Просто дыши

Холодный алюминиевый край стола упирался в грудь Чонгука, разделяя его и человека в форме. Воздух в кабинете был спёртым, пахлым от пыли кондиционера и старой бумаги. За окном базы в Кандагаре пыль, поднятая вертолётом, медленно оседала на бронированные стекла джипов, окрашивая мир в глиняно-рыжий цвет. Ким Намджун сидел напротив. Его лицо, обычно собранное в жёсткую, но живую маску командира, сейчас было пустым. Усталым. На столе между ними лежала картонная коробка. В ней – медаль «Бронзовая звезда» в синтетическом бархатном футляре, отливавшая дешёвым блеском, и папка с документами. Формальный акт признания заслуг и такой же формальный акт увольнения. — Приступ на позиции, Чонгук, — голос Намджуна был низким, без эмоций, будто он зачитывал сводку погоды. — Ты оставил свой пост. Не по своей воле, я знаю. Но факт. Ты стал угрозой для себя и для расчёта. Чонгук молчал. Его пальцы сжимались в кулаки на коленях, ногти впивались в загрубевшую кожу ладоней. Он помнил только вспышку звука. Глухой, раскатистый удар где-то за периметром. И потом – ничего. Белую, режущую глаза пустоту, в которой не было ни тела, ни мыслей, только всепоглощающий, животный ужас. Он очнулся, прижавшись спиной к бетонному блоку, не в силах пошевелиться, слыша, как его собственное сердце колотится о рёбра, как сумасшедший молоток. Дыхание свистело, горло было пережато невидимой удавкой. — Армейскому психиатру хватило одного взгляда на отчёт, — продолжал Намджун. — Твои показатели зашкаливают. Посттравматическое стрессовое расстройство. Панические атаки тяжёлой степени. Ты больше не годен, солдат. Я… я не могу тебя больше прикрывать. Он отодвинул папку и коробку к Чонгуку. Потом, помедлив, достал из нагрудного кармана потертый бумажник и извлёк оттуда потрёпанную визитку. — Возьми. Если вдруг станет невыносимо. — Это горячая линия психологической помощи. Чонгук, я серьёзно. Тебе не нужно справляться в одиночку. Доверься кому-нибудь. Чонгук взял визитку. Бумага была шершавой. Он не смотрел на текст, ощущая лишь её физическое присутствие – маленький, хлипкий якорь в нарастающем вакууме внутри. — Спасибо, сэр, — выдавил он. Голос прозвучал чужим, осипшим. Намджун встал, его стул громко скрипнул.— Возвращайся домой, Чонгук. Поправляйся. Ты это заслужил. Больше, чем кто-либо.Их рукопожатие было коротким, крепким. В глазах Намджуна Чонгук прочитал то, что не было сказано вслух: Прости. Я не смог тебя уберечь. Самолёт, затем автобус, и вот он – ключ в скрипучую дверь квартиры в одном из безликих комплексов Портленда. Орегонский воздух был влажным, тяжёлым, пахшим гниющими листьями и мокрым асфальтом. Квартира встретила его звонкой тишиной. Пустотой. Гостиная с голым полом, кухня с чистой, холодной плитой, спальня с матрасом, завёрнутым в целлофан. Ни следов жизни, ни пыли. Он поставил свой армейский рюкзак и чемодан у стены. Звук отскакивающего от паркета багажа эхом раскатился по пустоте. Он разложил вещи с армейской методичностью. Несколько футболок, камуфляж, пара штанов. Туалетные принадлежности в ванной. Медаль он засунул в дальний ящик комода, под носки. Папку с документами – рядом. Визитку положил на кухонную стойку. Белый прямоугольник на тёмном дереве. Желудок напомнил о себе сосущей болью. Он осмотрел кухню. Холодильник гудел, но внутри был лишь свет и запах пластика. Шкафы пустовали. Не было даже соли. Оказалось, чтобы жить, нужны вещи. Множество мелких, бытовых вещей. Зубная паста. Шампунь. Хлеб. Молоко. Мыло. Супермаркет ослепил его флюоресцентным светом и разноголосым шумом. Он двигался по широким проходам, как танк по минному полю, – осторожно, отстранённо. Брал всё подряд, не глядя на цены. Две пластиковые сумки набились до отказа, врезаясь ему в ноги. Обратный путь был пыткой. Рюкзак за спиной, по сумке в каждой