Гипотеза о скотствах и различиях

Аскеладд досматривает работы студентов с дрочем на психосексуальную теорию, понятую наконец в переложении на реальность, а не любви к сранью и сосанию продолговатого, и аж сердце радуется. Бьорн не разделяет восторга и кривится в ответ на пересказ. – То есть, пока я тянул дармоедам нормативы, ты читал про контроль какашек и плакал. – Читал и плакал. Сквозь слезы, ага, – тянется к термосу и аж жалостью лицо наполняется. Он кидает на физрука взгляд, мол, тебе чай оставить или в столовку спустишься? На что Бьорн настроение улавливает и отмахивается, типа, дорогой, я-то до столовой добегу, а тебе до большой перемены еще дожить. Аскеладд театрально кривится в согласии, поднимает руки вверх – сдается. Отпирает кабинет, чтобы Бьорн вышел, и через три секунды звучит звонок. Студенты начинают валить из аудиторий, и кто-то бежит к его родной, отпертой, чтобы бросить сумку подальше от придирчивого, пусть чуточку и прикольного, старого хрена. Минут через пять аудитория – полуполная. Через двадцать в ней уже вовсю звучат доклады. Да здравствует Поправление значительных оговорок, которые при неправильном прочтении извращают суть теории. А еще через двадцать – да здравствует любимый, сука, студент. Торфинн запыхается как после марафона. Как обычно транспорт – свои ноги, от толстовки потом воняет за версту, и задыхается так, будто первый раз встал из-за компа. В ответ на говорящий взгляд «наверное такой самоуверенный студент не может не знать психологию лучше меня», он трясет флешкой – мол, не подловишь, дядя. Самодовольно. И в ответ на молчаливый кивок, не прерывая чужого доклада, садится как обычно напротив его стола. Тема доклада – пятая. И успевает за два слайда до «спасибо за внимание!» четвертого как обычно аккурат. Тему рассказывает вполне сносно. И напоследок аж утверждает – мол, ну раз вопросов нет (пока никто не успел задать их), то по моему Личному мнению гуманистическая психология – воплощенный в реальность нравственный закон – как ты к миру, так и он к тебе. То есть сначала – к миру клиента, а потом клиент – остальному. Аскеладд выдыхает: «хорош-ш-ш-ш-шо-о-о-о-о… – с непонятным чувством, но бодро, и добавляет, – это конечно не ЗАКОН, а ИДЕАЛ, но я твой идеализм оценил». И лыбится как пациент больнички. Чем Торфинна слегка смущает и он вежливо кривится, раздосадованно подпердывая чем-то вроде «ну, это... Да... В общем-то Вы правы...», на что Аскеладд умиленно смотрит, умолкая на полторы минуты и не давая своим заебанно-просветленным взглядом Торфинну открыть рот и добавить хоть что-то сверху, после чего наконец садит его, накидывая, мол, молодцы, бойцы, так уж и быть – прикрепить оставшиеся доклады на ЕДУКУ по цене одного за ДЕСЯТЬ баллов к БРС и сочинение на дом на три страницы каждое по ПЯТЬ дополнительных баллов: вопросы по пройденному материалу. ИЛИ подпись на участие в дне песни ПРЯМО СЕЙЧАС. И группа, проходя через планшет с графами фамилий на кафедральном столе, рассасывается в воздухе на глазах. Даже Торфинн, которого материал презентации заебал наверное не меньше, чем остальных, которые его даже не поняли, хотя ему в отличие от них более-менее пришлось. *** Торфинн смотрит на Аскеладда в проеме – и он такой расслабленный, что чуть ли там не пердит. Аскеладд – в растянутых шортах, не сказать, что совсем бичевских, но почти к тому стремящихся с намеком на некоторую преподавательскую задерганность, мятый и лохматый. И пока Аскеладд копается в мыслях, пытаясь раскопать сладкую, ниочемную от недосыпа тревогу из блаженного ДЗЕНА, витавший в воздухе образ франта в быте эксцентричного мещанина из «НЕ ВРИ МНЕ» рассыпается в ни о чем не говорящем базово-отельном хоумстейджинговом интерьере с объявлений застройщиков. – Малыш пришел подтянуть ВВЕДЕНИЕ В ПРОФЕССИЮ? – скалится-лыбится по-издевательски, будто это Торфинн должен смущаться своей желтой яндексовской формы. Протягивает ему кружку, расписываясь на почтальонском формуляре. Торфинн – смотрит прямо на нее, делает глоток, и вкус – трависто-едкий и терпкий – остаётся на внутренних сторонах щек и в горле. Он падает в желудок комком вместе с образом вылизанной, обезличенной Аскеладдовой квартиры, и его ужасных застиранных шорт и голых коленей. Было бы еще лучше, если бы он заказал искусственную вагину, но это всего лишь ГАБА УЛУН за три тыщи рублей в прессованном тяжелом кирпиче. Он представляет, как в своих двадцати квадратах тот будет устраивать чайную церемонию в шесть утра перед парами и от досадновато-ржачного наваждения даже не хочется хамить тому в ответ. – Конечно. Только не думал, что мне может не хватить здесь места, – а Аскеладд слегка прыскает вслух и ничего не поясняет. – Кстати, то, что ты сейчас допил, стоило пять штук за пятьдесят грамм, – Торфинн дерзковато улыбается и нюхает чашку. – Я не думал, что кто-то может купить Принцессу Нури за такие деньги, – на что Аскеладд бьет того по козырьку, сбивая кепку на глаза, мол, иди уже отсюда, и со смешком закрывает дверь. *** Аскеладд разматывает едкий, холодный похуизм в липко-издевательское приветствие. – Торфинн как обычно дал нам получасовую фору ввести в курс дела самых несмышленых, – и пока напряженный Торфинн получает свернутым мягкопереплетным мануалом с легким, процеживаемым почти в ухо, раздражением по башке, Аскеладд думает, что как увидел эту вальяжную сволочь, так захотелось снова всех распустить. Следующий праздник только через два месяца, поэтому приходится довольствоваться нудным чтением кейсов с презентации с лирическими отступлениями, вроде «вот… бессознательное помогает ОПОЗДАТЬ там, где ИД хочет ПРОГУЛЯТЬ… Торфинн, ДА-А?» и прочей хуйней. Торфинн – птичка в клетке, глядящая сквозь прутья окна на Вольную жизнь и Свежий воздух. Уже к середине пары от заеба его начинает трясти. Слушать, как у Аскеладда традиционно постднепесенно или вроде того едет крыша, просто невозможно. Невротически тонкое понимание мира (несмотря на природную толерантность к духоте) помогает Кнуду понять, в какой момент Торфинна пора нахер вывести с пары, прикинувшись, что ему очень и ОЧЕНЬ хочется в столовую – да, ТОЖЕ, и он вскакивает со стула, хватаясь руками за рот, будто вот-вот блеванет прямо на Аскеладда через ступеньку и стол, выбегая из аудитории. Торфинн – хватает рюкзаки и с нарочито обеспокоенным видом вылетает за ним в коридор. *** Ностальгия по едва прошедшему дню песни, когда студентов можно понапрягать, заводит в актовый зал. Хочется лечь на сцену в позу звезды и умереть. И умер бы, если бы не надо было найти и унести свой пояс-из-шерсти-реквизит для кавказской шапки ДОМОЙ, закрыть зал, сдать ключ и зайти на озон. Но вместо этого – он видит обрывок Торфинна, выглядывающий из-за кулисы. И мог бы моментально развернуться и закрыть двери на ключ на оставшиеся выходные, но вместо этого он в два тихих точных прыжка пересекает зал, совсем по-неприличному пролетая над креслами, поднимается тихо по лесенке, намереваясь грубо схватить его через штору или что-то в этом духе – может, шлепнуть по макушке или дернуть за волосы, насколько хватит запала сдержать фантазию, но Торфинн сам на расстоянии двух вытянутых рук через штору, оглушаемый в дни траура особенно переперченным БОА ИМПЕРЕАЛЕМ Аскеладдом, кидает в него сумку. И тяжелые учебники, которые, наверное, оставил ему Кнуд, почти сбивают Аскеладда с ног. Он, запыхаясь, выкашливает смешок и с силой кидает сумку обратно в штору, на что слышится «Ай! Блять…» – приглушенное – потирание плеча и «Бе-бе-бе», когда Аскеладд отдергивает кулису. И сам бы подумал его как дурачка тут запереть, если б случай представился. Торфинн кидает в него шерстяное нечто, которое Аскеладд ловко ловит у лица, и показывает ему язык. – Учебник почитать в твоем ненаглядном логове дай. Передавать дальше завтра, – и мог бы конечно отвесить подзатыльник и направить в коридор на лавочку, но… – На вахту до девяти сдай, – и кидает связку. Складывает пояс в трубочку, затыкает его в