я, он и лес

      Меня нельзя назвать путешественником.              Это был мой первый поход, в который выйти желание было даже не моим.              Я готовился к худшему.       Какие риски обычно перечисляют газеты или сайты новичкам? Заблудиться, встретиться с медведем, замёрзнуть? Я боялся кое-чего другого: забыть зажигалку. Очень мне не хотелось проверять на своих руках одно из человеческих чудес, а судьба добывать огонь собственными руками мне никогда не нравилась. Огонь даст все: пищу, тепло, свет. Огонь даст уют, прямо как дома. Без удобного дивана и книгой под рукой, конечно же, но разве можно жаловаться этим на лес?       Мы отправились с ней вдвоем. С моей сестрой.       — Я знаю, как нам провести эти выходные! Ты просто обязан поехать со мной!       Так она и сказала, влетев в мою комнату и чуть не врезавшись в стопку книг.       — Боже, Эри!       Она выбежала, задорно смеясь под мое ворчание.       Наверное, тогда я согласился на эту поездку не из-за ее слов и просьб после, а ради ее смеха. Я любил, как она смеется.       Она была моим инструктором на этих выходных.       Мы выехали, только успело порозоветь небо от едва показавшегося из-за горизонта краснеющего солнечного круга. Он вываливался так медленно, что казался ленивым: даже мне почудилось, что за это время, пока все окончательно не посветлело, мы успели добраться до заправки и купить там несколько шоколадных батончиков в компанию двух стаканчиков кофе.              Воздух был великолепным. Свежий, чистый, даже не смотря на присутствующий запах бензина у бензоколонки. Правда, я не жаловался на него, когда прислонялся губами к своему стаканчику кофе и прикрывал глаза. Кофе согревал не только желудок, но и душу.              Я все еще злился на нее, что нам пришлось вставать так рано. Точнее… Рано пришлось встать только мне. Это только для меня то время считалось довольно ранним.       Когда она меня растолкала на кровати, в квартире уже стоял ароматный запах свежих и горячих блинчиков.              Так вот, о чем это я… Воздух ведь был великолепным! Я подумал об этом вновь, когда вдохнул полной грудью, теперь мечтательно думая, что не смогу им насытиться.       Моя ненависть к этому утру утихала вместе с тем, как в лицо дул прохладный ветерок, охлаждая мое желание пожаловаться на жуткое невыспавшееся состояние.       Я просто больше не мог злиться на мою сестру, утоляя жажду горячим кофе.              — Замерз?              Она появилась рядом словно из ниоткуда. Я уже успел поймать вдохновение, вслушиваясь в тихую песню проснувшейся птахи, но вздрогнул, услышав ее вопрос, а она рассмеялась, заставив меня улыбнуться.              — Эри…              Она посмотрела на меня с таким осуждением, будто я должен был только что сказать что-то иное, а после тихо, почти шепотом, боясь нарушить утреннюю негу, которую она заметила на моем лице, ответила мне: «Я помню, как меня зовут». И улыбнулась.       Я улыбнулся ей в ответ, теплее и шире.              Сев за руль, я включил песню, порывшись в списке загруженных песен. Она началась с аккордов гитары, заставляя нас стряхнуть с плеч остатки сна, которые мы везли с собой из дома.              Hey, you, lying in your bed       Staring at the ceiling, yeah,       I thought that you were dead              Она качнула головой, листая новостную ленту в телефоне. Ей понравилось, это точно.       Я улыбнулся, подумав об этом. Вспомнил, как редко я вот так катаюсь с сестрой на машине. Причем неважно куда: подвожу ее на работу, на вокзал или везу ее в ресторан, решив отметить день рождения или юбилей свадьбы наших родителей. Мы просто мало проводим время вместе, хоть и живем в одном доме: каждый всегда занят своим делом.              What's going on in your head?       Yeah              «Серьезно?» — я поймал ее взгляд.       Да, малышка. Ты удивлена?              Я не был уверен, что она имела этим ввиду, но я кивнул ей головой.       Постукивая в такт музыки пальцами по рулю, я вытягивал губы, молчаливо, в своей голове насвистывая мелодию: знаю, как ей не нравится слушать мои никудышные музыкальные навыки. А я и не заставляю.              Today, you think there'll be a change       Sorry, but no matter what, it's gonna be the same       I kinda feel bad, you okay?              — Ты в порядке? — подпевала она, поднимая голову от телефона и немного качала корпусом под музыку, изображая подтанцовку.              Мы слушали песню до конца, и только тогда она снова повернула на меня голову:              — Эта песня про тебя. Я тащу тебя подальше от рутины, мой маленький книжный червь.              Верное замечание.       Я ей только многозначительно улыбнулся, не желая портить последнюю минуту песни. Повернул голову на дорогу, все еще какое-то время продолжая думать о том, как хорошо иметь сестру с похожими вкусами, хоть песня и сменилась. Я бы послушал её еще раз: она так славно подходила для того, чтобы слушать ее сейчас. В машине, на пустой дороге, которая, отдаляясь от города, приобретала более лесной вид.              Она попросила меня свернуть, как только мы прилично отъехали от мегаполиса, перед этим около часа тащась по прямой.       Перед нами открылся лес. Сначала это были маленькие, скромные елочки, ненавязчиво стоящие у дороги, которые постепенно сменялись соснами. Статными, длинными, словно колоннами, что возвышались перед входом в музей. Музей леса.       Это был не лес. А мечта грибника! Или охотника.              Я не заметил, сколько прошло времени до того, как она попросила меня остановиться и выйти из машины. Мы приехали. Я вышел, наполнил свою грудь ароматом, какой никогда не узнаешь в городе, сидя между стопками книг. Ты можешь выдумывать об этом месте многие вещи, но никогда не сможешь вложить в строки чувства, которые посещают тебя здесь.              Я повернулся на нее. А она с гордостью ответила мне: «А я говорила!»              — Я не знал, — виновато покачал я головой, вздохнул.              Недалеко от места, где мы оставили мою машину, стоял опознавательный знак, сообщающий нам о начале заповедной зоны. Значит, здесь и правда есть медведи? Или волки?              Видимо, сестра прочитала это на моем удивленном лице и поспешила ответить мне быстрее, чем я озвучу это:              — Не бойся. Никто тебя не съест.              Спасибо. Прямо от сердца отлегло.              Посмеявшись, я качнул ей головой в знак доверия.       Нагрузил на свои плечи сумку, что с виду казалась больше меня самого, а после отправился вместе с ней по узкой лесной дорожке в дремучую неизвестность. Я доверял ей каждый свой шаг, даже не задумываясь, куда мы идем. Да это было и необязательно — думать было необязательно. Я тут все равно ничего не знал, даже бы север от юга не отличил, правда. А она будто знала это место, ведя меня и что-то насвистывая себе под нос.              Пешком дорога длилась дольше. Но не потому, что она была невыносима и скучна: здесь невозможно было заскучать. Нужно было постоянно смотреть под ноги, чтобы не разложиться на лесной перине из листвы, иголок и сучков, чтобы не споткнуться и не свернуть себе ногу об торчащие корни. А длилась дольше она потому, что сумка уже спустя минут десять от начала пути начала предательски давить на плечи. Ну вот кто ее заставил быть такой тяжелой?!       Но я отвлекался постоянно от ощущения тяжести и нарастающей боли в спине, когда поднимал голову, разглядывая все вокруг: сосны, словно куда-то ведущие нас, их пышные лапы над головами, с которых на нас с любопытством глядели мелкие птички, чистое, уже насыщенно голубое небо. Оно так контрастировало с этим лесным массивом, заливая зелень солнечным светом, что превращало все вокруг в настоящую сказку. В маленький рай, в котором я никак не ожидал очутиться.       Так вот о чем говорила моя сестра, когда каждый раз звала меня сюда… Или не сюда — неважно. Я никогда не знал, что что-то может быть интереснее книги, ноутбука, офисного стола или небольшой пекарни возле моего дома. Мир для меня вдруг оказался куда больше. Он стал таким огромным, что я почувствовал себя совсем маленьким. Даже, можно сказать, ничтожным по сравнению с его лесным величием.              — Устал? Мы почти пришли.              Эта новость придала мне сил.              Немного погодя перед нами открылся старый охотничий домик. О нем мне рассказывала сестра, когда мы еще ехали в машине, только отъехав от заправки.       Здесь, по ее словам, часто останавливаются охотники. Особенно в осеннее время, когда олени подходят немного ближе к человеческому жилищу: не так далеко, как я понял, от этого места находилась небольшая деревня. Поселение, к которому и приближались олени в надежде найти себе тепло и пропитание. Сомнительные мотивы, конечно, были у оленей, раз они сами становились пропитанием. Если не волки, то человеческое ружьё: ход жизни никого не щадил.              Снаружи домик не внушал мне доверия. Внешне он больше походил на старое заброшенное здание, сооруженное кем-то из крепкого дерева. Как его ещё не съели насекомые?       Но вот внутри… Удивительно.              Охотники всегда чудились мне людьми неразговорчивыми, угрюмыми. Такими, чье место проживание могло быть таким же мрачным, как и они сами, но внутренность охотничьего домика предстала передо мной в теплых тонах: здесь был и диванчик, и кресло-качалка, и коврик, выполненный в веселых мотивах, и даже стеллаж с книгами. Помимо этого тут, конечно, были комнаты с кроватью и прочей домашней утварью.       Но, скинув с себя сумку, я подошел к стеллажу. А к чему я еще мог подойти?              — Что, родное потянуло?              Она посмеялась за моей спиной.              Я ей не ответил, скользя глазами по книжным корочкам. Книги тут, видимо, были для тех, кто хотел освежить знания по заманиванию диких животных или узнать, какой кулинарный шедевр можно сотворить в стольких километрах от цивилизации.       Однако было тут еще кое-что.              Это был небольшой жестяной сундучок. Старый, проржавевший. Замочек на нем, казалось, держался на соплях. Да таких, что, если я потяну, он сразу же щёлкнет и поддастся.       Я проверил: недовольно заскрипев, он сдался и сломался, позволив мне приподнять крышку и заглянуть вовнутрь. Внутри лежала толстая, с крепким переплетом тетрадь. Хотя погоди. Нет, это был дневник. Да, самый настоящий дневник. Дневник с кожаным, немного пожухлым на краях переплетом. Заломы говорили мне то, что им кто-то часто пользовался. И, видимо, давно, раз он лежит здесь, никем не тронутый. Видимо, никто никогда не задавался вопросом, что делает тут этот сундучок и для чего он здесь.       Какие же тайны в нем хранятся?              Вытащив дневник, я ощутил аромат леса. Он и без того меня окружал, но этот дневник будто заставил меня на несколько секунд оказаться где-то в другом месте, неся на своих страницах запахи дождя, земли и чего-то фруктового… Или чайного.              Мне пришлось пересилить любопытство и сначала сесть на диванчик, закинув ногу на ногу. Только после этого я открыл его, осторожно пролистнул первые листы. Первое, что я увидел, это даты, слова, предложения, абзацы… Очень много слов. Пробежался между строк и заинтересовался…              «Я знал его еще с детства. Наши отцы тогда впервые встретились в охотничьем домике на окраине бора, когда начался охотничий сезон.        Помню, как мы познакомились. Не знаю только, какой был месяц. Может быть, июль. Да, июль. Очень солнечный тогда был июль, такой солнечный, что глаза резало от яркости каждый раз, когда я выходил из тени.       Отец разрешал мне бегать в округе, но только до заката. А я пользовался и жил на всю катушку. А чем мне было еще заниматься? Одному в затхлом домишке. Со скуки можно было умереть!       