руке. Ремни впивались в плечи, ладони затекали и потели. Где-то на полпути, под тяжестью пакетов и давящего неба, его накрыло. Не паника, нет. Нечто иное. Глухая, всепоглощающая ясность. Он – двадцати восьмилетний, бывший сержант армии США, прошедший два ранения и три командировки, – тащит по улице пакеты с туалетной бумагой и пастой. В этом не было ни героизма, ни смысла. Только абсурдная, унизительная рутина. Он остановился, поставил сумки на землю, выпрямил спину. В горле стоял ком. Он сглотнул его, поднял пакеты и пошёл дальше, в ногах тяжесть, в душе – вакуум. Две недели слились в один монотонный ритм. Подъём в 05:00. Без будильника. Тело, настроенное годами службы, было его собственным надсмотрщиком. Час бега по мокрым, пустынным улицам. Душ. Завтрак: три яйца всмятку, два бутерброда с арахисовым маслом. Идеально рассчитанные калории. Затем – провал. Он садился на диван перед телевизором и смотрел. Бесконечные потоки новостей, ток-шоу, рекламу. Он не видел и не слышал. Он просто пялился в мерцающий экран, пока день не сгорал и за окном не темнело. Он был пуст. Квартира была пуста. Они идеально подходили друг другу. В конце второй недели зазвонил телефон. Намджун. — Как ты? — голос был приглушённым, будто он говорил из дальней зоны. — Всё хорошо, — автоматически ответил Чонгук. — Привыкаю. Пауза. Слишком долгая. Намджун слышал. Он всегда слышал фальшь в голосах своих людей. — Ты придумал, чем будешь заниматься? — спросил он, меняя тактику. — Я ещё думаю. — Хорошо. Слушай… Моему отцу нужен помощник. В его столярной мастерской. Если ты пока не определился… было бы неплохо, если бы ты ему помог. Работа руками. Ничего сложного. Чонгук молчал. Он смотрел на экран, где улыбающаяся женщина рекламировала средство от изжоги. — Я подумаю, — наконец сказал он. — Хорошо. Я вышлю тебе адрес. Если надумаешь — подойди. Никаких обязательств. Они попрощались. Чонгук отложил телефон. Он просидел так до глубокой ночи, глядя в темноту за окном, где отражалась его собственная бледная, невыразительная тень. Он думал о предложении весь оставшийся вечер и всю ночь. Он ворочался на матрасе, прислушиваясь к звукам города – редким гудкам машин, сирен где-то вдали. В Афганистане ночь была живой, полной угроз и скрытого движения. Здесь она была мёртвой, усыпляющей. К утру он понял, что идти некуда. Не было другого выбора, кроме как принять протянутую руку. Даже если это была жалость. На следующий день он нашёл себя на старом промышленном участке на окраине города. Заброшенные склады, граффити на ржавых воротах. Воздух пах озоном, углём и древесной смолой. Мастерская мистера Кима старшего располагалась в кирпичном здании, некогда бывшем фабрикой. Двустворчатые ворота были распахнуты, изнутри доносился ровный гул механизма и звон металла. Чонгук вошел внутрь. Пространство было огромным, залитым пыльным светом из высоких окон в железных рамах. Воздух гудел, был насыщен взвесью древесной пыли, которая кружилась в лучах света, словно живая. Пахло столетием. Пахло деревом – дубом, орехом, кленом. Горячим металлом, лаком, потом. Это был запах работы. Настоящей, осязаемой. — Здравствуйте, — сказал Чонгук, его голос потонул в общем грохоте. — Я Чон Чонгук. Намджун сказал, что вам требуется помощник. Из-за верстака, заваленного причудливыми металлическими лекалами и стружкой, вышел мужчина. — Здравствуй, Чонгук, — его голос был низким и хриплым, как скрип несмазанной петли. — Да, Намджун говорил, что его друг подойдёт сегодня. Очень рад с тобой познакомиться. Чонгук коротко хмыкнул. «Намджун знает меня слишком хорошо». Старик улыбнулся, уголки его глаз собрались в лучистые морщины. — Он много о тебе рассказывал. Хорошего. Не волнуйся. Он обвёл рукой пространство мастерской. — Вот. Наше царство. Здесь мы принимаем дерево, сушим его, обрабатываем. Делаем