подмышку и уходит. Сдерживая порывы выдать что-нибудь еще. *** Это были тяжёлые два дня шотсов. Возвращение в реальный мир потребует реабилитации – после выходных Аскеладд как обычно думает – и на автомате приправляет несносную действительность геньйомским ПЭИНТЕРОМ, кричащем о кризисе рабочее-отпускного режима капслоком. На дворе – холодное осеннее утро, и чтобы не лечь с этой ужасной можжевельниковой вонизмой обратно в кровать, прямо в уличном пальто, приходится мобилизовать все внутренние ресурсы. Навык осознанности – очищение шелухи искажений с луковицы реальности. И немного слезящихся глаз, порченного дыхания при ее препарировании на перевариваемые части. *** Когда Торфинн приходит раз на пятый, Аскеладд уже не издевается, и перед выходом сталкивается с Торфинном глазами. С заебом и грустный, он смотрит на него серьезно и чуть-извиняясь, останавливает его на выходе за плечо. Торфинн – уже спокойный. И снова попивший из его кружки чая, остающийся у него минут на двадцать который раз, он оборачивается, и сразу становится не по себе. Он смущенновато куксится, будто в этом взгляде есть что-то пошлое, а Аскеладд молчит. Он опускает руку по плечу до сгиба локтя – и аж не дышит, если не принимает – тем самым –близко к сердцу фантазию о фантазии Торфинна о его состоянии. Он смотрит на его напряженное в ожидании, приподнято-тревожном, лицо, и хочется жестко и крепко положить на него вторую руку, пропустить сквозь пальцы волосы и затянуть в квартиру. Продолжить фантазировать дальше, но он ловит себя на мыслях о своих мыслях о его мыслях и чувствует себя дураком. Становится смешно. И он молчит бесонечную двухсекундную паузу, и голосом, почти хрипящим, воспитательски поворачивая Торфинна к себе, прорезает в воздух: «если ты надеешься, что можешь со мной сблизиться, если будешь таскать мое барахло с почты, ты ошибаешься», – и слова связывают Аскеладду кишки наверное даже хлеще, чем ему. А Торфинн – с каким-то ехидно-насмешливым видом стряхивает его руку с плеча, разворачивается к лесенке и уходит. *** Аскеладд усиленно гоняет мысли по кругу, обреченно ерничая о том, какой же он неисправимый идиот. И ретроспектива разворачивается настолько раздутая и грандиозная – от того, как он проебывал пары, чтобы НИЧЕГО, на которое было ПОХУЙ, а потом все равно зубрил предметы ночами, гордился и щеголял перед матерью красным дипломом, на который, конечно же, ему тоже было ПОХУЙ, до одиннадцатилетнего потного прессинга подростка тыщу лет назад – что его тянет блевать. Он смотрит в зеркало на свой тусклый вид, вспоминая свою тупую жизнь, свои тупые повадки, тупых окружающих, которым он не дает себя понять, вспоминая чертов вуз, в который он ходит отстреляться и пострадать, и вспоминая не первую любовь, а первый секс (в который вспоминал первую любовь), он наконец бросается вперед, догоняя Торфинна у заворота к остановке, и прижимает его к себе, сперва напрягающегося, потом прислоняющегося головой к его пальто и закрывающего глаза. Бегло шепча о тяжелом детстве (в гнилом сарае с безумной матерью и с той же безумной матерью, но после распада союза в гнилой коммуналке), обо всех усилиях, которые он приложил к тому и этому миру из уязвления, прошивающего каждую его несправедливую жизнь, обо всех лицах, которые он научился примерять, когда это нужно, обо всей крови, которую он пролил и выпил. В ответ на молчание Торфинна, на его мягкое прикосновение к тыльной стороне его, обвивающей его, ладони, рассказывая о том, как ему все-таки жаль за все, что он сделал и не сделал, за всю свою беспощадность и несдержанность, которая прорывается через сдержанность, которой даже не получается гордиться, про то, что сейчас ему все-таки легче, и привычно иронически сожалея о том, что теперь в универе про них, стоящих на улице как Дольче и Габбана, будут говорить «пидорский Метр с его жопной Кепкой» или типа того, в итоге распаляясь и заканчивая свое повествование взвинченным «тыща лет прошла, а так и живем, бля».