Foxglove

Прохлада деревянной энгавы просачивалась сквозь тонкую ткань одежды, резко контрастируя с теплом, что шло из дома. Оттуда тянуло запахом ужина, обещанием уюта, но здесь, снаружи, мир был абсолютно спокойным. Закатное солнце окрашивало небо в последние за сегодня холодные тона, и длинная тень от старой сакуры, чьи голые черные ветви уже готовились к весне, тревожно плясала на земле. Шестилетний ​Саске доверчиво устроился на коленях Итачи, впитывая тепло его тела. Он и правда устал. Недавняя болезнь выпила все силы, и только сегодня, когда подтаял легкий снег, Итачи смог уговорить маму выпустить его хотя бы на задний двор. Условие было одно: быть в постоянном контакте с братом, словно тот был живой грелкой. На такую сделку Саске пошел с радостью. ​Итачи молчал, его взгляд скользил по остаткам снега, из-под которых упрямо пробивалась зеленая трава. Его рука мерно и успокаивающе поглаживала мягкие волосы младшего брата. Тишину нарушил сам Саске. Его обычная детская неугомонность сменилась тихой созерцательностью. Он приподнял голову, и его взгляд зацепился за клумбу, где сквозь влажную землю и остатки снега тянулись к небу белые головки подснежников. ​Ветер тихо шелестел в ветвях, цикады игриво стрекотали где-то на фоне. ​— Нии-сан… Они растут даже сквозь снег? — голос прозвучал тихо, почти благоговейно. Итачи улыбнулся уголком губ. — Да. Они сильные. Растут вопреки всему, тянутся к свету. ​Саске что-то неразборчиво хмыкнул, а затем его взгляд стал пристальным, изучающим. Он так напряженно вглядывался в цветы, что Итачи не удержался и взъерошил ему волосы. Саске привычно стряхнул его руку, но тут же сам подставил голову, позволяя продолжить. ​А через мгновение он заговорил снова. Его голос утратил детские нотки, стал тихим и неожиданно серьезным, даже грустным. ​— Говорят, старые цветы нужно срезать, чтобы выросли новые. Ты бы пожертвовал этими цветами, чтобы потом выросли другие? Даже если они тоже завянут? ​Рука Итачи замерла в волосах брата, так и не закончив движение. Он едва заметно сглотнул, и когда он ответил, все тепло исчезло из его голоса. ​— Да. Пожертвовал бы. Ради тех, что будут потом. ​Саске беспокойно поерзал на его коленях. На лице отразилось полное недоумение. — Я не понимаю… ​Он упрямо поднял голову, вглядываясь в лицо брата, словно пытаясь выиграть какой-то невидимый спор. ​— А если… если этот цветок тебе очень-очень дорог? ​Их взгляды встретились. Саске инстинктивно прижался теснее, ощущая, как между ними пролегла невидимая трещина, холодная отстраненность в ответ на его вопрос. ​Итачи промолчал. ​В наступившей тишине ветер завыл в голых ветвях сакуры, и этот звук показался оглушительным. Цикады. Цикады прекратили песнь.

Но мгновение ушло далеко, слишком быстро.

Блеск Шарингана, который не похож на обычный. Танто, в котором отражается сам Саске.

Он стоит на четвереньках и медленно начинает двигаться, где-то там, за тонко-тонкой стенкой, капает кровь, а пол окрашен в ярко бордовый цвет роз. Именно от него, только от его крови так сильно пахнет медью.

Он пытается двигаться, но ноги его не слушаются, а организм восстает против неэффективного хозяина. В глаза что-то горит, освечивая кровь, ужасную, липкую, отвратительную, такую притягательную, в еще больший цвет красных оттенков.

Кажется. Лишь кажется, но Саске что-то говорят, почти над ухом. Но нет, Итачи действительно стоит достаточно далеко, но он словно шепчет. Слова, столь бессвязные, иррациональные, которые не вяжутся в цельный смысл, разбиваются окончательно, когда Саске видит улыбку.

Столь холодна, настолько невозможная, что Саске вновь застывает.

Нетнетнетнетнетнетнетнетнетнетнетнетнетнетнетнетнетнетнетнетнетнетнет

«Ты станешь очередной ступенькой к пути моего величия»

Саске ничего больше не слышит, как на тренировках, когда немного закладывает уши от напряжения. Но он уходит. Действительно уходит. Оставляет его одного, истекать его собственной кровью.

Щелчок двери. И Саске вдруг осознает себя. Он трогает кончиками пальцев собственную кожу, словно проверяя, что он еще здесь, и невидяще смотрит в пустоту, заполненную телами и кровью. И запах озона от техник смешивается в нечто тошнотворное. Лихорадочным ощупыванием пола, Саске встает, пошатываясь и направляясь на выход. За братом.

Ему нужно. Необходимо быть с ним.

Неправильно. Но вопреки, его короткие ноги плетут на выход, туда, где огромный диск луны освечивает ещё больше, больше крови. Неправильно. Саске не обращается к ним. Где-то там, он понимает, что их глаза закрыты не просто так. Но и сам он не замечает даже того, что под ногами. Он спотыкается о чьи-то ноги и падает, разбивая губу в мясо. Крови еще больше, та хлещет. Остекленевшим взглядом мальчик смотрит на нее. Изуми. Что-то ломается, вырывается с мясом.

«Величие. Убийство. Ради силы»

Неправильно.