мебель. Столы, стулья, шкафы. Иногда что-то… особенное. Работа не лёгкая. Грязная. Руки в мозолях, спина ноет. Но Намджун сказал, что ты не из робких и готов работать руками. Чонгук коротко кивнул. Его взгляд скользнул по верстакам, заставленным рубанками, стамесками, молотками. По станкам – ленточная пила, фрезер, токарный. По штабелям досок, сложенных у стены. Каждое дерево имело свой оттенок, свою текстуру. Это был хаос, но хаос упорядоченный, подчинённый некой внутренней логике. — Правила простые, — сказал старик. — Не суй руки туда, где движущиеся части. Следи за пальцами. Убирай за собой. И слушай, что говорят. Первый месяц – только обучение. Покажешь, что способен – допустим до настоящей работы. Понятно? — Понятно, — отчеканил Чонгук. — Начнём с простого. Видишь те дубовые доски? Нужно снять с них старый лак. Шлифмашинкой. Защитные очки там, на полке. Перчатки тоже. Чонгук подошёл к полке, взял очки и перчатки. Резина упруго обтянула его пальцы. Он включил шлифмашинку. Она завизжала, затрепетала в его руках, как пойманная птица. Он прижал её к грубой поверхности доски. И мир сузился до точки. До вибрации, передающейся от инструмента в руки, в плечи, в зубы. До облака мелкой пыли, поднимающегося ему в лицо, забивающегося в ноздри, с запахом палёного дерева. До монотонного движения вперед-назад, вперед-назад. Мысли остановились. Внутренний диалог, этот вечный шепот саморазрушения смолк, заглушённый рёвом техники и физическим усилием. Он смотрел, как под вращающимся диском обнажается чистая древесина, тёплая, золотистая, испещрённая годичными кольцами – шрамами дерева, свидетельствами его борьбы за жизнь. Он сдирал старый, потрескавшийся слой, открывая свежее, живое тело под ним. Чонгук работал. Час. Два. Пот тек с него ручьями, смешиваясь с пылью, образуя грязные потёки на лице и шее. Спина горела. Руки затекали. Но впервые за долгие недели, месяцы, а может, и годы, в его груди не было ни паники, ни пустоты. Был только рёв машины. И тишина. Настоящая, целительная тишина физического труда. Месяц тянулся, как густая, тягучая смола. Каждый день был отлит в один и тот же железный распорядок, становясь для Чонгука подобием брони, защищающей его от хаоса внутреннего мира. 05:00 – подъем в кромешной тишине, когда город еще спал мёртвым, неестественным сном. Бег ровно час. 06:30 – завтрак: три яйца, два бутерброда. Пища как топливо, лишённая вкуса, поглощаемая механически, пока взгляд упирался в стену, на которой не было ничего. В 07:30 он уже был на пороге мастерской. Обучение было физической формой медитации. Старик – мистер Ким – оказался немногословным учителем. Он показывал, а не объяснял. Правил рубанком по доске, и Чонгук должен был уловить угол, давление, тот едва слышный шелест, который означал, что лезвие снимает стружку, а не рвёт волокна. Он учил его на ощупь, на слух, на запах. Дерево было живым, оно говорило. Скрипело под пилой, по-разному пахло при резке – горьковатый дуб, сладковатая сосна, терпкий орех. Чонгук впитывал это. Его руки, привыкшие к холодной стали оружия, учились чувствовать текстуру, твёрдость, податливость. Он шлифовал, сверлил, зачищал. Мускулы ныли, спина покрывалась солевой коркой от пота, древесная пыль забивалась в поры, въедалась под ногти, становилась частью него. И это было спасением. Физическая усталость была тяжёлым, но чистым одеялом, которое накрывало измождённый мозг, не давая ему буриться. Вечером, возвращаясь в свою коробку, он шёл прямиком в душ. Стоя под почти кипящими струями, он закрывал глаза и пытался не думать. Вода смывала пыль, пот, запах древесины. Но были вещи, которые она смыть не могла. В хорошие дни, когда тело было разбито, а сознание пусто, он падал на матрас и проваливался в бездонный, чёрный сон без сновидений. Мгновенно. Но были и другие