Я любил бегать на речку. Она здесь раньше была, наверное, в получасе пёхом от охотничьего места, пока не разлилась после влажной осени в не скажу каком году. Там было не только мое излюбленное место: тут устраивали водопой коровы или лошади, заходящие под кромку леса в побеге от палящего солнца. Помню, как я пытался поймать на какую-то травинку мальков, слушая жужжание назойливой стрекозы под ухом. И злился, когда эти мальки разбегались, как только я терял остатки терпения. Но они так и не ловились.       О чем это я… А! А потом у меня появился друг. Совершенно случайно. Его отец хотел стать охотником. Таким же, каким был мой отец. А вместе с ним был мальчик, наверное, младше меня всего на пару лет. Глуповатый такой с виду. С круглыми щеками, большими глазами, с дурной улыбкой в десна. Я в шутку прозвал его белкой, а тот обижался.       Представьте… Мне было тогда почти десять! Но, кажется, ни у кого из нас не было выбора, чтобы отказываться друг от друга: так мы стали компанией. Друзьями не разлей вода.       Ах, да. Я не сказал. Его звали Джисон. А под конец каникул я уже звал его бельчонком.»              Бельчонок. Я улыбнулся, подумав, что это дневник какого-то подростка, который хорошо проводил свои летние каникулы здесь, но, перевернув страницу, продолжил читать.              «Они с отцом зачастили приезжать к нам.       Помню, как-то раз я решил познакомить бельчонка со своим любимым местом. Ну, с речкой той. Мы учились кидать камни блинчиками, валялись в траве, разглядывая облака, кормили лошадей с рук… Тогда мы впервые увидели жеребенка. Удивительно только, как его мамочка позволила нам играться с ним.       Мы играли ежедневно в этом большом, всеобъемлющем лесу, ели и пили за одним столом.       Мне кажется, я никогда так никого не ждал, как его. Я был так счастлив, когда он приезжал на свои летние каникулы в этот охотничий домик, словно это был мой подарок на грядущий день рождения. Это продолжалось ежегодно, пока мне не исполнилось 16.       Ему тогда было 14. Я помню это лето, как сейчас. За этот год он сильно изменился: неожиданно стал выше меня, поменялся в лице и характере. Не сказал бы я, что этот добрый и наивный малыш стал каким-то странным парнем, но тогда я долго не мог свыкнуться с этими переменами. Возможно, я долго отвергал все это. Возможно, даже обидел его этим.       Я любил его. Честно любил. Но любил как своего младшего брата: всегда был рядом, защищал его, оберегал. А теперь Джисон стал… Парнем. В том-то и дело, малыш больше не был малышом. И, кажется, меня он начал воспринимать совсем по-другому.       Помню, как мы ходили к нам в поселок, чтобы забрать несколько десяток свежих яиц и доставить их в охотничий домик для пополнения провианта. Так он не то, чтобы согласился нести свою половину, он выдвинул одного себя в кандидаты носильщика. Сейчас я думаю, что он пытался ухаживать за мной. Но тогда это выглядело так нелепо. Как же я был глуп тогда…              Наверное, я и правда сильно обидел его тогда. Обидел тем, что ничего не понимал. Я даже не понимал, что испытываю к нему. Мы были братьями, а потом…       Потом он не приехал. В следующее лето приехал только его отец, а через сезон — и вовсе никто больше не захаживал.       Так я остался один.»              Держа в руках дневник, я был удивлен. Я правда думал, что этот дневник подростка. Но… Воспоминаниям о прошлом было уделено не более, чем паре страниц. Что же будет дальше?       Я был заинтересован. Но… Пришлось прерваться.              — Может быть, наколешь дров? К вечеру похолодает.              Точно, сестренка. Уже иду.              К дневнику я вернулся вечером, когда, сидя у камина и замотав ноги в плед, я пил в наслаждении кофе. Сестра уже обнимала подушку на матрасе, тихонько посапывая под треск огня. Больше никто мне не смог бы сейчас помешать читать.              «Нечего говорить о том, что было после.       Я закончил школу на одни пятерки. Имел небольшие проблемы со здоровьем, потом поступил в университет, решив, что хочу быть ветеринаром.       Ах, я забыл представиться? Меня зовут Минхо. Ли Минхо. Довольно распространенная фамилия не делает меня уникальным, но мне нравится считать себя не таким, как все. Наверное, сейчас я не буду пояснять, почему. И если это кто-нибудь когда-нибудь будет читать… В общем, сомневаюсь, что кто-то и правда потом это возьмет в руки и смахнет пыль с моего дневника… Ха-ха. Но вы потом поймете, что я имел ввиду.       А еще я омега. Ну… Это чтобы после вам не объяснять некоторые моменты моей жизни. Но, будь я немного поскромнее и знай, что пишу для кого-то, то, может быть, и не написал этого вовсе. Ладно.              Нужно переходить к тому, ради чего я пишу этот дневник. Точнее, ради кого.»              Я сделал небольшой перерыв, чтобы отойти и принести себе несколько ломтиков шоколада, а после продолжил читать.              «Мы встретились снова. Ну, с Джисоном.       Это случилось совершенно случайно. Я узнал его. Увидел в городе — ну да, мне пришлось переехать, чтобы выучиться на ветеринара. Я увидел его в автобусе. Подумал сначала, что мне показалось. А потом уловил закономерность: каждое утро мы ездили на одном транспорте, но я всегда выходил раньше него, поэтому никогда не знал, куда он едет.       Мне на тот момент было уже 22, а ему, по всей видимости, 20.              Я смотрел на него, с щемящим теплом в сердце вспоминая, как мы строили шалаши из веток, а потом прятались там во время дождей и гроз. Я помнил, с каким восторгом его глаза смотрели на меня, даже как-то поймал его взгляд и… Его холодные, задумчивые глаза будто прижали тогда меня к полу автобуса. Они смотрели сквозь меня, не узнавая и не вспоминая.       Неужели ты ничего не помнишь?       А я думал, что нравился тебе.       Это чувство распирало меня изнутри. Бельчонок, неужели я был тогда только твоим подопытным кроликом в подростковом желании что-нибудь сделать со своим половым созреванием?       Я и тогда, в автобусе, хотел думать, что нравлюсь тебе. Но ты, видно, думал совсем по-другому.              Зря я боялся подойти. Стеснялся, думал, что ты меня не узнаешь, не поймешь и вовсе примешь за какого-то безумца. Потому что спустя месяц гляделок он просто исчез. Будто украл кто!       Я подумал тогда, что судьба отвела, что зря я думал о нем, расковыряв детские воспоминания, но… Нет. Судьба мне приготовила кое-что другое.              Мы встретились еще раз. Это была небольшая кофейня: я сюда всегда приходил в большой перерыв между парами, чтобы купить себе кофе. Но заметил его. Он сидел за столиком и, видимо, кого-то ждал, частенько заглядывая в экран своего телефона. А еще нервничал. Что, долго ждал, да?              — Молодой человек, я кое-кого жду! Тут занято! — это первое, что он выпалил, когда я к нему подошел, чтобы спросить.              Представляете? Я подошел. Черт возьми!       Нет, не подумайте. Я не был похож на стеснительного парня, и отношения тогда за моими плечами уже были. Да и далеко не первые. Просто мне никогда не приходилось делать этот первый шаг самому.              — Джисон?              Я спросил аккуратно, еще допуская мысль, что я просто ошибаюсь. А он округлил глаза и замер, смотря на меня, как белка на орех.       Давно я так не улыбался. Что-то распахнулось, когда тепло растеклось по груди от этого шока на лице… Альфы. Да. Теперь я четко ощущал от него крепкий аромат имбиря. Ой, кажется, я его смутил тогда. Бедняга. Все такой же… Мой милый малыш Джисон.              — Простите?              Еще и довел его до заикания!       Но я все-таки присел за столик, воспользовавшись его оглушенным состоянием.              — Охотничий домик, лето, речка, солнце… Помнишь?              — Помню, — как завороженный, перебирал он языком.              А потом раскраснелся до самых ушей. Он вспомнил. Теперь он вспомнил все.»              Меня все больше привлекал этот текст. Читая его, я представлял картину: полная людьми кафешка была набита разными ароматами свежей выпечки и сладкого кофе, а они вдвоем, чьи взгляды прикованы друг к другу, находились в совершенно другом мире. В своем мире.       Представив это, я улыбался, будто был свидетелем их встречи и чего-то такого, что только-только зарождалось между ними. Чего-то волшебного.              «- Минхо…              Его голос был растерян, как и глаза, которые теперь с большим интересом разглядывали меня.       Я тепло улыбнулся ему, вдруг поняв, как давно не улыбался именно вот так. Тепло, нежно. Я будто хранил эту улыбку все это время именно для него, будто ждал его все эти года. Как же ты давно шел ко мне, бельчонок.       Ты ведь теперь не уйдёшь?              — Как ты вырос.              О, он все еще удивлён. Я коротко усмехнулся, качнул головой.       Джисон даже не понял, как я стал тем, кого он ждал все это время за столиком.              Я открыл рот, вдруг собираясь что-то сказать, но понял, как неловкость тут же появилась за нашим столиком. Ее никто не приглашал! Но она невидимой фигурой сидела на стульчике возле меня. Я пытался ее прогнать, но напрасно.              — Мы давно не виделись.              Да ну, бельчонок!       Я даже захотел было сейчас разозлиться. Ты бросил меня. Не предупредил, ничего не сказал. Даже не пытался связаться!       Но я только тяжело вздохнул. Моя старая обида сейчас не имела никакого смысла.              — Давно… Я скучал по тебе.              Я решил действовать. Я ведь ради этого подошел к нему, да? Надеялся не только на его дружелюбную улыбку и желание со мной общаться. Я ждал его симпатии. Но получил только распахнутый от удивления рот.              — Я…              Кашлянув, он подавился. Или сделал вид, что подавился.       А я все понял. Неужели ты все еще хранишь на меня какую-то злобу?              Поэтому я поспешил извиниться, все еще напирая:              — Извини, тогда я…              — У меня есть парень, — перебил он меня, догадавшись, к чему я клоню.              Меня прижали к полу снова. Теперь уже не только его тот равнодушный взгляд в автобусе. Как… Интересно получилось, бельчонок.              — Разве мы не были лучшими друзьями?              Я решил реабилитироваться. И это, видимо, славно подействовало.       Джисон улыбнулся, рассмеялся.              — Ай, да! Точно! Чего это я!              А, так ты тоже думаешь об этом, да, бельчонок?       Значит мне не казалось: я тоже тебе нравлюсь. Но имею ли я сейчас шанс получить чего-нибудь больше твоей нелепо милой улыбки?              Я заметил, что он заерзал. Снова посмотрел на время. Торопился куда-то, да?              — Может быть… Созвонимся или спишемся?              Ты даешь мне шанс? Или снова пытаешься сбежать? Я тихо вздохнул, думая, что это кафе — последние мгновения, когда я могу его видеть.              — У тебя поменялся номер?              Я отрицательно покачал головой. Ты думаешь, я стал бы его менять, когда ждал все это время твоей весточки? Но ты этого, верно, не знаешь. Или не хочешь того знать.              — Я напишу тебе сегодня вечером, хорошо?              Это уже больше казалось правдой. Я слегка улыбнулся, уже успев расстроиться.       Хорошо, бельчонок. Пиши, звони. Я буду ждать.              — Хорошо.              Я тепло улыбнулся ему, оставаясь сидеть на стуле.              — Тогда… Прости. Я пойду, ладно? Мне надо идти. Опаздываю.              Джисон явно не хотел мне что-то говорить. Он улыбнулся мне в ответ, встал, взял в руки верхнюю одежду, свой стаканчик с кофе. Снова извинился глазами, а потом отвернулся и ушел.       Я проследил за его спиной глазами, а потом опустил взгляд в свой стаканчик кофе.              Без него все вокруг стало вдруг таким пустым. Никогда бы не поверил, подумай я об этом раньше. Год, два или десять лет назад.»              Я вздрогнул, услышав стук в окно. Обернулся, прищурился, заметив тень за окном. Ветка. Вздохнув, я потер переносицу. Не хватало еще, чтобы меня ветки за окнами пугали. До Хэллоуина, кажется, еще прилично.       