Юнги сейчас снова поцелует его, топя в его губах смущение от очередного признания. Или что Юнги скажет что-нибудь саркастичное, чтобы разрядить обстановку. Но он уж точно не ждет, что Юнги в ответ на его слова издаст вымученный стон и снова тесно прижмется к нему. А после слабо толкнется твердым, все еще скованным тканью брюк-карго пахом в его бедро и замрет, цепляясь пальцами за его плечи. Юнги только что кончил себе в штаны. Кончил без рук после не слишком продолжительного отсоса и нескольких мокрых поцелуев. Чимин жмурится, пытаясь хоть как-то осознать реальность. Но в итоге в реальности его удерживает лишь то, как крепко он обнимает Юнги и как аккуратно гладит его по спине, надеясь таким образом успокоить его. И это разбивает его почти вдребезги. Он привык, что это Юнги всегда был сильным для него. Что это он мог в любой момент позволить себе расклеиться, потому что прекрасно знал: Юнги всегда был рядом, чтобы поддержать его. А теперь ему хочется самому поддерживать Юнги. Хочется быть сильным ради него в ответ. Чтобы его лучший на свете хен знал, что ему есть на кого положиться. Что в этом мире всегда будет тот, в ком он может видеть свою опору. Они стоят так довольно долго. Настолько, что пара человек все же успевает воспользоваться соседними кабинками. Но Чимину все равно. Он готов простоять так хоть целую вечность. Если только это позволит ему и дальше держать Юнги в своих руках. — Держи, хен, — Чимин протягивает Юнги свою рубашку, когда тот все же отходит от него к противоположной стене и осматривает беспорядок, который они устроили. — Зачем это? — хмурясь, уточняет Юнги, явно пока не до конца пришедший в себя. Прикусив губу, Чимин смущенно кивает на его брюки, на которых в районе ширинки виднеется довольно солидное пятно. — А. Да. Спасибо! — бормочет Юнги, принимая рубашку, но на самом деле не выглядит при этом хоть сколько-нибудь взволнованно. Словно он мог бы и так показаться на людях, потому что для него сейчас есть куда более важные вещи, чем какое-то недвусмысленное пятно на штанах. — Иди на улицу, хен, — между тем продолжает командовать Чимин, заканчивая застегивать ремень на брюках. — Я сам оплачу счет, — звучит как будто излишне самоуверенно и вовсе не с тем подтекстом, который он вкладывает, так что он тут же добавляет: — Не хочу, чтобы кто-то, кроме меня, видел тебя таким. — И когда ты стал таким самостоятельным? — явно не недовольно ворчит Юнги, повязывая рубашку на бедрах. Чимину даже кажется, что он видит на лице Юнги тень слабой улыбки. Но сам он отвечает совершенно серьезно: — Когда остался без тебя. Хен, я… — Буду ждать тебя на улице, — не давая ему возможности продолжить, говорит Юнги и тут же направляется к выходу. Когда они наконец оказываются возле дома Юнги, Чимин думает, что, кажется, серьезный разговор все же снова отложится на несколько дней. Он не знает, как это возможно. Ему кажется, что за месяцы терзаний его сердце должно было почернеть и изорваться на самые мелкие кусочки. Но отчего-то в самом дальнем уголке его давно иссушенной души неожиданно находится место и для чего-то светлого: для надежды. Надежды на то, что Юнги, явно нуждающийся в горячем душе и хорошем отдыхе, сейчас не прогонит его, а молча пригласит его следовать за ним и позволит остаться рядом. Но ему совсем не хочется быть наглым и рушить то, что между ними возникло сегодня. Он все еще понятия не имеет, что это. Но чувствует, что это что-то очень хрупкое. Что он может неосторожно сломать за долю мгновения. Поэтому предпочитает быть особенно аккуратным: — Я пойду, хен. Напиши мне, как будешь готов поговорить, ладно? — Не говори ерунду, Чимин-и. Мы поговорим с тобой прямо сейчас, как и договаривались, — Юнги кривится и слегка раздраженно закатывает глаза, а затем как-то грузно опускается на стоящую невдалеке от его подъезда лавочку. И у Чимина щемит сердце от этой картины. От такого привычного ему Юнги, угрюмого, но все еще