ultraviolence

      поцелуй был грубым, почти неконтролируемым, и дима чувствовал, что задыхается. он пытался ухватиться за плечи напротив поудобнее, но серёжа, неутолимый до жути, не давал ему устроиться комфортно, чуть ли не вдалбливая и без того исхудавшее за несколько недель от стресса тело в стену, хватаясь за бока побольнее. старший готов был поклясться, что взорвётся на месте от спектра чувств, которые не давали дышать полной грудью.       их могли заметить прямо так — раскрасневшихся, запыхавшихся, растрепанных и абсолютно не настроенных на выступление. стоило только попытаться их поискать и открыть первую попавшуюся дверь. многоуважаемого найнмайса это не интересовало, что дима знал и без сегодняшней сцены. серёжа всегда был таким — безразличным к обстоятельствам, пылким и нуждающимся. ицков собачиться мог с ним до самого утра, доказывая неправоту младшего, но тот лишь гаркал в ответ что-то недоброжелательное, уходил к себе, а через час кидал какую-то смешную дрянь в тик-токе.       дима честно пытался возразить, но тело, жаждущее ласок, говорило обратное, отчего он прижимался ближе, руки зарывал в новую прическу младшего, отчаянно пытался сдерживать стоны и отдавал весь контроль полностью человеку напротив. серёжа что-то мурлыкал на ухо, поглаживая внутреннюю поверхность бедра димы, опускал похабные шутки и целовал-целовал-целовал. дмитриев был ненасытен, касался везде, куда мог достать, и почти шипел всё, что приходило на ум. что скучал, что хотел сорваться и приехать, что думал лишь о нём одном.       дима знал, что это ложь. знал, что сказанное — импульс, который не контролировался, но даже намек на мысль о том, что он был нужным тому, кому сердце готов был отдать за просто так, грела душу и распаляла тот пожар внутри, который способен был спалить всё его окружающее.        дима видел ту фотографию, даже помнил, как замер на несколько секунд, надеясь, что это шутка или искусственный интеллект. но фотка была реальной: вот он, серёжа дмитриев, в обнимку со своей новой пассией, в буквальном смысле с рукой в её джинсах. арчи что-то болтал рядом, хотя и непонятно, откуда у того на это в принципе силы возникали, но дима отчаянно ничего не слышал.       он помнил, как отключил телефон, откинул его подальше, смотрел в пол минут пять, прокручивая все их диалоги по этому поводу у себя в голове, но мысль о том, что он страдает откровенной ерундой, врезалась в голову с оглушающей скоростью. они же не пара. они просто друзья. лучшие друзья. друзья, которые трахаются, как кролики. друзья, которые целуются пьяные. друзья, никогда не говорящие об этом.        они не обсуждали этого, не ставили условий, просто принимали за данность, и всем были понятны правила этой немой игры, но дима осознавал, что начинает откровенно проигрывать, когда почувствовал что-то очень острое по всему телу, не оставляющее его в покое. больно. ему было больно, хотя поводов и не было.        и дима, честное слово, хотел поговорить об этом, хотел остановить безумие, между ними происходящее нагло и без минимальных рамок, но чувство сильных и родных ладоней на талии будто отрезало весь мыслительный процесс напрочь, оставляя только животную потребность быть приоритетом. хотя бы на несколько минут.       поэтому он отвечал на поцелуи, отзывчиво реагировал на каждое прикосновение и слово, произнесенное в забытие. серёжа хотел его — дима готов был отдать себя без остатка.       дмитриев почти залез тому в штаны, но громкое «дима» раздалось из коридора, отчего парни отпряли друг от друга, как током ошпаренные, и стали приводить себя в порядок, чтобы лишних вопросов не возникало. конечно, их близкое окружение подозревало и догадывалось, но поспешные выводы никто делать не хотел, тем более с появлением эрики, но перестраховаться надо было, поэтому дима, не говоря ни слова, вылетает из помещения, оставляя дмитриева там одного.       сердце колотится бешено, щеки горят, но ицков почти ни о чем не жалеет, вспоминая, как по-собственнически упрямо серёжины пальцы впивались в его кожу, будто приказывая оставаться одному, не искать себе никого. будто серёже необходимо всегда контролировать, хотя сам он ничего из своих просьб не соблюдает. он никогда не говорит об этом прямо, но всегда намекает, а дима, как самый преданный его пёс, понимает всё и без единого звука. хватает только взгляда, прикосновения, языка тела. 