Изуми... Ее глаза открыты, и на безумное мгновение Саске думает — она живая! Он трясет ее за плечи, но ее голова безвольно мотается. Он не замечает, как его холодные пальцы тонут в уже остывающей коже на ее шее. Он не может вздохнуть. Потому что она ему лжет. Она не спит. Саске чувствует, как ужин и данго, которое ему купил брат, выходит из него прямо на плечо бездыханной Изуми. Тело сковывает первобытный ужас. И темнота застилает взор.

***

​Звон. ​Не звук. Не мелодия. Просто звон. Высокий, тонкий, как натянутая до предела леска, вибрирующая на грани слышимости. Он был всегда. Он был до первого вдоха и, кажется, останется после последнего. Он — это фон, на котором не существует ничего другого. ​Потолок. ​Белый. Без трещин. Без узоров. Без единого пятна, за которое мог бы зацепиться взгляд. Просто бесконечная, ровная, молочная поверхность. Если смотреть достаточно долго, его границы начинают расплываться, сливаясь с белыми стенами, которые, наверное, где-то есть. Мир — это белый куб. А он — точка в его центре. ​Тяжесть. ​Тело не принадлежит ему. Это просто вес. Свинцовая оболочка, прижатая к чему-то мягкому и одновременно жесткому. Руки лежат по бокам, но он их не чувствует. Ноги где-то там, внизу, но они могли бы принадлежать кому-то другому. Он — сознание, запертое в чужом, неподвижном камне. Попытка пошевелить пальцем не приводит ни к чему. Сигнал уходит из головы и тонет в вязкой пустоте, не достигая цели. ​Бип. ​Пауза. Длиною в вечность. ​Бип. ​Откуда-то справа. Равномерный, безразличный, механический пульс. Он не раздражает. Он просто есть. Как звон. Как белый потолок. Как тяжесть. Часть этого неподвижного мира. Он отмеряет время, но время не движется. Прошла секунда или час? Неизвестно. ​Запах. ​Резкий, чистый, химический. Запах стерильности. Он въедается в ноздри, выжигая все остальные воспоминания о запахах. Нет ни аромата данго, ни запаха дождя, ни запаха волос матери. Только этот безжизненный, медицинский запах. Запах чистоты, доведенной до абсурда. Запах места, где пытаются отменить смерть, больница? ​

​Белый.

Звон.

Бип.

Тяжесть.

​Цикл замыкается и повторяется. Снова и снова. Сознание плавает в этом вязком сиропе из четырех ощущений, не пытаясь вырваться. Здесь нет боли. Нет страха. Нет ничего. Пустота — это покой. ​Но что-то пытается пробиться. ​Красный. ​Цвет вторгается в белую идиллию. Неясное пятно на периферии мысленного взора. Оно пульсирует в такт с далеким «бип». Теплое, липкое, пахнущее медью. ​Сознание отшатывается. Назад, в безопасный белый. Красный — это неправильно. Красный — это боль. Белый — это покой. ​Но красный настойчив. Он просачивается сквозь белый потолок, окрашивая его в алые разводы. Звон в ушах на мгновение меняет тональность, становясь похожим на далекий, сдавленный крик.

​Вспышка.

​Ухмылка. Холодная, чужая, на самом родном лице в мире.

​»…проверить пределы своих возможностей…»

​Сознание снова отступает, прячется. Нет. Не думать. Просто слушать звон. Смотреть в белый. Чувствовать тяжесть. ​Бип… Пауза… Бип… ​Но плотина прорвана. Мысль, первая настоящая, осмысленная мысль, прорезает туман апатии. ​Почему он улыбался? ​Это не было похоже на его улыбку. Итачи улыбался уголками губ, глазами. А та улыбка была восковой. Неподвижной, как у куклы. ​Вторая мысль, острее, чем первая. ​Почему его голос был ровным? ​Там не было ни триумфа, ни ярости, ни безумия. Только монотонная декламация. Как актер, читающий плохую роль. ​И третья, самая страшная. Самая важная. ​Подснежник. Шелест ветра. Тычки в лоб. Тепло рук. Запах дерева. Взгляд Итачи. Вопрос о цветке, который очень дорог. Молчание в ответ. ​А потом — Изуми. Ее тело на земле, утоптанной кровью. Она тоже была «оковами»? Она была «проверкой возможностей»? Она, которую он провожал взглядом, полным тихой любви? ​Не сходится. ​Данные противоречат друг другу. Два набора фактов, которые не могут существовать в одной вселенной. С одной стороны — слова, ухмылка, резня. С другой — молчание, взгляд, тело Изуми. ​Логическая ошибка. Парадокс. ​Звон в ушах резко обрывается. Наступает абсолютная, оглушительная тишина. ​Впервые за долгое, непонятное время мир обретает фокус. Белый потолок перестает быть бесконечным. Он видит на нем едва заметную пылинку. Механический «бип» становится просто звуком аппарата. Тяжесть в теле — просто усталостью и последствием травм. ​Сознание больше не плавает. Оно стоит на твердой почве. И эта почва — один-единственный, холодный как лед вывод. ​Саске медленно, с неимоверным усилием, заставляет мышцы шеи сократиться. Его голова поворачивается на сантиметр в сторону окна, из которого льется серый дневной свет. ​Его губы, сухие и потрескавшиеся, беззвучно формируют слово. Одно слово, которое цепляет лучше потолка и запаха стерильности. Неправильно.