ночи. Они приходили без предупреждения, из самых тёмных уголков памяти. Триггером могло стать что угодно. Резкий звук на улице, похожий на хлопок. Или просто тишина, становившаяся вдруг слишком громкой, слишком плотной. И тогда он возвращался. Не мысленно, а физически. Его тело помнило всё. Пыль. Раскалённый, сухой воздух, обжигающий ноздри. Гул в ушах от предыдущих взрывов. Запах гари, пороха и чего-то сладковатого, тошнотворного – крови. Он стоял на позиции, солнце палило в макушку, и его взгляд скользнул по периметру. И увидел его. Мальчишка. Лет тринадцати, не больше. Худой, в грязной одежде. В его руках был АК-47. Оружие выглядело слишком большим, неподъёмным для его тщедушных плеч. Но движения были отточенными, привычными. Он поднимал ствол. Чонгук не думал. Мысли отключились, остались только мускулы, синапсы, годы дрессировки. Его тело было оружием. Приклад упёрся в плечо. Короткая очередь. Точечная. Он видел его лицо. Глаза. Не ненависть, не ярость. Удивление. Детское, глупое удивление. И потом – пустота. Тело сложилось, как тряпичная кукла, и рухнуло в пыль. Рациональная часть его мозга, та, что осталась от сержанта, знала: всё правильно. Угроза. Ликвидирована. Он спас своих. Он спас себя. Это была математика войны, простая и безжалостная. Но в ночных приступах, когда контроль ускользал, являлся не боец с автоматом. Являлся мальчишка. Подросток, который только начинал жить. Его глаза, полные недоумения, смотрели на Чонгука из темноты. И Чонгук видел в них не врага, а ребёнка. Чью-то потерю. Чью-то смерть, которую он принёс. В такую ночь он проснулся от собственного хрипа. Сердце колотилось в грудной клетке с такой силой, что казалось, вот-вот разорвёт рёбра. Дыхание перехватило. Горло сжалось. Он лежал, вколоченный в матрас невидимым гвоздём паралича, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой. Паника накатывала волнами – ледяной, всепоглощающий ужас, не имеющий источника и не знающий границ. Мир сузился до размеров комнаты, а комната давила, грозя раздавить. В ушах звенело. Он чувствовал запах пыли. Крови. Приступ длился вечность. Когда он наконец отступил, оставив после себя лишь дрожь в конечностях и вату в голове, Чонгук медленно поднялся. Простыня была мокрой от пота. Он сидел на краю кровати, опустив голову в ладони, пытаясь поймать воздух, который ускользал из лёгких. Тело было холодным, обмякшим. Он побрёл на кухню, чтобы налить стакан воды. Руки дрожали, и вода расплёскивалась, оставляя тёмные пятна на столешнице. Он пил жадно, большими глотками, пытаясь смыть ком, застрявший в горле. И тогда его взгляд упал на неё. Маленькая, потрёпанная визитка, лежащая на столе рядом с ключами. «Горячая линия психологической помощи». Телефон. Он долго смотрел на неё. Это было признание поражения. Признание того, что он сломан. Что он не справляется. Что броня, которую он так тщательно выстраивал из распорядка и физического труда, дала трещину. Мысль о том, чтобы говорить о том, что внутри, была отвратительна. Это было бы как вскрывать гнойник. Но тишина и пустота после приступа были ещё страшнее. Его пальцы, всё ещё дрожа, набрали номер. Он слушал длинные гудки, каждый из которых отдавался эхом в его черепе. Он был готов бросить трубку. — Здравствуйте, это горячая линия психологической помощи, меня зовут Пак Чимин, чем я могу вам помочь? Голос. Он не был таким, каким Чонгук его ожидал. Никакой официозной вежливости, никакого холодного профессионализма. Он был тёплым. Мягким. И очень, очень молодым. В нём слышалась лёгкая, почти музыкальная интонация. Он звучал как… как кто-то, кто не видел того, что видел он. — Эмм… — Чонгук запнулся, его собственный голос показался ему чужим и хриплым. — Я хотел… Меня зовут Чонгук… — Здравствуйте, Чонгук, — отозвался голос, без тени нетерпения. — Мне дали этот