***

      на сцене дима чувствует себя живым — прыгает, орёт в микро, пытается отдать всего себя на этой маленькой, по сравнению с москвой, сценой. он выключает голову, наслаждается моментом, но, когда серёжа вылетает на сцену, разражая толпу на восторженные крики и оры, взгляд, почему-то, приковывается к одному единственному человеку, который чуть не выебал его в какой-то тесной каморке ровно за пять минут до начала выступления. смешно.       ещё смешнее, что это его друг, а его девушка однозначно серёжу ждёт после концерта. тошно становится лишь от одной мысли, но дима гонит их, пытаясь продолжить кайфовать от момента. получается совершенно не плохо, хоть и разум всё возвращается к одному и тому же.       выступление заканчивается, дима благодарит фанатов, бросает какую-то шутку и уходит за кулисы, надеясь быстрее расправиться со всем остальным и уехать спать, но его выхватывают, как из-под толщи воды, и ведут в неизвестном направлении, сжимая запястье с силой, которая подвластна единственному человеку, которого он тут знает.        — блять, серёжа, у меня митка ща, — ицков пытается сопротивляться, потому что, ну правда, что за хуйня, но младший, конечно, ничего не слышит и перед собой уже почти ничего не видит, только толкает парня вглубь помещения, в самый темный угол. дима знает, как на него смотрят, хоть и не может убедиться наяву, но загнанные выдохи говорят за себя.       — похуй на митку. я скучал, — дмитриев не торопится. он не хочет просто секса. он никогда не хотел просто секса, из-за чего у старшего в голове абсолютный диссонанс происходит. он мало когда серёжу понимал абсолютно, но всегда старался, до безумия отчаянно, между прочим. и сейчас старается. но получается, честно говоря, из рук вон плохо.       — я видел, как ты скучал, — ицков дует губы обиженно, как только он умеет, а майсу не надо этого видеть, чтобы понять.       — ревнуешь? — кая передергивает. этот вопрос заходит за рамки тех отношений, которые они выстроили. это запретная территория, где можно подорваться на мине, встав не в то место. а не то место было впрочем-то везде.       — ебанутый? — чуть нервный возглас выдает его с потрохами, но главное — уверенно держаться и всё отрицать.        — а что? выглядит именно так, — сережа вжимает диму в стену за ним, и кай чувствует его дыхание на своей щеке. интимно. до одури.       — хуйню перестань нести. я к тому, что изменять — ебанистика.       — ты же знаешь, почему она появилась, не строй из себя полудурка.       — и поэтому совать ей руки в трусы при всех — обязательно?        — поэтому я и говорю, что ты ревнуешь, — серёжа целует куда-то в шею, губами мажет по татуировке angel, напоминая об их связи и неразлучности, будто заставляя диму вспомнить: вот, смотри, ты никуда от меня не денешься.       — перестань, — ицков протестует слабо, но смысла в этом уже нет, он знает, что сдастся в очередной раз, забудет обо всем.       потом его снова кинут, как кота на морозе, заставляя ждать чуда, оставят со своими противоречивыми чувствами, намекая, что тому такого не надо. заставят страдать, опять выговаривать кучу говна, любить, любить, любить, совершенно обреченной любовью, но потом придут снова и заберут ненадолго в мир, где он нужен и важен.        и так до самого конца, потому что по-другому они не умеют, не были созданы для этого и никогда не научатся.