Иммунитет

      — Ты пожалеешь, — предупреждает Кавех.       Чайльд смеётся ему в лицо.       — Пожалею? Ха! У меня к вашим сумерским штучкам иммунитет!       Он вырос в краю вечного холода, на земле, не знающей пощады, рядом с морем, всегда готовым убить. Когда сумерские дети поступали в свою Академию, он получал первые шрамы на охоте. Он, может, и молод, но знает жизнь.       Он дёргает Кавеха за ворот рубашки и проводит носом у него над ключицей, там, где в нежной ямке мерцает нежная золотая пыльца.       — Раз на тебе это, — шепчет он, — значит, ты меня хочешь?       — Да, — усмехается Кавех и прочёсывает пальцами его волосы, от затылка к макушке, так приятно, что Чайльду уже хочется застонать. — Но ты пожалеешь.       — Только если ты сегодня затрахаешь меня до смерти. Я хочу второе свидание, цветик.       Кавех его не отстраняет. Подсев к нему в баре, чтобы познакомиться и поболтать, Чайльд так и думал, что он согласится. Слишком вызывающе себя предлагает. Слишком откровенно одет. Слишком заинтересованно рассматривает мужчин вокруг, оценивает взглядом задницы, ноги и плечи. Слишком, слишком, слишком. И эта блядская пыльца на ключицах. Чайльд никогда не трахался с теми, кто называет себя «медовые цветы».       — Цветик? — Кавех звонко смеётся. От него пахнет мёдом, жаром, золотом и сексом (насчёт запаха двух последних Чайльд не уверен, но что-то такое лезет в голову). Он выглядит сладким, но когда Чайльд вдыхает ещё немного пыльцы и ведёт языком по коже, она чуть горчит. — Что это значит?       Что они там учат в своём Сумеру, если не говорят на снежновском.       — Цветочек. Красивый цветочек. Ты.       — А ты, — Кавех снова гладит его по голове, против роста волос, — маленькая нахальная пчёлка, помнишь, что у каждого цветочка есть страж?       — Какой ещё страж, — мямлит Чайльд. Губы немеют, пыльца забивается в нос и пахнет всё слаще, слаще, слаще, как будто Чайльд тонет в медовом мареве, — и я не пчё…       Его дёргают за шиворот, так грубо, что он мотается назад вместе со стулом.       — Эй! — Он пытается рявкнуть, но только стонет как вусмерть пьяный и закидывает голову. — Ты кто?       Ему на лицо ложится большая ладонь. Чайльд успевает заметить серебристое мерцание в линиях на коже, а потом его вырубает.              — Он снежновец.       — Именно! — Чайльд узнаёт голос Кавеха. Щебечет как птичка по весне. Аж противно, Чайльду-то ворковал, как будто ноги собирался раздвинуть. Фу. — Я… хотел узнать.       Ещё и дуется.       — Узнал?       Второй голос спокойный. Наверное, тот мужик, который усыпил Чайльда своей… что там у него, тоже пыльца? Порошок? Чайльд успел увидеть только широкую грудь и наушники с пидорской подсветкой.       — Действует, — вздыхает Кавех. — Давай дадим ему водички и отпустим?       Башка не варит. Куда отпустим, думает Чайльд. Ну нет. Он не успокоится, пока не узнает, где ещё у этих сумерцев блестящая пыльца. Может, в жо…       — Кавех, — второй так убито вздыхает, будто только и делает что носит куда-нибудь усыплённых снежновцев, — водичка ему не поможет. Разбирайся сам.       — Эй! Это ты его усыпил!       — Он к тебе приставал.       — Когда это ты был против?!       — Он снежновец.       Ебучий расист, думает Чайльд, но ему так хорошо. Глаза, правда, не открываются, но тело расслабленное-расслабленное.       — Ну и что?!       — Ты видел его татуировки?       — Фатуи?       — Именно.       — Ты не хочешь, чтобы я трахался с Фатуи?       Чайльду тоже интересно. Он бы, если мог, поторопил с ответом, но эти двое молчат, а потом сочно целуются.       Ну, блядь, здравствуйте.       — Я не хочу, чтобы ты подвергал себя опасности.       — Но ведь… ты рядом.       — Хуле… ты с ним… кокетничаешь… — еле двигая губами, возмущается Чайльд.       — Это мой муж!       Муж. Может, тут где-нибудь ещё спрятаны лапочка-дочка, крошка сын и собачка.       