удивительно внимательного и заботливого. А еще абсолютно плюющего на всех вокруг, кто может стать невольным свидетелем их разговора, даже несмотря на довольно поздний час. Рядом с Юнги он всегда чувствовал себя так, будто во всем мире существовали только они двое. И понимание того, что даже теперь это не изменилось, заставляет его мелко вздрогнуть. — Садись давай. Чего ты там застыл? — снова бурчит Юнги, хлопая ладонью рядом с собой. — Я вообще-то не кусаюсь. Как ты как раз недавно имел возможность убедиться. Усаживаясь все же чуть поодаль от Юнги, Чимин густо краснеет до самой макушки. — Извини, что я вот так набросился на тебя, — заметно мягче вдруг говорит Юнги. — Хен… Тебе не за что извиняться. Уж точно не передо мной. И вообще… — Нет, есть за что! — Юнги резко перебивает тушующегося Чимина. Хен теперь еще и первым извиняется перед ним! Ну приехали. — Нужно было сначала поговорить. Дать тебе до конца высказаться и объяснить все самому. Но я просто… — Юнги снова сбивается и рефлекторно сцепляет руки в замок. — Ты сидел там передо мной, а я почти не верил, что ты и правда рядом, — он толкается языком в щеку и смотрит на свои грубые ботинки. И вот тогда Чимин все же разбивается вдребезги. Юнги выглядит таким потерянным и беззащитным, что осознание собственной вины давит его, не позволяя сделать даже короткий вздох. — Я в последнее время хреново сплю, — еще тише признается Юнги. — На самом деле вообще почти не сплю. И… Мне просто нужно было убедиться в том, что ты и правда снова со мной. Поверить, что ты настоящий. — Хен… — Ты не представляешь, как сильно я испугался, когда понял, что ты не просто слишком долго отсыпаешься после бурных выходных, а реально не отвечаешь на мои звонки, — Юнги его будто и не слышит. — Навоображал себе кучу самых жутких вариантов и помчался к тебе, чтобы от соседей узнать, что тебя дома не было уже несколько дней. Потом позвонил твоей маме, и она тоже сказала, что не в курсе, где ты. — Хен… — И тогда... Я подумал, что ты умер, — Юнги слабо хмурится от болезненных воспоминаний, пока его взгляд стекленеет. И Чимин тут же трусливо отворачивается, будучи не в силах вынести то, каким убитым выглядит Юнги. Из-за него. Бессонница Юнги, его темные круги под глазами, мертвенно-бледный вид. Все это из-за него! — Что опять переходил где-нибудь дорогу в наушниках, не глядя по сторонам, и какой-нибудь идиот на полной скорости сбил тебя. А еще думал, что, если этот мудак сделал это в безлюдном месте и решил просто съебаться? Что ты лежишь там где-нибудь совсем один, тихо зовешь на помощь, а никто не слышит. И никто не знает, что с тобой. И последнее, что ты чувствуешь, это боль и страх. Пока все, включая меня, продолжают заниматься своими ничего не значащими делами. — Юнги-хен… — голос Чимина срывается вместе с крупными слезами, падающими ему на грудь. — Знаю. Пиздецки драматично, — Юнги невесело хмыкает. — Но я не мог придумать других адекватных объяснений тому, что ты так резко куда-то делся. А знаешь, о чем еще я думал? — Юнги все же поворачивает к нему голову, и Чимин заставляет себя не отводить взгляд, смаргивая все не заканчивающиеся слезы. — О том, какой я долбаеб. Если умудрился понять, что люблю своего лучшего друга только тогда, когда он, блять, умер! — Хен… — Чимин испуганно замирает и шарит округлившимися от шока глазами по лицу Юнги, пытаясь обнаружить на нем следы очевидной насмешки. И ничего не находит. — Я люблю тебя, придурок. Понятно? И я сам прикончу тебя, если ты еще хотя бы раз выкинешь что-то такое! Чимин трясет головой и из-за этого слезы летят во все стороны. А затем истерический смешок невольно срывается с его губ от небывалого облегчения: Юнги снова совершенно беззлобно закатывает на него глаза. И как будто одного этого Чимину мало, чтобы растечься лужей на этом самом месте, Юнги укладывает согнутую в колене ногу на скамейку и, притянув его к себе, стискивает в крепких объятиях. — Ты