номер, чтобы я позвонил, когда мне срочно потребуется помощь… — с трудом выдавил Чонгук. — Конечно, Чонгук, я буду рад вас выслушать. Мы можем поговорить о том, что вас беспокоит, или о чём-то другом. Мы можем даже поиграть в какую-нибудь игру, или я расскажу вам какие-нибудь интересные факты, чтобы вы смогли немного успокоиться, и тогда мы обсудим то, что вам захочется. Голос Чимина звучал ободряюще, он слегка улыбался, стараясь звучать ещё нежнее, будто разговаривал с испуганным ребёнком. И в этом не было ничего снисходительного. Была какая-то хрупкая, искренняя забота. — Хорошо, — сдался Чонгук, чувствуя, как странное спокойствие начинает понемногу разливаться по его телу. — Расскажите что-нибудь. — Конечно! — послышалось в ответ, и Чонгук почти физически увидел, как тот оживился. — А вы знали, что у осьминогов три сердца, и два из них перестают биться, когда они плавают? Я вот только сегодня узнал, представляете!!? Это какое открытие! Парень звучал таким по-настоящему удивлённым и восхищённым, что Чонгуку на мгновение стало не по себе от этой простоты. — Я где-то слышал, — ответил Чонгук, — вроде. Это… нужно для… — Оу, — Чимин ответил, и Чонгуку показалось, что он уловил в его голосе лёгкую, почти комичную нотку разочарования. — Тогда... а вы знали, что черепахи дышат через задний проход? — спросил парень уже с новым предвкушением в голосе. Чонгук знал. Он знал много бесполезных фактов, почерпнутых из армейских журналов или из мимолетных разговоров товарищей. Он знал, что черепахи на суше используют лёгкие. Но почему-то ему не хотелось снова разочаровывать этот тёплый, наивный голос. — Ого! — сказал Чонгук, заставив себя изобразить лёгкое изумление. — Не знал. — Ага! — голос Чимина снова воспрял. — Конечно, они пользуются на суше своим дыханием через лёгкие и так далее, но в воде они используют задний проход! Клоаку, если быть точным. Это как дышать… ну, сами понимаете чем. Он рассказывал это с таким неподдельным, почти детским интересом, что Чонгук невольно расслабил плечи. — Вам нравятся черепахи, Чонгук? — спросил Чимин. — Да, думаю, да, нравятся, — замешкался Чонгук. — Эм… честно, не думал об этом раньше. Они выглядят как нечто, что могло бы сильно напугать человечество, не будь они такими маленькими. — Точно! — вскрикнул Чимин. — Но некоторые же бывают очень большими! Я однажды был рядом с такой в Портленде, в зоопарке. Она так на меня смотрела… в её глазах читалось такое пренебрежение, такое спокойное величие. И казалось, она хотела на свободу. Просто уйти от всех нас, — в конце он грустно выдохнул. Портленд? Его город? Чонгук немного опешил от этой информации. Этот парень, этот голос из ниоткуда, оказался где-то рядом, в том же дождливом и сером городе, что и он. Эта мысль была одновременно странной и утешительной. — Вы… тут, мистер Чонгук? — раздался робкий голос, прервав его молчание. — Извините, может, вам не интересна эта тема с черепахами? Может, вы хотите поговорить о чём-то другом? — спросил Чимин, и в его голосе снова зазвучала неуверенность. — Эм, нет… — ответил Чонгук, спохватившись. — Я думаю, что вы и так уделили мне сегодня много времени. Спасибо вам, Чимин. — Да, — ответил Чимин тихо. — Извините, я наверное вас загрузил. Я только недавно тут работаю… Хотите, я переключу вас на профессионального оператора? — спросил он, и Чонгук отчётливо слышал, как тот хочет помочь, но боится, что делает что-то не так. — Нет, — сказал Чонгук, и впервые за весь разговор его голос прозвучал твёрдо и искренне. — Спасибо вам. Вы действительно мне помогли. Мне было приятно с вами поговорить, и вы действительно смогли меня отвлечь. — Хорошо, — Чимин улыбнулся, это было слышно. — Я очень рад. Вы всегда можете позвонить, если вам потребуется. Надеюсь, у вас всё будет хорошо, мистер Чонгук. — Спасибо. До свидания. Он