Наконец получается кое-как разлепить веки.       Какой-то номер на двоих. Кавех сверкает ключицами в мягком кресле, на подлокотнике сидит муж и сверлит Чайльда мрачным взглядом. Чайльд хотел бы отплатить ему тем же и желательно показать средний палец, но он лежит на кровати, руки-ноги не двигаются, и к тому же у него стоит.       — Чё вы мне… дали… — мямлит он.       — Я ведь предупреждал, — огорчённо говорит Кавех. — Что ты пожалеешь. У тебя нет иммунитета!       — От медовой пыльцы не бывает иммунитета, если ты не страж, — добавляет муж.       — Как ты. — Кавех приобнимает его за талию, трётся щекой о живот. Мудила. Чайльду, вообще-то, завидно. — Кстати, это мой муж, аль-Хайтам!       Так сияет, что даже не хочется ему врезать, хотя Чайльд бы с удовольствием своротил ебальник мужу. Но он не в той ситуации.       — Мне похуй, — бормочет Чайльд и с облегчением закрывает глаза. Так устал держать веки открытыми, будто два часа мешки на горбу таскал.       — А я говорил, — наставительно говорит аль-Хайтам, — не стоит связываться со снежновцами.              Чайльду вся эта затея вообще не нравится.       — Нельзя как-нибудь обратно разнюхать? — спрашивает он. Руки-ноги, в принципе, уже шевелятся, но помогает не особо: стояк деморализует. Кажется, он всю кровь из тела в себя всосал. Иначе почему голова у Чайльда такая лёгкая и кружится?       — Я преду… — начинает Кавех, но аль-Хайтам перебивает его коротким:       — Нет.       — Сумерского пи… кхм, ответ, — бурчит Чайльд.       Кавех вливает ему в рот ещё немного воды из кружки.       — Может, хоть вина нальёшь? — скорбно интересуется Чайльд.       — Нет, пей водичку! Водичка выводит токсины!       Чайльд закатывает глаза.       — Хочешь сказать, я попью водички и всё пройдёт?       — Нет. — Аль-Хайтам лениво пересаживается с кресла на кровать и ещё ленивее начинает раздеваться. — Воды недостаточно. Тебе придётся принять естественный антидот, иначе эрекция будет сохраняться остаток твоей жизни.       На слове «антидот» он снимает штаны. Вид Чайльду нравится, но всё остальное несколько… напрягает.       — Это чё за антидот такой? — спрашивает он подозрительно.       — Ну… — Кавех пытается подбодрить его похлопыванием по колену, но это вообще не помогает.       — Сперма, — беспощадно поясняет аль-Хайтам и ложится на спину. Вид у него недружелюбный.       — Не твоя, надеюсь?..       — Наша! — Кавех стаскивает с Чайльда кроссовки с таким сияющим видом, будто собирается его съесть. Хотя с этих сумерцев станется. Если Кавех при этом разрешит смотреть на свои ключицы, Чайльд даже не станет особенно возражать. — Пыльца — это немножко яд…       — Токсин. — Аль-Хайтам подсовывает себе под голову подушку и открывает книгу.       — …который вызывает слишком сильное возбуждение! И, — Кавех ловко сдёргивает с Чайльда футболку, штаны и труселя, — пока не утолишь его с теми, кто тебя отравил, будешь ходить вот так!       Он легонько толкает член Чайльда пальцем и, довольно разрумянившись, смотрит, как он покачивается.       — То есть, мне надо вас трахнуть? — облизывается Чайльд. Одно-единственное прикосновение так будоражит, что затащить Кавеха на себя и оттрахать прямо под боком у скучного мужа мешает только общая слабость. Тело как ватное.       — Нам тебя, дурачок! — Кавех нежно щёлкает его по носу и через голову снимает рубашку. На рёбрах у него тёмно-золотые узоры — цветы и листья, и от каждого движения с них слетает чуть-чуть пыльцы. — Иначе как наша сперма попадёт тебе на слизистые?       — Если вы на меня подрочите?..       Аль-Хайтам усмехается.       — Ты… — Когда возбуждён, Чайльд всегда бесится вдвое сильнее обычного. — Так и будешь тюфяком лежать?!       Заботливо подхватив под грудь и живот, Кавех переворачивает Чайльда и ставит на кровать на четвереньки, точно аль-Хайтаму между ног, а сам пристраивается сзади.       — Придётся немного постараться, — воркует он, — но ты справишься!       Он раздвигает Чайльду ягодицы, ведёт между них языком, и то ли он такой мастер, то ли действует пыльца, то ли всё сразу, но у Чайльда за секунду сносит башню. Он утыкается лицом аль-Хайтаму в живот, трётся, прогибаясь в спине, вертится, пытается насадиться Кавеху на язык, и это так невыносимо, так фантастически хорошо, что Чайльду кристально похуй на всё остальное.              — Нравится? — нежно нашёптывает Кавех. Он трахает Чайльда сзади, так хорошо, вот как надо, глубоко, сильно и нежно, у него и член большой, и вообще всё как надо, он гладит везде, целует в шею, в плечи и в затылок, щипает за соски, иногда чуть-чуть дрочит, его длинные волосы приятно щекочут кончиками, он такой… Такой… Чайльд бы ради него согласился умереть от непроходящей эрекции, с условием, что до самой смерти мог бы с ним кувыркаться.       — Да, — стонет он, когда Кавех тянет его за волосы и целует в горло, — да… нра… вится…       Кавех натягивает его на себя, с силой шлёпнув задницей о бёдра.       — А теперь так. — Он наклоняет Чайльда к члену аль-Хайтама. — Возьми поглубже. Ему не нравится за щеку.       Ещё и за щеку ему не нравится! Да он даже книгу не опустил.       — Ты так и будешь читать? — спрашивает Чайльд. Кавех в нём до упора, почти не двигается, только покачивает бёдрами, и Чайльд это о-бо-жа-ет… ещё бы не надо было сосать его мужу.       — Могу вслух, но ты ничего не поймёшь, — доносится из-за книги.       «Жизнь примитивных организмов», — читает Чайльд на обложке. Почему-то выглядит как намёк. Да пошёл бы он со своими намёками.       — Мы тут, вообще-то, трахаемся.       — Я заметил, — с сарказмом отзывается аль-Хайтам. У него даже голос не дрожит, а у Чайльда дрожат даже колени, на которых он стоит.       — А ты участвовать не собираешься?!       — Тебе нужен антидот — ты и соси.       Кавех смеётся, как будто это хорошая шутка.       Спасает только то, что от Кавеха Чайльд тает, а у аль-Хайтама красивый член… особенно если игнорировать всего остального аль-Хайтама. С книжкой это даже легче.       — Любимый, — нежно зовёт Кавех, и вот теперь аль-Хайтам опускает книгу и протягивает руку. — Да… спасибо…       Он вылизывает аль-Хайтаму ладонь, серебристая пыльца у него на языке и губах сверкает как звёзды в морозную ночь, ключицы густо покрываются золотом, и это так… так красиво…       — Кав… — пытается окликнуть Чайльд, потому что ему хочется, чтобы Кавех развернул его к себе и поцеловал в губы, втёр языком ему в язык своей пыльцы, соблазнил его, лишил воли…       — Да, да, — горячо кивает Кавех и насаживает его горлом на член аль-Хайтама.       Чайльд давится, кашляет, дёргается прочь, потому что это, мать его, блядски огромный член, на котором невозможно глотать и дышать. Из глаз брызгают слёзы, Чайльд пытается вырваться, но Кавех легко удерживает его одной рукой, позволяет немного отстраниться, но только чтобы дать вдохнуть и насадить ещё глубже. Чайльд издаёт несексуальный хрип, пытается вывернуться, но он слишком слаб из-за пыльцы аль-Хайтама, а хренов аль-Хайтам откладывает книгу, только чтобы снять с ключиц Кавеха комок пыльцы и положить себе на язык.       Прямо в горло Чайльду брызгает сперма, она горькая как полынь, и её так много, что он чуть не захлёбывается. Кавех отпускает его волосы — и продолжает трахать, пока Чайльд отплёвывается и откашливается.       — Вот так, — стонет он, и Чайльд ненавидит то, каким он стал чувствительным, и с какой жадностью его тело требует каждого нового толчка. — Вот так… ещё немного…       Чайльд снова ложится лицом аль-Хайтаму в пах, жадно слизывает последние капли спермы — он сам не понимает, зачем, но его тело требует собрать всё, — а потом Кавех с отрывистым криком вбивается в него, и Чайльд как в бреду чувствует, как его наполняет семя, и через пару мгновений, напряжённых и звонких, как последний вдох перед прыжком со скалы, его тело извергается.       