простишь меня, хен? Пожалуйста! Мне так ужасно жаль, что я… — ком в горле мешает Чимину договорить. Поэтому вместо этого он только снова плачет, доверчиво утыкаясь в плечо поглаживающего его по спине Юнги. — Я простил тебя в тот момент, когда Минхек рассказал, что видел тебя в каком-то клубе, — тяжело вздыхает Юнги. — Звучит жалко, я знаю. Но я… Я просто был счастлив узнать, что с тобой все в порядке. Больше мне ничего не было нужно. — Юнги-хен… — Помолчи, Чимин-и. Я и так знаю, что ты хочешь сказать. — Хен… — Что я самый охуенный хен на свете! И что ты обещаешь любить меня всю свою оставшуюся очень долгую жизнь, — Чимин как заведенный кивает и недовольно стонет, когда Юнги отстраняется от него, чтобы поцеловать. Как-то слишком целомудренно после всего, что случилось в кофейне. Но именно этот контраст, этот невероятный спектр эмоций, которые заставляет его испытывать Юнги, такой ограниченный и суровый в представлении многих, а на самом деле так тонко чувствующий мир и людей, именно это стало причиной того, что он однажды и навсегда влюбился в него. — А теперь пойдем домой? Мне надо в душ. А еще… — Юнги вновь вздыхает, и на его переносице образуется глубокая складка. — Я так ужасно устал, Чимин-и. И я так ужасно хочу спать. Так что… Останешься со мной сегодня? Пожалуйста. Рядом с тобой я… — Я же обещал, что больше никогда не брошу тебя, хен, — шепчет Чимин, шмыгая носом. Какой-то его части хочется, чтобы Юнги договорил. Хочется, чтобы хен вслух сказал, что верит в то, что сможет уснуть только рядом с ним. И в то же самое время он боится услышать это. На один день с него точно хватит доводящих до сердечного приступа признаний. Впрочем Юнги прекрасно справляется с тем, чтобы растолочь его сердце в мелкую крошку и без всяких слов: когда они почти одновременно поднимаются на ноги, Юнги тут же переплетает их пальцы. — Кстати. Хочешь еще более пиздецки драматичный и жалкий факт? — спрашивает Юнги, когда они оказываются в подъезде. — Сомневаюсь, что ты сможешь меня переплюнуть по части драматизации, — даже слегка самодовольно усмехается Чимин. — Хен, я неделями специально таскался в один лесистый парк, который обнаружил недалеко от съемной квартиры, и смотрел там Новолуние, чтобы прям как следует прочувствовать все страдания Беллы и проникнуться ее настроением. Ничего из того, что ты делал, точно не будет хуже. — Ты знаешь песню Lany «Malibu Nights»? — посмеиваясь, спрашивает Юнги. А Чимин от совершенно неожиданного вопроса испуганно застывает на мгновение и тут же запинается о ступеньку, когда ничего не подозревающий Юнги продолжает его тянуть за собой. — Слушал ее на репите несколько месяцев по ночам. Пытался то ли заснуть под нее, то ли утопиться от жалости к себе. Чимин крупно вздрагивает от накативших воспоминаний о бесконечных бессонных ночах, проведенных вместе с этой песней. То есть Юнги вот настолько испытывал то же, что и он?.. — Никогда не слышал ее, хен, — откашлявшись, врет Чимин. Возможно, он однажды расскажет Юнги всю правду, но пока... Он не находит в себе смелости и сил на подобное признание. Он точно не простит себе, если снова и, вероятно, еще сильнее прежнего заставит Юнги волноваться из-за него. — Да? Ну и отлично! — Чимин убежден, что он вовсе ничего себе не придумывает и в голосе Юнги, занятого поисками ключей, звучит облегчение. — Пиздецовая песня на самом деле. Такая реально и до суицида довести может. — Ну и нахер ее тогда, — отмахивается Чимин, надеясь, что ему удается звучать достаточно ровно, когда на самом деле внутри него все дрожит. — Идем лучше спать, хен. Чимин целует в щеку расслабленно кивнувшего ему Юнги, возящегося с замком на двери. И думает о том, что никакого ему сна, пока он не проследит за тем, чтобы Юнги рядом с ним действительно успокоился и уснул. И пока не удалит нахрен эту самую кошмарную в его жизни песню из всех их плейлистов. Больше никто из них не будет пробовать слезы на вкус.