Поежившись, я снова повернул голову, наверное, с минуту разглядывая, как языки пламени облизывают камни камина изнутри. Но после вернулся к чтению.              «Он и правда написал мне тем же вечером.       Я был удивлен, когда среди прочих уведомлений я увидел его сообщение. Он хотел пригласить меня сходить на уличный концерт, какие обычно бывают по выходным в центральном парке. В вечернее, естественно, время.       Приятно было видеть, как Джисон уже все распланировал: куда мы пойдем, когда и на что.       Это свидание? Нет, дружеская встреча. Да, наверное.       Но моя улыбка на лице обманывала меня, выдавая желаемое за действительное: я отказывался приземленно думать о какой-то там дружбе.              Той ночью я много думал обо всем этом. О той кафешке, в которую я с удовольствием приду вновь в надежде с ним увидеться, о той встрече. О Джисоне… Как же он вымахал! С того последнего нашего года вместе… Прошло 6 лет? Целых 6 лет. Хоть Хан и выглядел еще довольно худощаво, но его черты лица и… Плечи. Особенно они. Уж очень манили к себе. Хотелось прикоснуться, потрогать, сжать слабо пальцами. Я грезил этим целую ночь, так и не выспавшись.              Конечно, я согласился на эту встречу: а я мог сделать какой-то иной выбор?»              Я перевернул страницу, заглянув дальше.       Дата. 20 мая.       И подписано: «Последние дни перед тем, как сбежать». Куда сбежать?       И тут я задался вопросом. Неужели у этих двоих что-то случилось? Поменялось? События в чужом дневнике становились еще интереснее. А потому я продолжил чтение.              «20 мая. Последние дни перед тем, как сбежать.              Это был особенный день для меня.       Я заранее знал, что мне ничего не светило, однако приготовился к этой встрече так, словно иду на совсем не простое свидание. Будто я жаждал некое продолжение. Но, тяжело вздыхая, каждый раз мысленно себя уговаривал не расстраиваться, когда услышу вновь те слова: «Прости, у меня есть парень».              Помню, как сейчас: я надел на себя черные джинсы, белую футболку, а наверх — темный свитер. Я никогда не любил выделяться, а потому похвастаться сильно вычурными одеяниями просто не мог. Да и мое денежное положение того не особо позволяло.       Но разве это смущало когда-то Джисона?              Где-то за час до назначенной встречи он выслал мне новое сообщение: «Я заеду за тобой. Буду через полчаса, сможешь?»       Заедет? На автобусе? Я не против был выйти и подождать его на остановке, чтобы уже с ним поехать в обратную сторону.       Еще подумал в тот момент: странно, что какой-то парень, который отмахивался отношениями от меня, теперь жаждет забрать меня из дома. Но я согласно написал ему, где проживаю.              Но теперь, видно, очередь удивляться была моя.       Он приехал, на минуточку, на своей машине. Это был старенький и светлый внедорожник. Когда он подъехал к подъезду, я даже сначала не принял его, сердито буркнув, что соседи как не умели, так и не научились парковаться. Но застыл, когда он опустил боковое окно, позволив себя увидеть. Я молился всем богам, чтобы он не расслышал мои недавние ворчания. Но, увидев его теплую улыбку на губах, с облегчением выдохнул.       Кажется, пронесло!              В машине я узнал, что эта машина досталась ему от отца, а сам он теперь учится в университете на программиста.              — А я ветеринаром буду, — вдруг ответил я, думая о том, что никогда не смогу объять в коротком диалоге количество прошедших лет.              — Помню, как ты обнимал того жеребенка, — кивнул головой водитель, улыбнувшись мне.              Сейчас, сидя у руля, он выглядел более раскрепощенным, свободным. Но что мешало ему тогда, в кафе?       У меня в голове было столько вопросов, но большую их часть я просто не решался задать.              — А сейчас у тебя есть животные? — но он опередил меня.              — Три кота, — теперь улыбка появилась на моем лице. Я готов был вечность рассказывать об этих замечательных трех комочках счастья в моей квартире. — Суни, Дуни и Дори.              Когда мы стояли на светофоре, я зачем-то повернулся, чтобы осмотреть задние места внедорожника. Снаружи он казался небольшим и довольно компактным, а вот изнутри места было хоть отбавляй. Здесь можно было устроить целое спальное место для двоих… И троих котов.       Я коротко хмыкнул, подумав об этом. Боже, о чем я мечтаю? Поскорее забраться ему в штаны?              Джисон тоже обернулся, пытаясь понять, о чем я думаю.              — Да, я тоже думал о том, как классно отправиться в путешествие на этой машине.              У нас с ним были схожие мысли. Он читал мои мысли, теперь заглядывая в мои глаза.       Я отвернулся, но спросил, почти сменив тему разговора:               — Почему ты так и не приехал?              Джисон тяжело вздохнул, угрюмо замолчав. Для нас двоих эта тема была… Как нарывающий старый гнойник: он не болит, пока его не тронешь.       Но мучить меня молчанием он не стал.              — Отец ссорился с моим… Другим отцом, потому что я… Минхо, я хотел стать музыкантом.              Я с пониманием кивнул головой, продолжая смотреть на него. Ну, давай, Хан, расскажи.              — Мама увез меня к своей семье. К бабушке. А потом они развелись, — кажется, он испытал только что облегчение, когда рассказал это мне. Неужели ты больше ни с кем этим не делился?              Мне тоже стало проще. Но еще не до конца.              — Но почему ты не позвонил мне?              Джисон посмотрел на меня, а на его лице было изображено раскаяние. Кажется, он тоже сильно жалел, что тогда все пошло по другому сценарию.              — Мама разбил мой телефон, когда узнал, что я пишу песни. Мне не получилось восстановить твой номер. Извини.              Вот как. Все оказалось куда прозаичнее, чем я представлял себе изначально.       Я хотел повторить «я скучал», но только прикусил нижнюю губу, задумчиво опустив взгляд на собственные колени.              — Все еще пишешь песни? — осторожно спросил я.              — Пишу.              Джисон снова улыбнулся. Так тепло, что даже у меня в груди потеплело.              — Но это секрет.              Ты посвящаешь меня в свой секрет?       Джисон хотел, то ли чтобы я улыбнулся, когда ощутил себя кем-то значимым в этот момент, то ли и правда хотел намекнуть, что я куда ближе ему, чем кажется сначала.              — Теперь мне тоже рассказать тебе один секрет?              — А ты хочешь?              Я посмеялся. Бельчонок, ты — один из тех секретов. Я сказал ему это глазами, широко и счастливо улыбнувшись.       Уж не знаю, понял ли он мои намеки, но мне хватило улыбки Джисона, чтобы закрыть для себя этот вопрос. Она была выразительная и чертовски заразительная. Ужас, Хан! Что ты со мной творишь, а?              — Я хочу послушать то, что ты пишешь, — вернулся я к нашей теме разговора.              Он качнул мне головой, а я принял это за согласие. На том и сошлись.              Я не помню, о чем еще мы болтали, пока ехали до парка, попав в пробку. Конечно же, мы опоздали на начало. Потом простояли в очереди за теплыми напитками.       К счастью или к сожалению, чуть позже мы сговорились в нежелании стоять в толпе перед сценой, а потому выбрали прогулку, но сами не поняли, как добрались до его машины.              — Домой? — в насмешке спросил я.              Я совсем не хотел ехать домой. Кажется, он тоже.              — Может, покатаемся?              По моему лицу скользнула довольная улыбка. Конечно, бельчонок, поехали.       Джисон заметно повеселел.              Кажется, когда мы прыгнули в его машину, он начал рассказывать мне шутку. Помню, как я смеялся с нее, а потом добрые полчаса рассказывал тому про своих котов. Особенно про то, как я их люблю.       Я не спрашивал, куда он меня везет. Удивительно: я знал его одновременно и всю свою счастливую часть детства, и всего пару часов за сегодняшний вечер, но я доверял ему так, будто был знаком с ним с самых пеленок.       А Джисон и не говорил, куда мы едем. За окнами машины мелькали дома, огни, звенели смех и вопли: город жил своей жизнью, пока мы искали тихое место в его чертогах.              Выбор пал на набережную, подобраться на машине к которой можно было чуть ли не вплотную. Так, что до кромки воды можно было даже и не идти: ее было видно и так. Оставив машину на пустой парковке, мы вывалились за пределы теплого салона: я сразу ощутил ночную прохладу. Поежился.       Глянув на меня, Джисон снял с себя джинсовку, накинул ее на мои плечи, будто случайно коснувшись ладонью поясницы. Что он хотел этим сказать?              Мне на секунду показалось, что я увидел в его глазах нечто другое. Уже не то детское тепло, которое цвело от ностальгии воспоминаний. Я увидел нечто такое, что напоминало мне похоть в чужих глазах. Но то нельзя было назвать похотью вовсе. Это было… Желание, несомненно. Но желание совсем не моего тела.       Ему были неинтересны мои бедра, ягодицы или талия, ему было интересно то, как я смотрю на него, как улыбаюсь ему, как я смеюсь от его шуток, как мну пальцами край свитера от иногда пробирающего меня волнения.       И это заставляло что-то внутри меня трепетать. Я сам не понимал, как все больше вяз в этом горячем чувстве.              — Спасибо.              Улыбнувшись ему, я обошел машину. Морской бриз ударил мне в лицо, забрался в волосы, заставляя ощутить свой холод. Я улыбнулся ему, закрыв глаза. Вдохнул, почувствовав себя вдруг так… Свободно. Будто у меня за спиной выросли крылья. Что-то окрыляло меня, но и тянуло к земле лишь сильнее, хотя не тяготило вовсе. Впервые за последнее время я подумал о том, как мне нравится этот город. Как мне нравится моя жизнь.              Я открыл глаза, когда услышал, как заиграла музыка.       Джисон высунулся из окна своей машины, широко и радостно улыбнулся мне, замахав ладонью.              — Я включил! Радио! Подумал, что так нам будет веселее!              Да, бельчонок. Нам не нужна болтовня, чтобы проводить вместе время. Теперь каждый из нас был маленькой частичкой большого мира: за плечами каждого была своя жизнь, совершенно другая, разная. Но тогда, когда-то в далеком детстве, нас объединил лес, потом — автобус. На неделе камнем преткновения была кофейня, а сегодня — море. Как хорошо иметь точки пересечения, бельчонок.       Я посмотрел на него, вдруг задавая себе вопрос. О чем он думает прямо сейчас?       В мою голову забираются разные мысли. Джисон говорил про своего парня, но… Куда он подевался сегодня? Или не парня — это не было так важно. Я и не спрашивал подробностей.       Но что случилось? Почему Хан взял и решил провести этот вечер со мной? Обычные друзья не сидят допоздна на капоте машины, слушая, как музыка переплетается с шумом моря.              Думая об этом, я запрокинул голову, посмотрев наверх.              — Небо сегодня чистое, — пробормотал он, сидя на капоте рядом со мной.              Он не касался моих пальцев, не трогал меня, но смотрел. Смотрел так, будто хотел прикоснуться ко лбу, убрав мешающиеся волосы, к скуле, щеке, к кончику губ. Так, будто хотел почувствовать тепло или прохладу моей кожи под подушечками своих пальцев. Хотел почувствовать, как я близок. Почувствовать, как ускоряется мое сердце от его нежности.              Я улыбнулся, все думая над его словами. Скажи еще, что луна красивая, бельчонок.       У тебя ведь есть парень, помнишь?              Вдруг из машины заиграла песня.              Start the engine and drive again tonight       Drive non-stop, feel the heat inside       Я улыбнулся, зная, о чем она.              Baby, I can do this every day and night       Just trust and follow me tonight       Я повернул голову на Джисона, встречаясь с ним взглядом.       Смотря в его глаза, я вдруг понял: мой вопрос исчерпан. Он думал обо мне.              