положил трубку. Тишина в квартире была уже не давящей, а просто тишиной. Он стоял на кухне несколько минут, осмысливая этот странный, сюрреалистичный разговор. Осьминоги. Черепахи. Задний проход. Голос, который звучал как луч солнца в пасмурный день. Уголки его губ сами собой дрогнули, вытягиваясь в слабую, но настоящую улыбку. Она была неуклюжей, непривычной для его лица. Но она была. Он выключил свет на кухне и побрёл обратно в спальню. На улице начинал накрапывать дождь, и капли застучали по стеклу, словно отбивая ровный, успокаивающий ритм. Он лёг на матрас, прислушиваясь к этому стуку. В голове не было ни мальчика с автоматом, ни пыли, ни страха. Было только воспоминание о тёплом голосе, рассказывающем о черепахах. Сон наступил не сразу, но он пришёл. И на этот раз он был не чёрной бездной, а просто сном. Без кошмаров. Без прошлого. Просто тихим, тёмным пространством, где можно было отдохнуть. Дни текли, как густая, мутная вода. Рутина была якорем, но якорь этот волочился по самому дну. Подъем. Бег. Завтрак. Мастерская. Возвращение. Душ. Сон. Чонгук выполнял эти действия с автоматической точностью. Его тело двигалось, руки работали, но внутри продолжала бушевать тихая, невидимая война. Мастерская стала его единственным убежищем. Гул станков, запах свежеспиленной древесины, физическое усилие – всё это создавало белый шум, заглушавший внутренние голоса. Мистер Ким, отец Намджуна, наблюдал за ним молча, с проницательностью старого человека, видевшего на своём веку немало сломленных людей. Он не лез с расспросами, не пытался «вытянуть» его на разговор. Он просто давал работу. Сложную, требующую полной концентрации. — Дуб, — хрипел он, проводя ладонью по шероховатой поверхности доски. — Он каменный. Терпеливый. Его не торопи. Если торопишь – ломаешь лезвие. Или портишь дерево. Слушай его. Он сам скажет, когда готов. Чонгук слушал. Он водил рубанком по дубовой доске, и скрип стали по древесине был единственным звуком, который имел значение. Он шлифовал края будущего стола, и под его пальцами грубая поверхность становилась шелковистой, обнажая сложную, древнюю карту годичных колец. В эти моменты он почти чувствовал себя целым. Почти. Но трещины были неизбежны. Они возникали внезапно. Резкий звук циркулярной пилы, похожий на очередь из автомата. Или просто запах собственного пота, смешанный с пылью, который почему-то переносил его туда, в пекло. И тогда его руки начинали дрожать так, что он не мог удержать стамеску. Сердце принималось колотиться, сбивая ритм, и знакомый, леденящий ужас подползал к горлу. Он боролся. Стискивал зубы, упирался руками в верстак, пытался дышать глубже. Иногда получалось отогнать приступ в зародыше. Но не в этот день. Это началось ещё утром. Во время бега. Мимо него пронеслась машина с громко включённой музыкой, басовая линия была похожа на отдалённые разрывы. Его тело среагировало раньше сознания – резкий спазм в животе, учащённое сердцебиение. Он попытался игнорировать, продолжил бег, но тень уже накрыла его. Весь день в мастерской он чувствовал себя натянутой струной. Звуки казались оглушительными, свет – слишком ярким. Он едва не испортил дорогую заготовку из ореха, сделав неверный рез. Вернувшись домой, он попытался принять душ. Но струи воды, бьющие по коже, ощущались как осколки стекла. Он выскочил из кабины, дрожащий, и сел на пол в спальне, прислонившись спиной к стене. Это было бесполезно. Волна накатила, сметая все барьеры. Его вырвало из реальности. Он больше не был в Портленде. Он был там. Пыль. Жара. Запах гари и пороха. И эти глаза. Глаза мальчишки. Он видел их снова и снова, как на закольцованной пленке. Он чувствовал отдачу винтовки в плече. Слышал хлопок выстрелов. — Я должен был… Я должен был… — шептал он, но голос тонул в свисте собственного дыхания. Его грудь