Это… это нельзя назвать иначе.       Кавех тискает его за задницу и трахает ещё раз. Чайльд с трудом сознаёт, что происходит. Ему так космически неебически хорошо.       — Хочешь ещё? — спрашивает аль-Хайтам и тянет его за чёлку, заставляя поднять голову.       Чайльд отлепляется от его живота, двигает зрачками. Всё вокруг плывёт и дёргается каждый раз, как Кавех его натягивает.       — Хочу водички, — говорит Чайльд и улетает в золотой обморок.       Он маленькая пчёлка, на его крылышках и лапках оседает пыльца, и он ползёт и ползёт через тычинки на запах нектара, чтобы пиздануться в ловушку и там как дурак сдохнуть. Обидно, конечно, что такое наебалово…       Но если дадут попить, то норм.              — Как себя чувствуешь?       — Как будто меня Царица при рождении в лобик поцеловала.       — Это хорошо?       — Это заебись.       — А «заебись» это хорошо?       — Это лучше, чем хорошо. — Чайльд тянет Кавеха к себе под бок, утыкается носом ему в волосы. — И ты так вкусно пахнешь, цветик…       Кавех польщённо хихикает. По нему видно, что он падок на комплименты и любит потискаться, так что тискает его Чайльд от души, валяет по кровати, а потом снова пытается понюхать у ключиц, но аль-Хайтам оттягивает его за плечо.       — Антидот уже в твоём организме, так что если я выдохну тебе в рот ещё парализующей пыльцы, проваляешься здесь всего часа три, — сухо говорит он.       Чайльд перекатывается на спину, вальяжно закинув руку Кавеху на плечи, и щурится аль-Хайтаму в лицо.       — Куда-то спешишь? — Он скашивает глаза, и, вау, у аль-Хайтама снова стоит. Неужели было достаточно всего-то поцеловаться с его мужем? — Или хочешь присунуть отравленной мушке, прежде чем её съесть?       Аль-Хайтам берёт его за челюсть, сжимает, заставляя открыть рот, и наваливается на него всем весом. Он тяжёлый, а Чайльд любит больших тяжёлых мужиков. Он покладисто обхватывает аль-Хайтама ногами за талию и приподнимается, чтобы было удобнее вставить.       — Да, — шепчет Кавех ему на ухо и ласково тянет зубами за мочку, — сожмись… ему понравится.       Ему уже нравится, хочет сказать Чайльд, но аль-Хайтам трахает его языком в рот и засаживает ему так, что толчки чувствуются через живот, а это слишком нравится самому Чайльду, чтобы что-то там говорить.              На прощание Кавех чмокает его в щёку и покупает лимонад со льдом.       — Будешь ещё в Фонтейне…       — Увидимся? — предполагает Чайльд.       — Вряд ли! — Кавех так искренне смеётся, что невозможно обидеться. Даже если бы Чайльд и захотел. — Мы живём в Сумеру.       Ах, ну конечно. Только там, наверное, для их спор подходящий климат.       — Тогда будь здоров, цветик. — Чайльд берёт в ладони его тонкую кисть, целует пальцы и костяшки. — За водичку из души в душу спасибо.       — Лёгкой дороги домой, — улыбается Кавех и хлопает его по щеке.       Аль-Хайтам, конечно, сидит за барным столиком, уткнувшись в книгу, но когда Чайльд начинает сверлить его взглядом, всё-таки сдаётся и коротко кивает.       Довольный, Чайльд отходит подальше, прислоняется к стойке и начинает глазеть, потягивая лимонад. Жопа получила достаточно приключений, но…       Его взгляд останавливается на парочке плечистых мужиков. Эти, фонтейнские… ну, как их. Чайльд щёлкает пальцами, пытаясь припомнить. У одного в чертах что-то волчье и классная задница, другой прячет задницу под длинным пальто, но длинные плавники, вплетённые в косу, палят, что он какая-то хтонь.       Вроде, такие соблазняют феромонами.       Отлично, думает Чайльд и в пару глотков выдувает остатки лимонада. Подойду, познакомлюсь.       К феромонам-то у него иммунитет точно есть.

Конец — сказке венец, а добру молодцу пиздец

      

      15.10.2025