Start the engine and drive again tonight       Drive non-stop, feel the heat inside       Baby, baby, we gon' do it day and night       You don't need to hold back, it's our drive              Но будем ли сдерживаться мы?              I keep you in the soft moonlight       I think I've seen this scene a lot in my dreams       It's like a streetlight that lights up a dark path yeah       I'll take responsibility and take you anywhere       Ride on the highway to heaven              Возьмешь ответственность?       Я косо улыбнулся. И вдруг понял: Джисон медленно приближался ко мне. Понял это, когда почувствовал его смешок на своем лице, когда ощутил его дыхание. Но не отстранился.       Только прикрыл глаза ровно перед тем, как оказаться подле его губ.       Он прижался к моим своими, будто знал, что делал.              A special connection just between the two of us       Just relax and show all your colours       We'll do this forever       Тогда мне и правда казалось: мы будем делать это вечно.              Он поцеловал меня нежно, совершенно не настойчиво. Так, будто боялся, что я отпихну его от себя. Джисон смелел, ведь я даже не двигался, боясь и вдохнуть. Впервые я так боялся потерять то, что так неожиданно приобрел.       Смяв мои губы своими, он не менял своей нежности по отношению ко мне. Но, кажется, и того ему было уже мало. Нам было этого мало. Нам хотелось, будто в песне, завести этот чертов двигатель, чтобы гнать без остановки, чувствуя накал внутри.              Но, тяжело дыша, он оторвался от меня, чтобы снова поцеловать. Поцеловать настойчиво, грубо, теперь буквально напрямую мне говоря, как он хочет всего меня.       Я слабо обхватил его за шею, прижимая его грудь к себе. Тихо промычал в чужие губы, начиная задыхаться. От его напора, от его жадности, от его имбирного запаха, пробирающего до трепещущего сердца, от его всего. Всего.       Я простонал, не сдерживая в себе звериное начало, когда страсть обуяла нас двоих. Кажется, он прижал меня собой к капоту машины, когда забрался рукой под свитер и футболку, когда коснулся теплыми пальцами моего бока, властно сжав его, спустился, лапая бедро.       Но замер, сорвав с моих губ еще один стон. Все будто замерло: только наши сердца пылали, стуча в унисон.       Бельчонок коснулся кончиком носа моего, прижался к моему лбу, прикрыл глаза. Что им двигало сейчас? А что остановило? Я не спросил, получив заботливое:              — Тебе холодно?              Я уже согрелся, Сон, когда ты решил сделать мои губы красными от своих жадных поцелуев.       Только улыбнулся, вдруг захотев иметь шанс на еще один поцелуй.              Он поцеловал меня вновь. Уже тепло, осторожно. Джисон относился ко мне как к хрустальной вазе — я был ему дорог.              Остывать от порыва страсти нам пришлось уже в машине. Мы несколько минут сидели в полной тишине, смотря через лобовое стекло на далекую полоску горизонта, сливающегося где-то там, в черноте, с гранью моря.              — Давай уедем?              Неожиданный вопрос заставил мое сердце забиться быстрее. Я будто ждал этого вопроса с самого начала нашей сегодняшней встречи. Будто знал, что услышу его. Но…              — Но куда?              И так было понятно, что я скажу «да».       Джисон улыбнулся, уловив, как ловко я согласился, перейдя к другому вопросу.              — Туда, где все началось.              В охотничий домик, да?              Я ответил ему улыбкой. И это снова «да».              — Завтра. Вечером. Я заеду за тобой.              Я понимал: это не навсегда. Эта поездка в том числе.       Отказываться было нельзя. Если не сейчас, то больше уже никогда. Это и без того мой второй шанс.              «Да».              В тот вечер домой я вернулся только в первом часу ночи. Завтра меня ждал наш маленький «медовый месяц». Месяц, который продлится неделю или даже пару дней — плевать. Мы хотели одного и того же.       Оно и двигало нами, сближая нас, как половинки, и делая целым.»              Я поднял брови, дочитав до точки.       Никогда не видел в строках столько любви, сколько вложил автор в эти. Я прикоснулся к своим губам, которыми недавно прижимался к уже простывшей кружке, чтобы допить кофе, будто целовали все это время не автора дневника, а меня. Усмехнулся, глянул на часы.       Время еще есть.              «21 мая.              Мы встретились совсем не на завтрашний день.       В это завтра у него случились какие-то дела, в которые меня, конечно же, не посвятили.       Мы были друг для друга загадками, разгадать которые суждено было далеко не сейчас.              Я сидел на сумках несколько дней, договорился с соседкой, чтобы она присмотрела за моими животными, а Джисон откладывал поездку снова и снова. Что у него там творилось? Я не знал. Даже начал думать, что меня после тех поцелуев просто записали в список запасных.       Хотя странно. Я никогда бы не поверил этому после того вечера.       После этих поцелуев…       Я так сильно хотел это повторить.              Прошел день. Два.              Он не писал мне, а я — ему. Мы будто играли в игру, в которой проигравший должен сообщить о своей слабине другому, написав сообщение первым. Но никто из нас не сдавался, видимо, понимая, кто мы друг для друга. Проклятия, пустившие в кровоток друг друга яд. Яд, который поедал нас изнутри. Яд, от которого все чесалось, горело, цвело. Мы травили друг друга, зная, что рано или поздно сгинем от этого.       Просто сгорим. Но это пламя было так приятно.       Я не мог насытиться воспоминаниями о его губах на своих. И надеялся, что он тоже.              В тишине прошли будни. Я сидел на диване, поедая купленную упаковку острой лапши, пока на телевизоре тихо горел новостной канал. Гладил кота, что развалился подле моей ноги и громко мурчал от моих ласк.       Я уже никого не ждал. Точнее… Что-то внутри меня очень хотело ждать его. Его звонка, письма — что угодно. Но эти надежды были так же несбыточны, как возможности вернуться в прошлое.       Может быть, я даже корил себя, что не написал первым. Корил, что, припоминая то последнее лето, я так и не смог тогда принять его ухаживания, от которых теперь трепетало мое сердце.       Как долго я буду мучить себя этими мыслями? Вечность.              Мой вечер длился однообразно. Я никуда не ходил, да и не сказал бы, что меня куда-то прямо звали, ведь и друзей толком у меня не было. Иногда я ходил гулять в одиночестве, иногда отдыхал дома с книгой, иногда смотрел фильмы или аниме, наслаждаясь либо шоколадными десертами с кофе, либо пивом. Впрочем, сегодня, 24 мая, ничего так и не изменилось, кроме…              Я встал с дивана, когда услышал звонок в дверь. Соседка, наверное. Сейчас попросит немного риса, чтобы приготовить своим внучатам что-нибудь вкусненького. Ох, если бы у меня была бабушка… Пребывая в некоторых мечтах об этом, я подошел к двери, даже не заглянув в глазок. Соседка ведь знает, что я дома, а больше в этом доме ко мне стучаться некому.       Повернув защелку, я толкнул дверь от себя и… Застыл, будто увидел Санту. Нет, погодите, до Рождества ведь еще ого-го. Какие бывают праздники летом? Ай, неважно.       Но я не ждал его. А он пришел.              — Пустишь?              Джисон выглядел промокшим. Усталым. Таким, будто под сильнейшим ливнем тащил куда-то свернутый в ковер труп. Я подумал об этом, накануне видев фильм с похожей картиной.       Я стоял, как вкопанный, наверное, несколько минут, даже не отреагировав его вопрос. И только вопросительное мяуканье за моей спиной заставило меня вздрогнуть.              — Джисон…              Я так прошептал его имя, словно все это время не признавал его. Потянул к нему руки, вдруг возжелав почувствовать его кожу на своей, но… Одернулся. А он кисло улыбнулся.              Сейчас просто не время, да?              Я отошел от порога, пропустив его в квартиру. Закрыл за ним дверь, а после отошел, прижавшись плечом к стене. В полумраке прихожей он выглядел даже как-то… Обворожительно притягательным. Преступно манящим.       Прилипшая от сырости одежда заставляла меня облизывать его взглядом. Но, держа себя в руках, я ждал, пока он разуется. А потом кивнул в сторону ванной комнаты.              Я так и не спросил, что у него случилось: мысль, что сейчас, выглядя невероятно грустно и потерянно, он выбрал именно меня, слишком сильно согревала.       А Джисон не посвящал меня в свои невзгоды, наверное, просто не желая, чтобы я расстраивался. Мне ведь и так хватило расстройств из-за его пропажи.              Я дал ему полотенце, чистую одежду, надеясь, что она налезет на него, а когда он вышел из ванной и сел на диван, накинув на плечи плед, я сделал ему горячий кофе и вынес печенье. Сел рядом, молчаливо смотря на него. Но спрятал глаза, как только Джисон посмотрел на меня в ответ.              Я не видел, что было у него в глазах. Наверное, благодарность? Но услышал в его голосе тепло, от которого по моей спине побежали мурашки:              — Прости.              Мы оба знаем, за что он извинялся. Я улыбнулся, скромно подняв на него взгляд. В моих глазах стоял вопрос: «Ну и где тебя носило?»              — Мне нужно было разобраться в себе.              Что это значило?       Значило, что он выбрал меня? Неужели он покончил с теми своими отношениями, о которых заявлял раньше? Я не верил своим ушам, чувствуя себя мнимым подростком, хотя сам был старше Хана на два года.              — Минхо…              Джисон не хотел ждать. Он потянул руку, явно испытывая то же желание, от которого сейчас прятался я, переминая пальцами край своей футболки.       Он коснулся моего виска, провел тыльной поверхностью пальцев по краю лба, убирая с него выпавшие прядки волос и заправляя их за ухо. Провел пальцами по краю уха, заставляя его мгновенно покраснеть от смущения. А я замер, забыв, как дышать.       Только тихо всхлипнув, когда почувствовал, что лопну от нехватки воздуха.              Но Джисону этого было мало.       Он наклонился, прижавшись теплыми губами к моему пылающему уху. Я услышал тихий шепот: «Собирайся. Мы едем завтра.»       Кормишь меня завтраками? Но тогда мне было плевать на новое обещание.       Со мной что-то произошло в тот момент. То ли я обезумел, то ли потерял голову, но определенно точно сошел с ума, когда ощутил растекающийся жар в моем нижнем белье. Он еще не успел забраться туда, а я уже был готов начать умолять его это сделать.              Джисон определенно точно забыл и про кофе, и про печенье, про все, что я ему принес. Сейчас его интересовал только я. Я видел в его глазах решимость. И понял, что сейчас будет, но не полез вперед: он сам толкнул меня, оказываясь сверху, сам поддел пальцами край футболки, медленно задрав ее до подбородка. И сам прижался губами к горящей коже моей груди.              — Джисон, — со стоном я повторил его имя, разглядывая, с какой нежностью он покрывает меня этими поцелуями.              Долгими, изучающими. Кажется, он хотел любить не только мою улыбку и глаза. Он хотел любить меня всего. Каждую клетку моего томящегося тела. И каждый этот поцелуй словно говорил: «Я люблю тебя».       А я верил.              Спустившись поцелуями до резинки моих домашних штанов, Джисон мягко прикусил тонкую кожу над ней, заставив меня простонать вновь. Я никогда не знал, что он может так.       Я мечтал о многом, но никогда не думал, что мой первый раз с ним будет именно таким. Таким, каким никогда не был с кем-либо другим.              Когда он вернулся к моим губам, я обнял его за шею.              — Не отпускай меня, — только сейчас я озвучил свою маленькую мечту, погрязшую в похоти.              Теперь было можно.              — Не буду.              Его ответ меня удовлетворил. Настолько, что я довольно замычал в его губы, раскрыл рот, пуская в себя его язык. Жаднее схватил пальцами его волосы, притянув к себе еще ближе.       Приподнял таз, почувствовав, как он сдирал с меня бедные штаны вместе с бельем. Раздвинул ноги, зная, что сейчас будет. А потом, замерев, громко застонал.       