сдавило тисками. Он не мог дышать. Мир плыл, распадаясь на пиксели. Его пальцы, холодные и влажные, на ощупь нашли телефон на тумбочке. Он почти не видел экрана. Дрожа, он набрал номер. Единственный номер, который он знал. — Здравствуйте, Горячая линия психологической помощи, моё имя Пак Чимин, чем я могу вам помочь? Снова этот парень, — пронеслось в голове у Чонгука, единственная ясная мысль в хаосе. Он тяжело дышал, пытаясь выдавить из себя звук. — Алло, вы меня слышите? — прозвучало в трубке, голос был спокойным, но настороженным. — Да… — прохрипел Чонгук. — Здравствуйте… Я… звонил вам несколько недель назад. Меня зовут Чон Чонгук… — Конечно, я помню вас, Чонгук! Мы говорили о черепахах. Здравствуйте ещё раз, — голос Чимина стал мягче, узнав его. — Вы в порядке? Чонгук не знал, что ответить. Он точно был не в порядке. Он был в аду, который сам принёс с собой. — Эммм… да… то есть нет… Я не совсем в порядке, — проговорил он с трудом, каждый звук давался ему усилием воли. — Я понимаю. Для этого вы и позвонили, мистер Чонгук. Как я могу вам помочь? Может, вы хотите послушать новые истории, или вам рассказать о каких-нибудь фильмах, или… Парень в телефоне не успел договорить. — У меня случаются панические атаки, — быстро, почти выдохнул Чонгук, словно вытаскивая из себя занозу. В ответ прозвучала тишина. Короткая, но глубокая. Не осуждающая, а принимающая. Чимин вскоре заговорил, и его голос приобрёл новое, более серьёзное качество. — Спасибо, что рассказали об этом, Чонгук. Мне очень жаль, что вы сталкиваетесь с подобным. Расскажите, пожалуйста, происходит ли что-то, что может способствовать их возникновению? Или они происходят без причины? — спросил Чимин, его тон был профессиональным, но по-прежнему тёплым. — Да, кое-что… — ответил Чонгук, его голос опустился до шёпота. — Когда возникают слишком резкие звуки или... Я был военным… — Он сделал небольшую паузу, — И мне приходилось делать разные вещи… Он снова замолчал, сжимая телефон так, что костяшки пальцев побелели. — Я знаю, что должен был… но это не делает вещи проще. Или у меня всё равно не получается смириться с этим. — Чонгук, скажите, пожалуйста, вы проходите терапию ПТСР? И принимаете ли вы какие-либо таблетки? — спросил Чимин, мягко направляя его. — Нет… Я не занимаюсь психотерапией, — ответил Чонгук, чувствуя внезапный прилив стыда. — Извините, что спрашиваю об этом, но это нужно знать, прежде чем мы продолжим. А почему вы не ходите на терапию? — спросил Чимин. Чонгук закрыл глаза. Перед ним всплыло лицо армейского психиатра – усталое, безразличное. — Я пробовал. Но военный психиатр говорит, что это была моя работа, и я делал то, что нужно. Потому я должен простить себя… — проговорил Чонгук с отвращением, снова ощущая во рту привкус той бессильной ярости. — Понятно, — ответил Чимин. — Но вы так не считаете. — Это был не вопрос, а утверждение. Тихое, но безошибочно точное. — Как же вы видите это? И тогда плотина прорвалась. Слова полились из него, как чёрная, густая кровь из старой раны. — Я был военным, защищающим свою страну, около восьми лет, — проговорил Чонгук, его голос был монотонным, отстранённым. — Пока я… пока я не увидел, что её… защищать страну приходилось от детей… Он сглотнул ком в горле. — Это был юный парень… — продолжил Чонгук тихо, и было слышно, как ему больно вспоминать. — Ему было всего лет тринадцать. Он только начал свою жизнь. И уже направлял на меня своё ружьё. Я выстрелил, потому что у меня не было выбора. Так мне сказали после… Но у меня был выбор. И всё же я сделал это… Он замолчал, исчерпанный. Слёзы, которые он так долго сдерживал, наконец потекли по его лицу, беззвучно, оставляя солёные полосы на коже. Он не пытался их смахнуть. Чимин не перебивал. Он дал ему помолчать, дал пространство для этой боли. — Чонгук, — наконец