Теперь мы точно стали одним целым.»              Я перевернул страницу.              Я чувствовал себя как в том фильме, где рассказывалось о невозможно страстной любви, о такой химии, какую в жизнь заполучить никак нельзя. Они любили так, словно были созданы друг для друга. Две половинки целого мира. Большого мира любви.       И да, я им успел позавидовать, перечитывая последние абзацы несколько раз. Тяжело вздохнул, а после продолжил читать.              «25 мая.              С утра мы не забыли, как любили друг друга целую ночь. Повторив начатое, мы встали.       Пока Джисон убирался в спальне и гостиной, я готовил нам завтрак. Не помню, что я тогда готовил, но Хан постоянно говорил, что, кажется, такими темпами мою стряпню он будет любить больше, чем меня. Вот говнюк! А я смеялся, счастливый от пяток до макушки.              Покончив с завтраком, я собрался, отнес котов соседке, а после, разобравшись с городскими заботами, сел в его машину. Теперь жизнь разделилась на «до» и «после».              Я помню, как мы снова слушали музыку, пока ехали, куда глядят глаза. По дороге я предложил ему заехать в небольшой городок, который застиг нас уже вечером этого дня. Мы ужасно устали и, ко всему прочему, проголодались, будто черти. По друг другу тоже.              Поужинав в скромном ресторанчике, который оставил у меня теплые воспоминания о сырном супе и великолепных приправах в рамёне, мы припарковались где-то между домов, напоминавших мне какие-то садовые участки. Здесь было тихо, даже, можно сказать, глухо. Не было ни фонарных столбов, ни высоток, ни гула машин, ни спешащих куда-то людей. Жизнь здесь была другой, и я подумал тогда, что хотел бы здесь жить.       Вместе с ним.       Водить наших детей в школу, ходить вместе с ними на воскресные занятия в местную церквушку, посещать библиотеки и устраивать званные ужины. Жить полной жизнью, не боясь городской суеты.              Я хотел посвятить ему всю свою жизнь, когда он рассказывал мне про звезды, лежа на надувном матрасе подле меня. Мы затолкали его на задние места в машине, убрав сидения. Теперь здесь было наше теплое гнездышко, которое за полчаса мы уже успели превратить в место любви. А после валялись: он обнимал меня, а я — его.              Так прошла еще одна ночь. Так начались наши приключения.              26 мая.              Мне понравилось просыпаться от того, как он сопит мне на ухо. Открывая глаза, я улыбался, будто влюбленный дурак, когда смотрел на него, как он жадно досыпал последние мгновения перед тем, как я его растолкаю. А после смеялся, слушая его мучительное мычание.              — Сколько времени? — будто заученно бубнил он, а потом тер глаза, еще несколько секунд не понимая, где он и почему под ухом у него смеется самый красивый омега на планете.              — Зайчонок, еще только десять!              А потом он заваливался на меня и целовал до удушья. Сначала нежно, осторожно, словно одно неловкое движение — и я рассыплюсь, будто песочный замок от подступившей волны. Но вскоре сонная нега покидала нас, и я настаивал на продолжении, а он только жадничал, целуя так, что губы болели еще целых несколько часов после.              Я сходил с ума, скуля под ним. И тихо шептал в его губы, когда кончал: «Люблю. Люблю. Люблю».       Люблю до безумия.              Потом мы выбирались на улицу, запуская в салон машины свежий аромат подступающего лета.       Воздух здесь был чистый, словно хрусталь. Такой, что у меня начинали болеть ребра от глубины моих вдохов. Запрокидывая голову и раскидывая руки, я улыбался солнцу, а потом оказывался в его теплых объятиях, покачивался вместе с ним, переступая на носках. И тихонько смеялся, когда он с нежностью целовал меня в шею.              Переодевшись, мы отправились на прогулку.       Это был самый долгий наш день. Правда. Я сбился со счету, сколько улиц и переулков мы одолели вместе, болтая буквально обо всем.       Обо всем и ни о чем, да? Плевать. Тогда мы были счастливы как никогда.              Маленькая кафешка излучала яркий аромат кофе, которым я грезил с того самого момента, как выбрался из машины.       Я ужасно хотел умыться, и уборная комната в ней стала моим спасением. Но зашли мы сюда не только поэтому: изначально я заметил ее совсем не по яркому аромату кофе, а по светлой кошечке, сидящей на краю бордюра и жмурящейся от яркого утреннего солнца.              — Какая красивая, — пробормотал Джисон, когда мы на другой стороне дорожки смотрели на нее.              Ее белая шубка была будто зефир, сияя на солнце. Слегка волнистые кончики придавали ей воздушности, легкости. Мне представлялось, что если я возьму кошку на руки, то вовсе не почувствую ее веса.              — Малышка, — тихонько пробормотал ее, когда понял, что жуть как хочу к ней подойти и погладить.              Я был не я, если бы не сделал этого. Джисон гуськом пошел за мной, стараясь вести себя тихо, чтобы не спугнуть ни меня, ни ее.       Она заинтересовалась моей компанией, когда проморгалась. На секунду напряглась, сначала подумав, что я хочу ее прогнать. Привстала, но, услышав мой мягкий голос, снова села и заранее замурчала. А потом и вовсе, расслабив уши, позволила себя погладить, даже подставилась под мою небольшую ладонь.              Джисон стоял рядом, смотря за этой картиной, и улыбался во все свои зубы. И десна, естественно. Он даже достал телефон, чтобы сделать несколько фотографий.              — Вам двоим вынести завтрак? — тихо посмеялся он.              Я посмотрел на него, а в груди защемило. Будто где-то на заднем плане заиграла скрипка, запел голос, пуская первые ноты мурашками на коже и добавляя моменту тепла, такого, что мне захотелось расплакаться.       Смотря на него, довольного и радостного, на то, как на его лице сияла улыбка до ушей, соревнуясь с солнцем яркостью, я улыбался в ответ.       Разве можно было сомневаться, что мы были самыми счастливыми людьми на этой планете?              Позавтракав в этой уютной кафешке, мы отправились дальше. В планах было… Покорить мир! Показать всем и всему, как мы любим друг друга.              Гуляя между маленьких домиков, я представлял себе, будто мы только что поженились и, отыграв свадьбу, все бросили, уехав в медовый месяц во Францию. В Прованс. В море его разноцветных цветочных полей хотелось пуститься лодкой, упасть в изобилие лепестков и закрыть глаза, позволяя под кожу лезть яркому сладковатому аромату, перебивавшему мой собственный. Хотелось тянуть моего суженого за собой, выпрашивать у прилавка уличной лавчонки себе маленькие украшения на шею, а потом прыгать в его руки от счастья.       Но нам не нужен был Прованс, чтобы ощутить себя так, будто мы и правда там.       Зеленые улочки поселения встречали нас с теплом, каждый раз приглашая свернуть на новую улицу. На этой была череда дешевых магазинов, на другой — скудный ресторанчик, откуда за версту несло рыбой, а через еще одну мы нашли парк, уже начиная путаться в домах и времени.       Купив в ближайшем магазинчике лакомство для кошек, я обязательно останавливался у каждой. Это были наши остановки: мои, чтобы наклониться к кошке или коту, погладить и накормить, и его, чтобы понаблюдать за мной этими любящими глазами.       Он любил меня. А я любил, как он на меня смотрел. Смотрел в глаза, разглядывая в них счастье, наблюдал за моей улыбкой, за чертами лица, за руками, которыми я прижимался к бархатистой шерстке повстречавшихся нам на пути животных. А потом, когда я вставал и отряхивался, он с нежностью обхватывал своими горячими ладонями мои щеки и прижимался своими губами к моим, напоминая мне вновь, как он дорожил мной.       Я не забывал. Этого нельзя забыть, бельчонок.              Сбившись с пути, мы сели на лавочку.       Качая ногами, я снова поднял голову.              — Луна сегодня красивая, правда?              Луна и правда была красивая. На чернеющей глубине неба рассыпались звезды, словно маленькие крошки большого пирога-луны. Она величаво заглядывалась на Землю, показывая ей свой сероватый бок.              Но я знал, что дело совсем не в ней.       Я улыбнулся, посмотрев на него.              — Я помню, что вот эта цепочка из маленьких точечек — созвездие Гидры… А вот это… Ворон? О, я вижу созвездие Девы!              Обычно люди отвечают на признание совсем другими словами. Но Джисон улыбался, то ли гордясь мной, то ли думая: «Как долго я тебя ждал, зайчонок».              Я замолчал, еще несколько минут разглядывая звезды. Прикусил губу, перевел на него взгляд, теперь заметив, сколько чувств было в этих глазах напротив.              — Давай поедим?              У каждого из нас было свое признание, но мы понимали друг друга, словно с самого начала знали, как расшифровать все.              Я помню, как тем вечером мы бежали до магазина, отсчитывая минуты до его закрытия, как, успев, покупали несколько пачек лапши быстрого приготовления, а потом брели до нашего любовного гнездышка, чтобы там отужинать и лечь спать в крепких объятиях друг друга.»              Мне было так больно читать, как часто автор использовал слова любви в прошедшем времени, словно эта мечта настолько реальна, насколько несбыточна.       Я боялся продолжения так же сильно, как и хотел его, начиная переворачивать листы с замиранием сердца. Мне было больно представлять, что будет дальше.              Неужели все это закончится?       Я не верил. Не хотел верить. И всей своей душой молился на славный конец, но… Что-то иное скреблось на сердце, не давая покоя, как и дневник в моих руках. Не просто так ведь он здесь оставлен, верно? Не просто так написан.              «27 мая.              Сегодня мы решили устроить день кино. Совершенно незапланированно.       И знаете, как это произошло?              Я проснулся один. Представьте, какая паника меня охватила. Я вскочил, пытаясь то ли судорожно нащупать рукой в пустых складках одеяла Джисона, то ли ухватиться за что-нибудь, что подскажет мне, что он не бросил меня.       Но разве мог он бросить и меня, и свою машину, верно? Несколько секунд я утешал себя этой мыслью, пока тер глаза.       Немного успокоившись, я глянул на часы. Девять утра. Только вчера Хан жаловался на ранний подъем, а сегодня удрал, только взошло солнце?       Тихонько зевнув, я открыл багажник, пустив вовнутрь и солнце, и аромат утренней свежести. Вздрогнув от прохлады, натянул на голые ноги плед. А после, сощурившись, несколько секунд сидел, будто кот, позволяя лучам солнца играться у меня на лице. Но ровно до того момента, пока время вдруг не замедлилось: я увидел его.              Мое сердце забилось сильнее, когда я испытал восторг от одного только вида его легкой походки, которую я узнаю из тысячи даже будучи слепым. Мне даже не нужно было видеть, я знал, что он улыбался, спеша ко мне.       Боже, куда он ходил? Неужто решил порадовать меня завтраком в постели? Ой, на матрасе. Да неважно!              Я выскочил из пледа в одном белье, оттянул вниз его футболку, в которой я спал. Плевать, что нас кто-то увидит. Пускай считает безумцами! Мы и правда безумцы.       И босиком бросился к нему. А, добежав, упал в его объятия. Помню, как тепло он меня обнял, приподняв над землей и прокрутив вокруг себя. Помню, как я смеялся, а после покрывал его лицо горячими поцелуями, обнимая Джисона за шею. Я чувствовал себя принцессой, которую рыцарь на коне наконец-то вызволил из замка.              И только спустя минуту я заметил, что он обнимал не только меня: в его руках был букет. Это была россыпь маленьких голубовато-синих цветочков с желтоватой, скромной сердцевиной, что казалась мне звездой посреди голубого полотна лепестков. Незабудки.       Я поднял вопросительный взгляд на Джисона, а он по-прежнему улыбался мне.       Он знал, что хотел спросить я, а я знал ответ заранее.        «Я люблю тебя».              — И я тебя. Тоже, — тихо прошептал я, когда приподнялся на носочках и коснулся его носа своим.              — Пойдешь со мной в кино?       Я рассмеялся. Это звучало так нелепо! Я проводил столько ночей с тобой, а ты спрашиваешь… Такие глупости.       Но, хитро улыбнувшись, я решил поводить его вокруг носа.              — А можно отказаться?              — Нет.              Джисон наклонился, обхватил меня за бедра, только сейчас поняв, что под его футболкой на мне, что доставала чуть ли не до середины бедра, только белье, которое ему сразу же захотелось с меня снять. Он, видимо, хотел подхватить меня на руки, но дернул бровью, начав думать совершенно о другом. Но, впрочем, на руки все-таки взял, а я прижался к его груди и обхватил корпус ногами, пользуясь бесплатной доставкой до машины.              Добравшись до автомобиля, мы забыли про бедные цветы, утопая друг в друге.       Он бросил меня в салон, на матрас, и, забыв обо всяком приличии, забрался с головой под футболку. Коснулся губами живота, заставив меня рассмеяться от щекотки. Я выгнулся, почувствовав, как его пальцы схватились за мое белье, потянув его с меня. Обхватил его голову бедрами, мягко сжав, как только сдавленно замычал от ощущения его теплых губ на своем члене. Я кончил быстро, держа Джисона за шею, а потом потребовал его… Внутри меня.       Так мы наслаждались друг другом недолго, тяжело дыша уже после финиша, как загнанные лошади.              — Цветы…              И правда. В буре страсти мы совсем не заметили, как букет усеял наш матрас лепестками и оторвавшимися цветочками.              — Будем спать в цветах, — промычал я в его губы, прося внимания.              — Как в твоей мечте?              Я улыбнулся, прикрыл глаза и прижался к его груди, как только Джисон лег рядом со мной.              В кино мы все-таки пошли. На какой-то ужастик: я выбирал фильм буквально наугад. Мне не нравились мелодрамы или комедии, ведь был уверен: ничто сейчас не должно было быть лучше моего бельчонка.       Сев на места для поцелуев, я вдруг узнал, что Джисон боится. Боится, боже ты мой! Мой маленький бельчонок боится, позволяя фильму ввести себя в заблуждение и держать в напряжении. Насколько он был нелеп, настолько был и прекрасен. Теперь была моя очередь смотреть на него с восхищением, ластится к плечу и переплетать с ним наши пальцы.       Я рядом, бельчонок. Никто тебя не украдет, никто тебя не заберет у меня.       Я всегда буду рядом».              Эти слова дали мне какую-то надежду. Слабую, едва теплящуюся.       Я слабо улыбнулся, откинувшись в кресле. Просто представил, как они сидели в совершенно пустом зале, как держались за руки, как улыбались, переглядываясь, как целовались или смеялись…              «Мы пробыли в том поселении еще пару дней. Чем мы занимались, спросите вы?              Я купил книгу, читая ее Джисону вслух.       Ему нравилось слушать мой голос, слушать, как я преподношу реплики, меняя тональности, как меняю эмоции на своем лице, каждый раз улыбаясь, когда ловил его взгляд на себе.       А мне нравилось видеть то, как он был заинтересован во мне, был заинтересован мной.              Замирая, я спрашивал каждый раз:              — Слушаешь?              — Смотрю.              Будто у меня на лбу где-то транслировался некий текст.       Я хмурил брови, делая вид, что начинаю обижаться. А он тянулся в этот момент ко мне и с нежностью целовал меня в лоб.              — Я вижу сцену будто вживую, когда ты читаешь, но ты чудеснее всяких слов.              Я таял, склоняя голову и опуская ее ему на плечо. Закрывал глаза и практически мурчал, когда в ответ он запускал в мои волосы пальцы, ласково потирая темя.       А после снова начинал читать, мечтательно надеясь, что эта книга никогда не закончится. Никогда не закончатся эти вечера, когда мы сидели на капоте машины, разглядывая звезды.       Джисон удивителен. Никогда бы не мог подумать, как интересен может быть человек… Во всех смыслах! Он знал, как мне казалось, обо всем. И о звездах, и о планетах, и будто бы обо всей Вселенной! Это было интереснее лекций всяких преподавателей. В тот момент я даже подумал: «Почему Джисон не мог быть учителем всех предметов? Так сидел бы и слушал, слушал, слушал…»              Мы сидели допоздна, а вставали рано, но никогда не чувствовали усталости.       В чем был наш маленький секрет?              Проведя в безделье и безграничной любви эти несколько дней, мы снова отправились в дорогу.              1 июня.              В охотничий домик мы приехали к полднику.       Это утро не отличалось от прочих, только вместо того, чтобы сесть в беседку и выпить купленное в кофейне кофе, мы сели в автомобиль. Снова слушали музыку, наслаждаясь приглушенным шумом двигателя в купе с очередной играющей на плеере мелодией.       Кажется, в дороге мы снова о чем-то болтали, но я не сохранил этих воспоминаний, хотя каждое воспоминание с ним для меня — самое дорогое, что он мог мне тогда подарить. Мое упущение. Я часто корю себя за это, думая о том, как я был беспечен. Мы с ним вдвоем были беспечны, причем во всем: мы не думали о завтрашнем дне, не думали о еде, о воде, не думали о том, что однажды у нас закончится бензин в баке автомобиля, не думали о том, что наш незащищенный секс мог превратиться в кое-что другое. Точнее, в кое-кого.       Мы жили друг другом и ничем больше. Кажется, мы даже не чувствовали голода и жажды, находясь рядом.              Припарковавшись, мы оставили машину.       Пришлось взять сумки и нагрузить их необходимым, которое мы додумались все-таки купить перед приездом сюда.              — Дай мне.              — Не дам. Иди спокойно.              Будто я не был спокоен! Хотя ладно, не был. Я все норовил ему помочь с этими сумками, суя свой нос то туда, то сюда, а потом дул губы, когда Джисон запрещал мне в это лезть.       Он бывал таким строгим. Именно в таких моментах. И это так… Возбуждало. Боже! Когда я не думал про секс рядом с ним? Голова уже кругом шла. От удовольствия, а не от того, что мне могло это надоесть. Ерунды всякой не придумывайте, ладно?              — Ну дай!              — Минхо!              Возможно, я даже специально перегибал палку, вновь и вновь желая испытать вспышку адреналина от его серьезного взгляда. Я не знал, где его грань. Сможет ли он хоть немного повысить на меня голос? Сможет ли хоть раз нагрубить?       Но стоило ему лишь слегка меня отвадить от вредной привычки схватиться за что-нибудь (а в руки просились только сумки, правда-правда), Хан снова улыбался. Легко, нежно и непринужденно, будто ничего и не было.              Мой рыцарь нес сумки до самого домика, пока я шел впереди него и наслаждался солнечным утром. Сегодня и вправду было замечательное утро: солнце просачивалось из-за пышных лап сосен, озаряя лесную подошву островками света. Я даже начал прыгать от островка до островка, как ребенок, счастливо смеясь. Джисон точно хотел повторить за мной то же самое, но его нагруженный вид вместе с сумками заставил меня пожалеть его и прекратить забаву.              — А почему ты уехал?              Его неожиданный вопрос немного охладил мое пылкое любопытство ко всему вокруг: местность ведь была жуть какой знакомой, но, оказавшись тут спустя столько лет, я ощущал себя здесь гостем, а не жителем, как это было раньше.       Сначала я пожал плечами, будто я и сам не знаю ответа на вопрос — глупости, конечно же. Просто я был не готов просто взять и ответить на него, мне будто бы нужно было время, чтобы собраться и высказаться. Но совсем не потому, что я готовил какой-то тяжелый ответ, а потому, что от всей этой любви… Я, кажется, просто разучился думать.              — Почему?              Я посмеялся, не ожидав от себя этого вопроса. Но Джисон послушно ждал продолжения, давая мне шанс реабилитироваться.              — Я еще приезжал сюда с отцом еще несколько сезонов подряд, а потом просто закончил местную школу и уехал. Сдал вступительные экзамены да поступил в университет. Ничего такого, бельчонок.              Тут и правда не было ничего такого. Джисон улыбнулся, а потом я вдруг заметил на его лице: он призадумался, опустив голову.              — Значит ты и правда скучал?              Ох, ты вспомнил мои слова только сейчас? Осознал, да?              — Скучал.              Джисон замолчал. Кажется, больно сейчас стало ему. Больно, что он не понял этого в самом начале, в той кафешке… Но ведь судьба все равно свела нас, разве есть тогда смысл горевать об этом упущении, бельчонок?       Я несколько минут не понимал, что творилось в его голове, пока Джисон сам не поделился с этим:              — Я тоже скучал, зайчонок.              Я знаю, что сердце может остановиться по разным причинам. Инфаркт миокарда, к примеру. Но сейчас, я думал, мое сердце остановится только потому, что я был не в силах вынести столько эмоций. У меня даже заболело за грудиной, будто я испытал невероятный стресс.       Я хотел лопнуть! Не знаю… Взорваться! Взлететь до верхушек сосен! Хотел сделать, что угодно, лишь бы не прыгнуть Хану на шею от счастья.              — А будешь скучать?              На самом деле я хотел просто позаигрывать с ним, но у Джисона на лице снова возникла эта… Необъяснимая для меня тяжесть, словно я сказал нечто запретное и попросил у него пароль от его ноутбука. Или что еще можно попросить такого, что жить моментально становится тяжело?              — Я расстался с ним, — признается мне он, понизив голос.              Я замер, даже прекратив ход. Приоткрыл рот, вытаращив глаза. Что? Расстался? О, я не был готов к такому ответу, хотя подозревал об этом, когда Джисон пришел ко мне тогда в квартиру мокрый и уставший.       Я не должен был радоваться, да? Но я почувствовал себя хорошо. Даже отвернулся, чтобы он не увидел, как я улыбнулся.              — Он никогда не нравился мне. Мы познакомились на первом курсе, зайчонок. Он… Он похож на тебя. У него такие же глаза, как у тебя.              Мне показалось, или он только что сказал, что кроме меня ему никто не нужен?              — Никогда не нравился так, как ты.              Это многое объяснило бы, бельчонок. И твое поведение нашим последним летом, и… И все остальное тоже. Пазлы начали складываться в голове.       Мы вдруг поняли, что наша связь — не случайность неожиданно воспылавшей страсти. Мы любили друг друга еще детьми. Любили так, как не могут любить себя никакие братья: а я ведь считал его братом, видимо, глупо спутав это чувство с чем-то большим. Тогда я просто наверняка боялся этого чего-то большего, прячась под маской брата.       Но теперь нам не нужно было ни за кем прятаться. Здесь, в месте, где все началось, мы могли снова быть теми, кем были изначально.              — Минхо, — Джисон снова улыбался.              Его мягкий голос заставил меня вздрогнуть, отвлекая меня от мыслей. Я понял.              — Ой. Да.              Я же стою посреди тропинки, только заставляя его стоять и терпеть тяжесть наших сумок.              — У тебя был кто-то еще?              Меня бы не расстроило, если бы было. Правда. У меня же были парни! Конечно, они были только из-за моей тяги к постельным утехам, но… Но были ведь, верно?              — Нет, — Джисон не играл со мной, оставляя эту возможность мне, когда отвечал мне честно и прямо.              — А у меня был, — я ответил ему также честно.              Это ведь довольно щепетильный вопрос, да? И мне нужно было убедиться, что Хан не из тех, кто будет обижаться из-за моего прошлого.              — И они были похожи на меня?              Ах, ты! Маленький жук! Вздумал со мной шутить?       Я рассмеялся, покачал головой. Куда уж им до тебя, бельчонок!              — Нет.              Твои глаза, щеки, губы — всего тебя никто не сможет повторить так, что я смогу влюбиться в кого-то другого, кроме тебя одного.              Его явно устроил этот ответ, хоть Джисон и косо усмехнулся, видимо, снова думая о чем-то своем. Я не лез в его голову, улыбнулся в ответ, продолжив дорогу до домика. Но не успели мы замолкнуть, как домик сам показался из-за деревьев и поманил нас волной ностальгии.              Я вдруг вспомнил детство. Я и отец, который уговаривал меня познакомиться с ребенком его нового знакомого… Помню, как я морщил лицо, впервые увидев этого пухленького малыша, впервые увидев Джисона.       А потом задумался. Мы ведь нашли друг друга совсем не там, где люди находят свои половинки: в кафе, ресторанах, кино или парках. Мы нашли друг друга там, где были уже одним целым с кое-чем другим. С пугающей шириной леса, с высотой его старых сосен, со свежим ароматом хвои под ногами, с шуршанием лесных зверей где-то в соседних кустах, с кукованьем кукушки, послушно отсчитывающей отведенные тебе года жизни, или с мерным постукиванием дятла по стволам этих сосен. Мы были одним целым с этим чудом: я, он и лес.              Толкнув легко поддавшуюся дверь, мы оказались внутри, среди ароматов прошлого. Деревянные стены по-прежнему пахли сыростью и мхом, пустой запыленный камин молил что-нибудь кинуть в свой опустошенный распахнутый рот и зажечь там живительное пламя, круглый коврик перед ним, который я когда-то принес сюда из родительского дома, напоминал мне вечера, когда я читал книги, лежа на нем, и слушал тресканье огня в камине. Здесь совсем ничего не изменилось: тот же книжный стеллаж, тот же круглый столик посреди уютной гостиной, та же оленья голова над дверьми, ведущими в разные спальни. Время словно сжалилось над этим местом, оставив все так, как было раньше.              Я обернулся, посмотрев на то, как Джисон поставил сумки на пол, как он прошел вглубь, наполнив свою грудь ароматом воспоминаний. Он коснулся пальцами края старого диванчика, а после спросил:              — Помнишь, как мы прыгали на нем? Твой отец только-только привез его откуда-то, а мы баловались, пока в домике никого, кроме нас, не было.              — Спорим, что сейчас ты провалишься до пола, если сядешь на него? — со смешком отозвался я, а на моем лице расплылась теплая улыбка.              Конечно, я помнил. Я помнил, как мы бегали вокруг этого круглого столика, не поделив игрушку супермена. Тебе так нравились эти игрушки, а я ревновал тебя к ним, боясь, что эти пластиковые человечки тебе куда важнее меня.       Я даже помнил, как мы разбили вазу, стоящую у кресла-качалки с какими-то искусственными цветами. А как на нас потом кричали! Ты плакал, а я обнимал тебя, считая тогда себя твоим защитником.       Помнил, как мы забирались под кровать, завешивая все входы и выходы всеми возможными одеялами, а потом, включив фонарик, пытались прочитать книгу. Точнее, прочитать ее пытался я, сделав ее безобидные строки такими пугающими, ведь ты дрожал: от страха и восторга одновременно.       — Да, я провалюсь. Зато ты сядешь…              — А, знаю я, куда я еще могу сесть, — смеялся я в ответ, опускаясь в кресло-качалку.              Запрокинув голову и качнувшись, я закрыл глаза. Представил, как отец, стоя рядом со мной и очищая ружье, рассказывал мне о диких животных: я знал заранее, чем обычно заканчивались невинные жизни этих пушистиков. Но каждый раз любил слушать это, даже порою не задумываясь о смысле этих слов.              — Зайчонок, нам нужно набрать хвороста. Для камина.              Я вздрогнул, когда его теплая ладонь бережно коснулась моего плеча. Я что, уснул? Провалился в дрему, а Джисон даже не разбудил меня? Я понял это по тому, как в охотничьем домике вдруг стало еще более уютно, чем было до нашего прихода. Хан разложил вещи и, кажется, успел немного прибраться и проветрить душное помещение гостиной. Видимо, именно поэтому, сморенный свежим воздухом, я позволил себе отдохнуть.              — Почему ты меня не разбудил?              Но я не мог не оставить этот факт без своего внимания.              — Ты слишком сладко спал, — отозвался бархатистый голос Хана.              Он наклонился ко мне, прижался губами к переносице, заставив меня размякнуть от его нежности. Он всегда знал, как отвлечь меня, как заставить меня улыбнуться и разомлеть от его внимания. Джисон был в своем роде суперменом. Моим суперменом. Моим железным человеком или… Халком? Неважно. Ведь он всегда знал, как победить грусть и разочарование на моем лице, как сделать меня счастливее там, где я был и так до умопомрачения весел.              — Хворост. Пошли.              С тех пор, как мы пришли сюда, наверное, прошло несколько часов. Время явно медленно, но верно шло к вечеру. Солнце уже близилось к западу, все еще ярко сияя где-то над нашими головами, как только мы вышли из домика. Мы открыли охоту на хворост, но пошли длинным путем, решив прогуляться перед тем, как принести домой веток и палок.       Я снова шел впереди, ведя его по уже изведанной нам двоим дорожке. Здесь давно никто не ходил, так что тропинку было едва видно из-под выбивающейся из земли травы. Но я знал ее, как свои пять пальцев, будто это было только вчера: солнце, зелень, речка и жеребенок, отбежавший от табуна.              Мы шли мимо сосен, больше не разговаривая друг с другом. Каждый думал о своем, но мысли были едины: мы думали о прошлом, думали о том, как раньше все было просто, когда мы были детьми, когда нам не надо было думать о будущем, о последствиях и причинах, когда мы бежали по тропе, даже не смотря под ноги и не оборачиваясь назад, когда мы считали, что впереди нас ждет огромный мир с большим количеством возможностей, и никогда не думали, что возможность… Что она прямо находилась перед нашими носами: в сердцах каждого из нас.       Мне все мерещилось дурное чувство: возможность, которой мы пренебрегли когда-то тогда, уже не могла быть прежней. Возможно, я придумывал себе, боялся, что, ущипнув себя, я открою глаза и снова окажусь в своей комнате, а за окном утро, люди, бегущие на остановку, чтобы успеть на работу, машины, стоящие в пробках, и я, одинокий, с мокрыми глазами от слез и болью где-то за грудиной от тяжести сладких воспоминаний.       Я щипал себя, и не раз. Думал, что если прекратить это прямо сейчас, то будет не так больно. Но сладкий сон не прекращался. Или я не спал.              Мы шли недолго: под размышлениями время казалось мелочью. Перед нами открылась та же картина, как тогда, когда я впервые показал ему свое секретное место: худенький ручеек теперь был небольшой речкой, расширившись и бурля на выступающих камнях, трава, окружающая речушку, была такой же счастливо зеленой, солнце, заливающее небольшой участок перелеска, играло в кошки-мышки с тенью, а деревья, обступив все вокруг в священном кругу, перешептывались и качались под редким дуновением теплого ветра.       Он обнял меня за талию, стоя за моей спиной. Мягко поцеловал в шею, заставив меня отклонить голову и прикрыть глаза.       Теперь мы были дома, там, где когда-то по-настоящему полюбили друг друга. Там, где наши улыбки были ослепительнее солнца, где глаза сияли ярче звезд, а смех звоном раздавался по лесу, будто колокольчики, разносящие радостную весть вокруг.              Я поддался его теплым рукам, упав спиной на его грудь, опустил затылок на плечо и повернулся, чтобы поймать поцелуй. Нежный, подаренный мне с любовью. Я почувствовал себя вдруг невестой, стоящей на алтаре, и был уже готов сказать «да», только…              — Сыграем свадьбу?              Как в детстве. Хотя в детстве мы никогда не играли в свадьбу. Но я хотел это исправить. Может быть, в тот момент я будто начал куда-то торопиться? Спешить, почувствовав, что не успеваю прыгнуть в последний вагон?              Джисон улыбнулся, мягко повернув меня к себе. Встал на колено, пытаясь изобразить руками маленькую коробочку, в которой еще нет никакого кольца.              — Нет, я хочу с кольцом, — вредничал я.              Я хотел не понарошку, а взаправду, только без печатей в паспорте и смены фамилий. Это когда-нибудь потом, когда мы снова вернемся в город, когда мы забудем про сказку, но останемся вдвоем. Останемся ведь?              — Сплети себе венок.              Я понял: мы хотели этого вдвоем.              Мы разошлись по разным углам. Я нашел в траве белые цветочки, представляя на их месте маленькие розочки, пока плел себе свадебный венок. А, сплетя, положил на голову. Кажется, у Хана тоже все было готово.       Разыгравшаяся фантазия включила вальс Мендельсона: дятел на ветке стал дирижером, отстукивая ритм, речка была ведущей скрипкой, а ветер превратился в аккомпанемент. Но всего этого хватало, чтобы почувствовать себя на настоящей свадебной церемонии.              — Дорогие жених и невеста, — пробормотал Джисон, улыбнувшись во все свои зубы. — Приветствуем нас… На нашей церемонии заключения брака.              Я тихонько посмеялся, улыбаясь ему в ответ.              — Готов ли ты, Ли Минхо, терпеть мою болтовню, вечное желание быть рядом с тобой и совершенное непонимание, кем я буду в будущем?              — Готов, — прошептал я, ни на секунду не задумываясь над сказанным. — Готов ли ты, Хан Джисон, терпеть мое постоянно недовольное лицо, моих котов и сильную жажду близости?              Джисон рассмеялся, но я шлепнул его по плечу. Эй, не смешно!              — Готов.              — В знак любви и преданности друг другу прошу нас обменяться обручальными кольцами.              Он достал из кармана два колечка, которые он сплел сам, из травинок. Я заметил: на одном красовался небольшой белый цветочек. Такой же, какие были у меня в моем свадебном венке.       Обменявшись кольцами, он прошептал прямо перед моими губами:              — Я объявляю нас мужем и женой.              Успев обхватить руками его шею, я ощутил, как крепко он обнял меня за талию, прижав к себе. Поцеловал, вскружив мне голову.       Я думал, что он решил свести меня с ума, окунув с головой в страсть, но вместо этого сделал шаг, поведя меня за собой. Сделав три темпа, я понял — мы закружились в вальсе. Вместе с ветром и кивающим нам цветочкам на уже протоптанной нами полянке. Лес был свидетелем нашего брака, теперь качаясь будто в такт нашему вальсу. Все закружилось.       Ничего больше не существовало, кроме меня, его и леса.              Но, кажется, я позволил себе забыться слишком рано: Джисон запнулся о коренья и повалился на землю, утянув меня за собой. Мы засмеялись, когда убедились, что все живы. А когда угомонились и уловили темп сбитого дыхания друг друга, то вновь увлеклись друг другом. Только это было совсем не так, как бывало в машине: там мы сдирали друг с друга одежды, словно боялись потерять запал.       Джисон трогал меня медленно, растягивая удовольствие, когда касался моей кожи под футболкой, когда сжимал пальцами талию, когда расстегивал ремень и забирался ими под резинку белья, чтобы почувствовать, как я хочу его. А я плавно двигал бедрами в ответ на его касания, кусал губы, томно дышал, прекрасно чувствуя стояк под собственными ягодицами. Он сводил меня с ума.              Пока рыжеющие лучи солнца ласкали наши тела, я медленно двигался на его члене, зная, что нас никто не услышит. Этот секс был настолько долгим, насколько мучительным. Я скулил, шепотом умоляя Джисона ускориться. Но тот стонал мне в ответ, не собираясь срывать удовольствие уже обыденным оргазмом. Он мучил нас двоих, доводя до грани и срывая с нее, пока не повторял все по новой. Мы занимались сексом, пока не отнялись ноги. Я дрожал, трясясь в судороге от оргазма и не давая себе слезть с члена: теперь я хотел почувствовать все. Не только его объем, силу и пульсацию внутри меня, но еще и жар, что был мне подарком после столь долгого акта любви. Мне было все равно, что я, возможно, стану мамочкой. Я хотел прочувствовать с ним все, от начала и до конца.       Вымученные, но довольные, мы оба повалились на траву, тяжело дыша.              — Наша первая брачная ночь?              