заговорил он, и его голос был твёрдым, как скала, о которую можно опереться. — Я не буду вам говорить очевидные вещи, которые вы и так знаете. Ситуация, в которой вы оказались, она ужасна. И в ней не могло быть правильного выбора. Вам больно, потому что вы человек, Чонгук. И вы умеете чувствовать. Это хорошее качество. Это то, что отличает вас от машины. — Но как мне жить с этим дальше? — выдохнул Чонгук, и его голос сломался. Он знал, что Чимин слышит его слёзы, и ему было всё равно. — Вам придётся это принять, — сказал Чимин мягко, но не слабо. — Ваше решение, Чонгук. Вам придётся осознать, для чего вы выстрелили. Вы выстрелили, чтобы выжить. — Я не понимаю, для чего я это сделал! — голос Чонгука внезапно сорвался, в нём зазвучала давно копившаяся ярость и отчаяние. — У меня нет семьи! Меня абсолютно никто не ждёт! Зачем я выжил… Зачем всё это?? Он почти кричал в трубку, его тело содрогалось от рыданий, которые он больше не мог контролировать. — Чонгук, — голос Чимина оставался удивительно спокойным, как гладь озера в безветренный день. — Я не могу ответить вам на этот вопрос. Потому что он изначально не может иметь ответа. Он сделал паузу, давая этим словам проникнуть в самое нутро. — Вы хотите и ждёте от жизни некий смысл. Какой-то ответ, где вам скажут что-то невероятно умное и правильное, и всё встанет на свои места. Но такого не будет. Правда в том, что порою в жизни происходит то, что нельзя объяснить, для чего. Порою в жизни происходят абсолютно бессмысленные вещи. Порою – что-то осмысленное. Но в целом… это всегда про то, как именно вы смотрите на жизнь, Чонгук. Пока вы считаете себя виноватым – так оно и будет. Вам нужно постараться увидеть что-то иное. И не только в той конкретной ситуации, а в целом. В вашей жизни. Чонгук сидел, прижав телефон к уху, и слушал. Дыхание его постепенно выравнивалось. Слёзы ещё текли, но удушье отступило. Паника, как отлив, медленно отходила, оставляя после себя выжженную, пустую береговую линию. Но в этой пустоте уже не было прежнего ужаса. Была только усталость. Глубокая, всепоглощающая усталость. — Вы всё ещё здесь, Чонгук? — тихо спросил Чимин. — Да… — прошептал он. — Я здесь. — Хорошо. Просто побудьте там. Я никуда не уйду. Мы можем молчать столько, сколько вам нужно. И они молчали. Чонгук сидел на полу в темноте своей спальни, а на другом конце провода кто-то, незнакомый человек с тёплым голосом, просто дышал с ним в такт. Это молчание было полнее любых слов. Оно было доказательством того, что он не один. Что его боль видят. Не пытаются её исправить, не отрицают, а просто признают её существование. Сквозь незанавешенное окно пробивался тусклый свет уличного фонаря. Он падал на его руки, лежащие на коленях. Руки, которые держали оружие. Руки, которые сейчас дрожали от беспомощности. Но это были те же руки, которые сегодня утром с такой осторожностью выводили плавную линию на куске ореха, стараясь не испортить красоту дерева. — Чимин? — тихо позвал он. — Да, Чонгук? — Спасибо. — Не за что. Вы очень сильный человек, знаете это? Чонгук ничего не ответил. Он не чувствовал себя сильным. Он чувствовал себя разбитым. Но, возможно, впервые за долгое время, в этих осколках он увидел не только тьму. Услышав в голосе Чимина что-то, отдалённо напоминающее надежду. Не громкую, не пафосную. Тихую, как первый луч солнца после долгой ночи. Он не знал, как жить с этим дальше. Не знал, как простить себя. Но он знал, что завтра в 05:00 он проснётся. Пойдет на пробежку. Потом – в мастерскую. Будет слушать дуб. И, возможно, однажды, он сможет услышать и самого себя. Не солдата. Не убийцу. А просто человека. Чон Чонгука. Который пытается выжить. Не в войне с врагом, а в войне с самим собой. И, возможно, в этой войне тихий голос на другом конце провода был его единственным союзником.