Я рассмеялся, лежа голой спиной на траве. Сейчас она казалась периной: лес не отталкивал нас. Он будто обнимал, согревая каждой травинкой, оберегал от ветра, что заставлял качаться верхушки деревьев. Мы были его детьми, а он — нашим заботливым и любящим родителем, благословившим наш союз.              Да, бельчонок. Это наша первая брачная ночь.              Мы не заметили времени, как на нашу полянку спустилась ночь, как сумрак медленно окутывал все вокруг. Наверное, наши глаза уже давно привыкли к наступившей темноте, а оттого совсем не приметили мрака вокруг. Лес погрузился в тишину, слушая нас двоих. Он слушал наше хихиканье, когда мы переглядывались, слушал дыхание, слушал, как мы поднимались и одевались, удивляясь вслух, как так быстро пролетел вечер. Мы бы так и остались лежать там, наслаждаясь друг другом, только мне стало зябко, а Джисон, вспомнив про нашу затею развести в камине огонь, решил, что нам давно уже пора возвращаться.       Одевшись, мы вдруг почувствовали себя потерянными детьми, что оказались одни посреди черного спящего леса. Прислушавшись, мы услышали скромный треск сверчков, а где-то далеко — глас совы.              — Боишься?              Я подумал тогда, что бояться должен был Джисон, а не я. А я боялся. И не понимал, почему. Что-то скребло по ребрам, заставляя сердце заходиться от волнения. Но от чего? Что меня так тревожило?       Я никогда не боялся темноты, а сейчас она, сгустившаяся, облепившая меня со всех сторон, не давала мне покоя. Я поймал себя на мысль, что боюсь сделать шаг. Но… Вздрогнул: Джисон взял меня за ладонь, мягко сжав пальцами.              — Не бойся. Я рядом.              Откуда в нем столько смелости?              Мы выдвинулись вперед, ища дорожку теперь буквально на ощупь.»              Кажется, я начинал понимать еще яснее, что будет дальше. Мое сердце сжалось: читать дальше становилось просто невыносимо. Скрежет веток об стекло вдруг показался мне страшным: что в меня вселилось? Дух автора дневника?       Где-то тихо раздался гром. Я вздрогнул. Лес отозвался воем. Я замер, слушая обезумевший визг начинавшейся бури за окном, а после, привстав с кресла, оказался в залитой холодной голубизной лишь на несколько секунд гостиной. Молния. Меня ошарашило: неужели лес знает, что я читаю дневник, неужели лес чувствует? Он переживал это вместе со мной, но, видимо, прекрасно знал конец, ведь был его участником, не так ли?              Я подошел к окну, желая посмотреть на раскачивающиеся сосны. Что я там хотел увидеть? Двух парней, спешащих в охотничий домик и еще не подозревающий о какой-то неизвестной напасти? Где же они? Они спешат? Они знают?       Но в ответ мне отозвался лишь ропот неба, голосом грома раскатываясь по всему бору. Я сделал шаг назад, отвернулся, почувствовав себя жутко. Лес заглядывал мне в глаза, будто задавал вопрос: «Где мои дети?» А я не мог ответить. Я не знал.              Вернувшись к камину и креслу-качалке, я зябко поежился. Сел обратно, закинул ногу на ногу. Несколько минут я молчаливо смотрел на языки пламени, не решаясь взять дневник в руки. Я уже знал, чем все закончится, а потому не мог продолжить читать. Но то ли любопытство во мне, то ли терзающее чувство повисшей неизвестности в гостиной заставляли меня вновь коснуться плотного переплета, перевернуть страницы, открыть последние и опустить глаза, зарывшись ими между строк.              «В какой-то момент я стал идти впереди. Это я ведь был тут когда-то завсегдатаем. Поэтому под роль Сусанина я подходил безупречно, ведя нас двоих в сторону домика.               Но… Вдруг все затихло. Даже лес будто бы перестал дышать. Он замер, смотря за нами двоими. Я услышал хруст ветки под ногой, а после оглушительный вой позади. Он был как сирена, говорящая вмиг всей округе о чем-то плохом. Я не успел обернуться, как меня окутал холодный ветер. Он тоже что-то почувствовал?       А когда обернулся, я застыл.       Я видел, как Джисон, припав к земле, начал стонать. Я не понимал, что произошло, но кинулся к нему. Еще не разобравшись в случившемся, я ощутил, как меня рвет. На части. Будто кто-то разламывает мою грудную клетку голыми руками, вынимает оттуда еще бьющееся сердце и сдавливает его.       В кромешной тьме я увидел блеск сомкнутых зубов капкана.       И все понял, что случилось.              — Нет… Нет-нет-нет, — я отказывался в это верить. — Джисон!              А Джисон скорчился в гримасе боли, хватаясь за ногу. Я видел, как мокнет его штанина, как покрывается темнеющими пятнами. Кровь?       В горле встал ком, перед глазами замелькали мушки от вставших слез. Приоткрыв рот, я снова повторил это «нет», словно умоляя лес спасти его, словно умоляя небеса дать нам несколько секунд. Всего лишь несколько мгновений, чтобы вернуться в прошлое, чтобы знать заранее об этой ловушке, чтобы обойти.       Но больше нас никто не слышал.              — Бельчонок… Бельчонок.              Я повторял это несколько раз, пока из моих глаз не брызнули слезы. Я зарыдал, завыв следом. Нет, нет… Ну почему? Почему так? Почему именно сегодня? Почему именно сейчас кто-то сверху решил, что нам нельзя быть вместе?       Яд, что мы пускали по венам друг друга, начал давать свои плоды. Я обессилел, когда мягко обнял его лицо ладонями, прикоснувшись к его похолодевшим губам.              — Держись, бельчонок… Держись… Прошу. Я рядом. Я здесь.              — И я… Буду здесь. Рядом, — болезненно тусклый голос заставил меня затрястись.              — Нет. Нет… Бельчонок, будь со мной. Пожалуйста.              Он быстро угасал на моих глазах. Я порыскал ладонями по карманам — нашел телефон. Связи нет. Нет связи!       Это как специально, да? Будто все это… Был заготовленный сценарий для нас двоих. Мы приехали сюда, чтобы все исправить, но сделали только хуже.       Я крепко схватился за его плечи, обнял, уткнувшись в ворот рубашки. Я начинал задыхаться от душащих меня слез.              — Не плачь, зайчонок…              Я всхлипнул громче. Не обещай мне, Ханни. Не обещай. Не говори.              — Люблю тебя…              Не надо, бельчонок. Я ведь знаю, что любишь. И я люблю тебя. Ужасно сильно люблю. Так почему ты решил покинуть меня? Почему ты решил, что все можно так закончить? Я не хочу.       Не хочу.       Сонни, прошу тебя. Улыбнись, встань, скажи мне, что все это мне лишь померещилось, что это — лишь мой страшный сон.       Я хотел трогать траву в надежде, что под нами нет ничего, нет никакого капкана, но под нами было до холода смертельное железо и что-то вязкое, жидкое, горячее. Кровь. Его кровь.       Я понял: я не спасу его. Не успею добежать до домика, не успею хотя бы до кого-нибудь дозвониться, не успею вернуться, не успею… А я что-нибудь успевал в этой жизни?       Не успев поверить твоей любви, я терял тебя.       Да, пожалуй. Все, что я успел, так это остаться одному. Как всегда.       Иронично, не правда ли?              Я кинулся рвать на себе одежду в попытках перевязать его ногу. Но ни с чем не справлялся: мое тело отказывалось двигаться, а руки — работать. Глаза рыдали, а конечности тряслись.              — Все в порядке, зайчонок, — даже сейчас он успокаивал меня и просил не бояться. — Я рядом. Рядом…              — Не говори… Ничего не говори… Прошу. Просто дыши, ладно? Дыши… Потерпи, Сонни. Потерпи, бельчонок. Я позову на помощь, я приведу кого-нибудь. Мы вытащим тебя, мы отвезем тебя в город, ты вылечишься и… Помнишь мою мечту? Я рожу тебе малыша. И не одного. Мы отучимся, заработаем деньги и уедем куда-нибудь за город. Построим домик. И будем жить. Слышишь? Будем… Жить…              А он знал, что нет. Не будем.       Но все равно улыбался, хоть и губы его дрожали. По щекам потекли слезы.       Нет, бельчонок. Ты ведь такой сильный. Такой храбрый.       Такой любимый.              — Люблю… Мой зайчонок…              Не покидай меня.       Прошу.              Его тело обмякло в моих руках, а голова обездушено упала на плечо. Я взревел.              — НЕТ! ДЖИСОН!              Я хотел забраться под его одежду, под кожу, умоляя его очнуться, умоляя снова посмотреть на меня с тем теплом, с каким он каждый раз смотрел на меня, но теперь лишь два чернеющих глаза смотрели сквозь меня.       Он больше не видел меня. А я видел только его замершее во времени лицо, потухшие глаза, заледеневшие губы. Я так его любил… Любил.       Я и сейчас его люблю.              — Помнишь, как ты рассказывал мне про звезды, бельчонок? Я выучу их все. Повешу в своей комнате карту звезд… Нет, на потолок. Да… Чтобы каждый раз, перед сном, смотреть на них.              Мой голос дрожал. Я пытался с ним говорить, но мне отвечал лишь ветер, лишь шум гремящих веток и скрип шатающихся сосен.              — Не волнуйся, Сонни… Я рядом. Рядом.              Моя истерика длилась долгое время. Я не помню, сколько я сидел. Весь в крови, грязный, опухший и красный от слез. Помню только, как замерз, но продолжал обнимать тебя.              Ты — мой единственный смысл жизни. Был.       Ты — мой единственный луч солнца. Был.       Ты — моя единственная возможность. Была.              Все потухло.       Оглядевшись, я не понимал, почему с тобой все было так зелено? Почему было так солнечно? Почему было так свободно?       Тяжело сипя, я снова прятал лицо в твоем плече, вжимаясь в твою обездвиженную грудь. А я не верил. Я все ждал, ждал, когда вздрогнет сердце под немой грудью. Но ты молчал вместе с ней, больше не напоминая, как любил. Как дорожил. Как оберегал. Как дарил мне цветы, которые я никогда не любил, но так обожал даренные тобой. Как улыбался, как целовал. Как любил.              Но я не забуду. Никогда не забуду.       Ни той боли, что я ощутил тогда, на зябкой земле в лужи твоей крови. Ни той мечты, в которой мы были с тобой те беззаботные дни.              Я не смог справиться с твоей потерей, милый. И не смогу.       Помню, как я рыдал, когда мы хоронили тебя. Твой бывший парень, твоя мама, я и… И наш ребенок, бельчонок. Ты знал, да? Ты догадывался.       Ты сделал мне подарок перед тем, как уйти. Ты знал, что уйдешь.                     Знаешь, Сонни.       Много времени прошло.       А я пишу этот дневник. Для себя, для тебя, для нас двоих. Я навсегда сохраню эту историю нескольких дней, уместившихся во всю жизнь, в своем сердце — люблю.              Сонни, помнишь мою мечту? Она сбылась. Только в ней нет тебя.       А помнишь цветы, которые ты мне подарил? Я частенько покупаю их для себя, ставя на кухонный стол. Ты ведь об этом просил меня, да? Чтобы я не забывал. Ни тебя, ни каждого мгновения, подаренного нам. Все это магия… Магия, которую ты больше никогда не подаришь мне, мой любимый волшебник.              И еще кое-что… Напоследок. Иначе я снова расплачусь — прости, не запрещай мне этого. Прошу.       У него, у нашего малыша, твои глаза. И щечки тоже твои. Хотел бы я, чтобы ты хотя бы раз смог его увидеть. Нас увидеть.       Не переживай — мы счастливы. Но что бы было с нами, будь ты рядом?       Только представь…              Мне страшно думать. Извини, милый.              Лети, мой ангел.       С любовью, твой Ли Минхо».              Последняя страница была пустой, смятой. И я знал, почему: автор плакал. Рыдал навзрыд, оплакивая свою единственную любовь. Оплакивал того, с потерей которого весь мир уже не был миром.       Я плакал тоже, закрыв дневник.              В тот вечер что-то внутри меня стало… Пустым. Таким пустым, что я не находил себе места, вспоминая вновь и вновь строки вечной любви, соревнующейся с жестокой бесконечностью.       Я верил: Минхо все еще любит тебя, Хан Джисон. Он любит тебя так же сильно, как любил с самого начала.              Думая об этом, я снова посмотрел в окно: гроза прошла мимо, утихомирился ветер.       Твой дух все еще здесь, верно? Ты видишь, ты слышишь, ты знаешь. Ты не один.              «Крепких снов тебе, мой любимый волшебник».